Андреев Леонид Николаевич
Предстояла кража

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.40*47  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  ---------------------------------------------------------------
   OCR: Максим Бычков
  ---------------------------------------------------------------
  
  
   Предстояла крупная кража, а быть может, убийство. Нынче ночью
  предстояла она - и скоро нужно было идти к товарищу, а не ждать в
  бездействии дома и не оставаться одному. Когда человек один и бездействует,
  то все пугает его и злорадно смеется над ним темным и глухим смехом.
   Его пугает мышь. Она таинственно скребется под полом и не хочет
  молчать, хотя над головой ее стучат палкой так сильно, что страшно
  становится самому. И на секунду она замирает, но когда успокоенный человек
  ложится, она внезапно появляется под кроватью и пилит доски так
  громко-громко, что могут услышать на улице и прийти и спросить. Его пугает
  собака, которая резко звякает на дворе своей цепью и встречает каких-то
  людей; и потом они, собака и какие-то люди, долго молчат и что-то делают; их
  шагов не слышно, но они приближаются к двери, и чья-то рука берется за
  скобку. Берется и держит, не отворяя.
   Его страшит весь старый и прогнивший дом, как будто вместе с
  долголетней жизнью среди стонущих, плачущих, от гнева скрежещущих зубами
  людей к нему пришла способность говорить и делать неопределенные и страшные
  угрозы. Из мрака его кривых углов что-то упорно смотрит, а когда поднести
  лампу, он бесшумно прыгает назад и становится высокой черной тенью, которая
  качается и смеется, такая страшная на круглых бревнах стены. По низким
  потолкам его кто-то ходит тяжелыми стопами; шагов его почти не слышно, но
  доски гнутся, а в пазы сыплется мелкая пыль. Она не может сыпаться, если нет
  никого на темном чердаке и никто не ходит и не ищет чего-то. А она сыплется,
  и паутина, черная от копоти, дрожит и извивается. К маленьким окнам его
  жадно присасывается молчаливая и обманчивая тьма, и кто знает? - быть может,
  оттуда с зловещим спокойствием невидимок глядят тусклые лица и друг другу
  показывают на него:
   - Смотрите! Смотрите! Смотрите на него!
   Когда человек один, его пугают даже люди, которых он давно знает. Вот
  они пришли, и человек был рад им; он весело смеялся и спокойно глядел на
  углы, в которых кто-то прятался, на потолок, по которому кто-то ходил теперь
  никого уже нет, и доски не гнутся, и не сыплется больше тонкая пыль. Но люди
  говорят слишком много и слишком, громко. Они кричат, как будто он глухой, и
  в крике теряются слова и их смысл; они кричат так обильно и громко, что крик
  их становится тишиной, и слова их делаются молчанием. И слишком много
  смотрят они. У них знакомые лица, но глаза их чужие и странные и живут
  отдельно от лица и его улыбки. Как будто в глазные щели старых,
  приглядевшихся лиц смотрит кто-то новый, чужой, все понимающий и страшно
  хитрый.
   И человек, которому предстояла крупная кража, а быть может, убийство,
  вышел из старого покосившегося дома. Вышел и облегченно вздохнул.
   Но и улица - безмолвная и молчаливая улица окраин, где строгий и чистый
  снег полей борется с шумным городом и властно вторгается в него немыми и
  белыми потоками - пугает человека, когда он один. Уже ночь, но тьмы нет,
  чтобы скрыть человека. Она собирается где-то далеко, впереди и сзади и в
  темных домах с закрытыми ставнями, и прячет всех других людей, - а перед ним
  она отступает, и все время он идет в светлом кругу, такой обособленный и
  всем видимый, как будто поднят он высоко на широкой и белой ладони. И в
  каждом доме, мимо которого движется его сгорбленная фигура, есть двери, и
  все они смотрят так сторожко и напряженно, как будто за каждой из них стоит
  готовый выскочить человек. А за заборами, за длинными заборами, расстилается
  невидимое пространство: там сады и огороды, и там никто не может быть в эту
  холодную зимнюю ночь, - но если бы кто-нибудь притаился с той стороны и в
  темную щель глядел бы на него чужими и хитрыми глазами, он не мог бы
  догадаться о его присутствии. И от этого он перебрался на средину улицы и
  шел по ней, обособленный и всем видимый, а отовсюду провожали его глазами
  сады, заборы и дома.
   Так вышел человек на замерзшую реку. Дома, полные людей, остались за
  пределами светлого круга, и только поле и только небо холодными светлыми
  очами глядели друг на друга. Но было неподвижно поле, а все небо быстро
  бежало куда-то, и мутный, побелевший месяц стремительно падал в пустоту
  бездонного пространства. И ни дыхания, ни шороха, ни тревожной тени на снегу
  - хорошо и просторно стало кругом. Человек расправил плечи, широко и злобно
  взглянул на оставленную улицу и остановился.
   - Покурим! - сказал он громко, и хрипло, и спичка слегка осветила
  широкую черную бороду.
   И тут же выпала из вздрогнувшей руки, так как на слова его пришел ответ
  - странный и неожиданный ответ среди этого мертвого простора и ночи. Нельзя
  было понять: голос это или стон, далеко он или близко, угрожает он или зовет
  на помощь. Что-то прозвучало и замерло.
   Долго ждал напуганный человек, но звук не повторялся. И, еще подождав,
  он еще спросил:
   - Кто тут?
   И так неожидан и изумительно прост был ответ, что человек рассмеялся и
  бессмысленно выругался: то щенок визжал - самый обыкновенный и, должно быть,
  очень еще маленький щенок. Это видно было по его голосу - слабенькому,
  жалобному и полному той странной уверенности, что его должны услышать и
  пожалеть, какая звучит всегда в плаче очень маленьких и ничего не понимающих
  детей. Маленький щенок среди снежного простора ночи. Маленький, простой
  щенок, когда все было так необыкновенно и жутко, и весь мир тысячью открытых
  очей следил за человеком. И человек вернулся на тихий зов.
   На утоптанном снегу дальней тропинки, беспомощно откинув задние лапки и
  опираясь на передние, сидел черненький щенок и весь дрожал. Дрожали лапки,
  на которые он опирался, дрожал маленький черный носик, и закругленный кончик
  хвоста отбивал по снегу ласково-жалобную дробь. Он давно замерзал,
  заблудившись в беспредельной пустыне, многих уверенно звал на помощь, но они
  оглядывались и проходили мимо. А теперь над ним остановился человек.
   "А ведь это, кажется, наш щенок!" - подумал человек, приглядываясь.
   Он смутно помнил что-то крошечное, черное, вертлявое; оно громко
  стучало лапками, путалось под ногами и тоже визжало. И люди занимались им,
  делали с ним что-то смешное и ласковое, и кто-то однажды сказал ему:
   - Погляди, какой Тютька потешный.
   Он не помнит, поглядел он или нет; быть может, никто и не говорил ему
  этих слов; быть может, и щенка никакого у них в доме не было, а это
  воспоминание пришло откуда-то издалека, из той неопределенной глубины
  прошлого, где много солнца, красивых и странных звуков и где все путается.
   - Эй! Тютька! - позвал он. - Ты зачем попал сюда, собачий сын?
   Щенок не повернул головки и не завизжал: он глядел куда-то в сторону и
  весь безнадежно и терпеливо дрожал. Самый обыкновенный и дрянной был этот
  щенок, а человек так постыдно испугался его и сам чуть-чуть не задрожал. А
  ему еще предстоит крупная кража и, может быть, убийство.
   - Пошел! - крикнул человек грозно. - Пошел домой, дрянь!
   Щенок как будто не слыхал; он глядел в сторону и дрожал все той же
  настойчивой и мучительной дрожью, на которую холодно было смотреть. И
  человек серьезно рассердился.
   - Пошел! Тебе говорят! - закричал он. - Пошел домой, дрянь, поганыш,
  собачий сын, а то я тебе голову размозжу. По-о-шел!
   Щенок глядел в сторону и как будто не слыхал этих страшных слов,
  которых испугался бы всякий, или не придавал им никакого значения. И то, что
  он так равнодушно и невнимательно принимал сердитые и страшные слова,
  наполнило человека чувством злобы и злобу его сделало бессильной.
   - Ну, и подыхай тут, собака! - сказал он и решительно пошел вперед.
   И тогда щенок завизжал - жалобно, как погибающий, и уверенно, что его
  должны услышать, как ребенок.
   - Ага, завизжал! - с злобной радостью сказал человек и так же быстро
  пошел назад, и когда подошел - щенок сидел молча и дрожал.
   - Ты пойдешь или нет? - спросил человек и не получил ответа.
   И вторично спросил то же и вторично не получил ответа.
   И тогда началась странная и нелепая борьба большого и сильного человека
  с замирающим животным. Человек прогонял его домой, сердился, кричал, топал
  огромными ногами, а щенок глядел в сторону, покорно дрожал от холода и
  страха и не двигался с места. Человек притворно пошел назад к дому и ласково
  чмокал губами, чтобы щенок побежал за ним, но тот сидел и дрожал, а когда
  человек отошел далеко, стал настойчиво и жалобно визжать. Вернувшись,
  человек ударил его ногой: щенок перевернулся, испуганно взвизгнул и опять
  сел, опираясь на лапки, и задрожал. Что-то непонятное, раздражающее и
  безвыходное вставало перед человеком. Он забыл о товарище, который ждал его,
  и обо всем том далеком, что будет сегодня ночью, - и всей раздраженной
  мыслью отдавался глупому щенку. Не мог он помириться с тем, как щенок не
  понимает слов, не понимает необходимости скорей бежать к дому.
   С яростью человек поднял его за кожу на затылке и так отнес на десять
  шагов ближе к дому. Там он осторожно положил его на снег и приказал:
   - Пошел! Пошел домой!
   И, не оглядываясь, зашагал к городу. Через сотню шагов он в раздумье
  остановился и поглядел назад. Ничего не было ни видно, ни слышно - широко и
  просторно было на замерзшей речной глади. И осторожно, подкрадываясь,
  человек вернулся к тому месту, где оставил щенка, - и с отчаянием выругался
  длинным и печальным ругательством: на том же месте, где его поставили, ни на
  пядь ближе или дальше, сидел щенок и покорно дрожал. Человек наклонился к
  нему ближе и увидел маленькие круглые глазки, подернутые слезами, и мокрый
  жалкий носик. И все это покорно и безнадежно дрожало..,
   - Да пойдешь ты? Убью на месте! - закричал он и замахнулся кулаком.
   Собрав в глаза всю силу своей злобы и раздражения, свирепо округлив их,
  он секунду пристально глядел на щенка и рычал, чтобы напугать. И щенок
  глядел в сторону своими заплаканными глазками и дрожал.
   - Ну, что мне с тобой делать? Что? - с горечью спросил человек.
   И, сидя на корточках, он бранил его и жаловался, что не знает, как
  быть; говорил о товарище, о деле, которое предстоит им ночью, и грозил щенку
  скорой и страшной смертью.
   И щенок глядел в сторону и молча дрожал.
   - А, дурак, пробковая голова! - с отчаянием крикнул человек; как что-то
  противное, убийственно ненавидимое, подхватил маленькое тельце, дал ему два
  сильных шлепка и понес к дому.
   И диким хохотом разразились, встречая его, дома, заборы и сады. Глухо и
  темно гоготали застывшие сады, и огороды, сметливо и коварно хихикали
  освещенные окна и всем холодом своих промерзших бревен, всем таинственным и
  грозным нутром своим сурово смеялись молчаливые и темные дома:
   - Смотрите! Смотрите! Вот идет человек, которому предстоит убийство, и
  несет щенка. Смотрите! Смотрите на него!
   И совестно и страшно стало человеку. Дымным облаком окутывали его злоба
  и страх, и что-то новое, странное, чего никогда еще не испытывал он в своей
  отверженной и мучительной жизни вора: какое-то удивительное бессилие,
  какая-то внутренняя слабость, когда крепки мышцы и злобой сводится сильная
  рука, а сердце мягко и бессильно. Он ненавидел щенка - и осторожно нес его
  злобными руками, так бережно и осторожно, как будто была это великая
  драгоценность, дарованная ему прихотливой судьбой. И сурово оправдывался он:
   - Что же я с ним поделаю, если он не идет. Ведь нельзя же, на самом
  деле!
   А безмолвный хохот все рос и сонмом озлобленных лиц окружал человека,
  которому нынче предстояло убийство и который нес паршивого черненького
  щенка. Теперь не одни дома и сады смеялись над ним, смеялись и все люди,
  каких он знал в жизни, смеялись все кражи и насилия, какие он совершал, все
  тюрьмы, побои и издевательства, какие претерпело его старое, жилистое тело.
   - Смотрите! Смотрите! Ему красть, а он несет щенка! Ему нынче красть, а
  он опоздает с паршивым маленьким щенком. Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Старый дурак!
  Смотрите! Смотрите на него!
   И все быстрее он шел. Подавшись вперед всем туловищем, наклонив голову,
  как бык, готовый бодаться, он точно пробивался сквозь невидимые ряды
  невидимых врагов и, как знамя, нес перед собой таинственные и могущественные
  слова:
   - Да ведь нельзя же, на самом деле! Нельзя!
   И все тише, все глуше становился потаенный смех невидимых врагов, и
  реже стали их тесные ряды. Быть может, оттого случилось это, что пушистым
  снегом рассыпались тучи и белым колеблющимся мостом соединили небо с землей.
  И медленнее пошел успокоенный человек, а в злобных руках его оживал
  полузамерзший черненький щенок. Куда-то далеко, в самую глубину маленького
  тела загнал мороз нежную теплоту жизни - и теперь она выходила оттуда
  пробуждающаяся, яркая, странно-прекрасная в своей непостижимой тайне - такая
  же прекрасная, как зарождение света и огня среди глубокой тьмы и ненастья.
  
  
  
  Комментарии:
  
  "Предстояла кража"
  
  Впервые с подзаголовком "Эскиз" - в газете "Курьер", 1902, 25 декабря, Љ 356.
  
  
  

Оценка: 6.40*47  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru