Андреев Леонид Николаевич
На станции

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.46*4  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   Оригинал находится здесь: In Folio: электронная библиотека
  ----------------------------------------------------------------
  
  
   Была ранняя весна, когда я приехал на дачу, и на дорожках еще лежал
  прошлогодний темный лист. Со мною никого не было; я один бродил среди
  пустых дач, отражавших стеклами апрельское солнце, всходил на обширные
  светлые террасы и догадывался, кто будет здесь жить под зелеными шатрами
  берез и дубов. И когда закрывал глаза, мне чудились быстрые веселые шаги,
  молодая песня и звонкий женский смех.
   И часто я ходил на станцию встречать пассажирские поезда. Я никого не
  ждал, и некому было приехать ко мне; но я люблю этих железных гигантов,
  когда они проносятся мимо, покачивая плечами и переваливаясь на рельсах от
  колоссальной тяжести и силы, и уносят куда-то незнакомых мне, но близких
  людей. Они кажутся мне живыми и необыкновенными; в их быстроте я чувствую
  огромность земли и силу человека, и, когда они кричат повелительно и
  свободно, я думаю: так кричат они и в Америке, и в Азии, и в огненной
  Африке.
   Станция была маленькая, с двумя короткими запасными путями, и, когда
  уходил пассажирский поезд, становилось тихо и безлюдно; лес и лучистое
  солнце овладевали низенькой платформой и пустынными путями и заливали их
  тишиной и светом. На запасном пути, под пустым заснувшим вагоном, бродили
  куры, роясь около чугунных колес, и не верилось, глядя на их спокойную,
  кропотливую работу, что есть какая-то Америка, и Азия, и огненная Африка...
  В неделю я узнал всех обитателей уголка и кланялся, как знакомым, сторожам
  в синих блузах и молчаливым стрелочникам с тусклыми лицами и блестящими на
  солнце медными рожками.
   И каждый день я видел на станции жандарма. Это был здоровый и крепкий
  малый, как все они, с широкою спиною, туго обтянутой синим мундиром, с
  огромными руками и молодым лицом, на котором сквозь суровую начальственную
  важность еще проглядывала голубоглазая наивность деревни. Вначале он
  недоверчиво и мрачно обыскивал меня глазами, делал недоступно строгое, без
  послаблений, лицо, и, когда проходил мимо, шпоры его звучали особенно резко
  и красноречиво,- но скоро привык ко мне, как привык он к этим столбам,
  подпирающим крышу платформы, к пустынным путям и заброшенному вагону, под
  которым копошатся куры. В таких тихих уголках привычка создается быстро. И
  когда он перестал замечать меня, я увидел, что этому человеку скучно -
  скучно, как никому в мире. Скучно от надоевшей станции, скучно от
  отсутствия мыслей, скучно от пожирающего силы безделья, скучно от
  исключительности своего положения, где-то в пространстве между недоступным
  ему станционным начальством и недостойными его низшими служащими. Душа его
  жила нарушениями порядка, а на этой крохотной станции никто не нарушал
  порядка, и каждый раз, когда отходил без всяких приключений пассажирский
  поезд, на лице жандарма выражались расстройство и досада обманутого
  человека. Несколько минут в нерешимости он стоял на месте и потом вялою
  походкою шел на другой конец платформы - без определенной цели. Дорогою на
  секунду останавливался перед бабою, ожидавшей поезда; но баба была как
  баба, и, нахмурившись, жандарм следовал дальше. Потом он садился вяло и
  плотно, как разваренный, и чувствовалось, как мягки и вялы под сукном
  мундира его бездеятельные руки, как в мучительной истоме безделья томится
  все его крепкое, созданное для работы тело. Мы скучаем только головою, а он
  скучал весь насквозь, снизу доверху: скучала его фуражка, с бесцельным
  молодечеством сдвинутая набекрень, скучали шпоры и тренькали дисгармонично,
  враздробь, как глухие. Потом он начинал зевать. Как он зевал! Рот его
  кривился, раздираясь от одного уха до другого, ширился, рос, поглощал все
  лицо; казалось, еще секунда - ив это растущее отверстие можно будет
  рассмотреть самые внутренности его, набитые кашей и жирными щами. Как он
  зевал!
   С поспешностью я уходил, но долго еще подлая зевота сводила мои скулы,
  и в слезящихся глазах ломались и прыгали деревья.
   Однажды с почтового поезда сняли безбилетного пассажира, и это было
  праздником для скучающего жандарма. Он подтянулся, шпоры звякнули отчетливо
  и свирепо, лицо стало сосредоточенно и зло,- но счастье было
  непродолжительно. Пассажир заплатил деньги и торопливо, ругаясь, вернулся в
  вагон, а сзади растерянно и жалко тренькали металлические кружки, и над
  ними расслабленно колыхалось обессилевшее тело.
   И порою, когда жандарм начинал зевать, мне становилось за кого-то
  страшно.
   Уже несколько дней около станции возились рабочие, расчищая место, а,
  когда я вернулся из города, пробыв там два дня, каменщики клали третий ряд
  кирпича: для станции воздвигалось новое, каменное здание. Каменщиков было
  много, они работали быстро и ловко, и было радостно и странно смотреть, как
  вырастала из земли прямая и стройная стена. Залив цементом один ряд, они
  устилали следующий, подгоняя кирпичи по размеру, кладя их то широким, то
  узким боком, отсекая углы, примериваясь. Они размышляли, и ход их мыслей
  был ясен, ясна и их задача,- и это делало их работу интересною и приятною
  для глаза. Я с удовольствием смотрел на них, когда рядом прозвучал
  начальственный голос:
   - Слушай, ты! Как тебя! Не тот кладешь!
   Это говорил жандарм. Перегнувшись через металлическую решетку, которая
  отделяла асфальтовую платформу от работающих, он показывал пальцем на
  кирпич и настаивал:
   - Тебе говорю! Борода! Вон тот положь. Видишь - половинка.
   Каменщик с бородою, местами белевшей от извести, молча обернулся,-
  лицо жандарма было строго и внушительно,- молча последовал глазами за его
  пальцем, взял кирпич, примерил - и молча положил назад. Жандарм строго
  взглянул на меня и отошел прочь, но соблазн интересной работы был сильнее
  приличий: сделав два круга по платформе, он снова остановился против
  работающих в несколько небрежной и презрительной позе. Но на лице его не
  было скуки.
   Я пошел в лес, а, когда возвращался назад через станцию, был час дня,-
  рабочие отдыхали, и было безлюдно, как всегда. Но у начатой стены кто-то
  копошился, и это был жандарм. Он брал кирпичи и докладывал пятый
  неоконченный ряд. Мне видна была только его широкая обтянутая спина, но в
  ней чувствовалось напряженное размышление и нерешительность. Очевидно,
  работа была сложнее, чем он думал; обманывал его и непривычный глаз, и он
  откидывался назад, качал головою и нагибался за новым кирпичом, стуча
  опустившейся шашкой. Раз он поднял палец вверх,- классический жест
  человека, нашедшего решение задачи, вероятно, употребленный еще Архимедом,-
  и спина его выпрямилась самоувереннее и тверже. Но сейчас же съежилась
  опять в сознании неприличности взятой работы. Было во всей его рослой
  фигуре что-то притаившееся, как у детей, когда они боятся, что их поймают.
   Я неосторожно чиркнул спичкой, закуривая папиросу, и жандарм испуганно
  обернулся. Секунду он растерянно смотрел на меня, и внезапно молодое лицо
  его осветилось слегка просительной, доверчивой и ласковой улыбкой. Но уже в
  следующее мгновение оно стало недоступно и строго, и рука потянулась к
  жиденьким усам, но в ней, в этой самой руке, еще лежал злополучный кирпич.
  И я видел, как мучительно стыдно ему и кирпича этого и своей невольной
  предательской улыбки. Вероятно, он не умел краснеть - иначе он покраснел
  бы, как кирпич, который продолжал беспомощно лежать в его руке.
   Стену возвели до половины, и уже не видно, что делают на своих
  подмостках ловкие каменщики. И опять мается по платформе и зевает жандарм,
  и, когда, отвернувшись, проходит мимо меня, я чувствую, что ему стыдно,- он
  меня ненавидит. А я гляжу на его сильные руки, вяло болтающиеся в рукавах,
  на его нестройно брякающие шпоры и повисшую шашку - и мне все кажется, что
  это не настоящее, что в ножнах совсем нет шашки, которой можно зарубить, а
  в кобуре нет револьвера, которым можно насмерть застрелить человека. И
  самый мундир его - тоже не настоящее, а так, нарочно, какой-то странный
  маскарад среди белого дня, пред апрельским правдивым солнцем, среди простых
  работающих людей и хлопотливых кур, собирающих зерна под заснувшим вагоном.
   Но порою... порою мне становится за кого-то страшно. Уж очень он
  скучает...
  
  
  
  
   В упомянутом оригинале указан неверный источник:
   Андреев Л. Повести и рассказы в 2-х томах. - М.: Худож. лит., 1971.
  
  
   Комментарий.
  
   Впервые - в сборнике "Итоги". М., издание газеты "Курьер", 1903.
  Рассказ перепечатывался многими газетами и выпущен отдельным изданием
  "Донской речью" (Ростов-на-Дону, 1904 г.)
   "На этот раз, - писал рецензент, - автор занят не вопросами личной
  психологии, а переходит в область общественной сатиры. Его герой,
  блюститель порядка, скучающий в глуши, достоин пера Щедрина-Салтыкова"
  ("Новое обозрение", 1904, Љ 6570, 18 января).
   Андреев сообщил в Петербург К. П. Пятницкому до 25 декабря 1903 г.:
  "Второго еду в Орел читать на студенческом вечере. Хотел прочесть "На
  станции", но губернатор строжайше воспретил" (АГ. П-ка "Зн", 2 - 4 - 49).
  Вечер в пользу студентов-орловцев Московского университета состоялся в Орле
  2 января. Андреев читал отрывки из своих произведений. "Благодаря участию
  на вечере Андреева сбор превзошел всякие ожидания" ("Орловский вестник",
  1904, Љ 4, 4 января).
   Взявшись за редактирование сборника Общества взаимного
  вспомоществования учителям и учительницам. Нижегородской губернии, М.
  Горький расширил состав его авторов. В письме Андрееву от 4 октября 1904 г.
  М. Горький просил его дать для сборника уже опубликованный рассказ
  "Жандарм" ("На станции"). См. ЛН, т. 72, с. 227. В 1905 г. "Нижегородский
  сборник" двумя изданиями вышел в "Знании" (СПб.). Андреев поместил в нем
  свои новые произведения.
  
  
  
  
  
  

Оценка: 6.46*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru