Андреев Леонид Николаевич
Книга

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.83*6  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   Оригинал находится здесь: In Folio: электронная библиотека
  ----------------------------------------------------------------
  
  
  
  

    I

  
   Доктор приложил трубку к голой груди больного и стал слушать: большое,
  непомерно разросшееся сердце неровно и глухо колотилось о ребра,
  всхлипывало, как бы плача, и скрипело. И это была такая полная и зловещая
  картина близкой смерти, что доктор подумал: "Однако!", а вслух сказал:
   - Вы должны избегать волнений. Вы занимаетесь, вероятно, каким-нибудь
  изнурительным трудом?
   - Я писатель, - ответил больной и улыбнулся. - Скажите, это опасно?
   Доктор приподнял плечо и развел руками.
   - Опасно, как и всякая болезнь... Лет еще пятнадцать - двадцать
  проживете. Вам этого хватит? - пошутил он и, с уважением к литературе,
  помог больному надеть рубашку. Когда рубашка была надета, лицо писателя
  стало слегка синеватым, и нельзя было понять, молод он или уже совсем
  старик. Губы его продолжали улыбаться ласково и недоверчиво.
   - Благодарю на добром слове,-сказал он.
   Виновато отведя глаза от доктора, он долго искал глазами, куда
  положить деньги за визит, и, наконец, нашел: на письменном столе, между
  чернильницей и бочонком для ручек, было уютное, скромное местечко. И туда
  положил он трехрублевую зелененькую бумажку, старую, выцветшую,
  взлохматившуюся бумажку.
   "Теперь их новых, кажется, не делают",-подумал доктор про зелененькую
  бумажку и почему-то грустно покачал головой.
   Через пять минут доктор выслушивал следующего, а писатель шел по
  улице, щурился от весеннего солнца и думал: почему все рыжие люди весною
  ходят по теневой стороне, а летом, когда жарко, по солнечной? Доктор тоже
  рыжий. Если бы он сказал пять или десять лет, а то двадцать - значит, я
  умру скоро. Немного страшно. Даже очень страшно, но...
   Он заглянул к себе в сердце и счастливо улыбнулся. Как светит солнце!
  Как будто оно молодое, и ему хочется смеяться и сойти на землю.
  
  
  
  

    II

  
   Рукопись была толстая; листов в ней было много; по каждому листу шли
  маленькие убористые строчки, и каждая из них была частицею души писателя.
  Костлявою рукою он благоговейно перебирал страницы, и белый отсвет от
  бумаги падал на его лицо, как сияние, а возле на коленях стояла жена,
  беззвучно целовала другую костлявую и тонкую руку и плакала.
   - Не плачь, родная, - просил он, - плакать не нужно, плакать не о чем.
   - Твое сердце... И я останусь одна во всем мире. Одна, о боже!
   Писатель погладил рукою склонившуюся к его коленям голову и сказал:
   - Смотри.
   Слезы мешали глядеть ей, и частые строки рукописи двигались волнами,
  ломались и расплывались в ее глазах.
   - Смотри!-повторил он.-Вот мое сердце. И оно навсегда останется с
  тобою.
   Это было так жалко, когда умирающий человек думал жить в своей книге,
  что еще чаще и крупнее стали слезы его жены. Ей нужно было живое сердце, а
  не мертвая книга, которую читают все: чужие, равнодушные и нелюбящие.
  
  
  
  

    III

  
   Книгу стали печатать. Называлась она "В защиту обездоленных".
   Наборщики разорвали рукопись по клочкам, и каждый набирал только свой
  клочок, который начинался иногда с половины слова и не имел смысла. Так, в
  слове "любовь" - "лю" осталось у одного, а "бовь" досталось другому, но это
  не имело значения, так как они никогда не читали того, что набирают.
   - Чтоб ему пусто было, этому писаке! Вот анафемский почерк! -сказал
  один и, морщась от гнева и нетерпения, закрыл глаза рукою. Пальцы руки были
  черны от свинцовой пыли, на молодом лице лежали темные свинцовые тени, и
  когда рабочий отхаркнулся и плюнул, слюна его была окрашена в тот же темный
  и мертвенный цвет.
   Другой наборщик, тоже молодой-тут старых не было - вылавливал с
  быстротою и ловкостью обезьяны нужные буквы и тихонько пел:
   Эх, судьба ли моя черная,
   Ты как ноша мне чугунная...
   Дальше слов песни он не знал, и мотив у него был свой: однообразный и
  бесхитростно печальный, как шорох ветра в осенней листве.
   Остальные молчали, кашляли и выплевывали темную слюну. Над каждым
  горела электрическая лампочка, а там дальше, за стеною из проволочной
  сетки, вырисовывались темные силуэты отдыхающих машин. Они выжидательно
  вытягивали узловатые черные руки и тяжелыми, угрюмыми массами давили
  асфальтовый пол. Их было много, и пугливо прижималась к ним молчаливая
  тьма, полная скрытой энергии, затаенного говора и силы.
  
  
  
  

    IV

  
   Книги пестрыми рядами стояли на полках, и за ними не видно было стен;
  книги высокими грудами лежали на полу; и позади магазина, в двух темных
  комнатах, лежали все книги, книги. И казалось, что безмолвно содрогается и
  рвется наружу скованная ими человеческая мысль, и никогда не было в этом
  царстве книг настоящей тишины и настоящего покоя.
   Седобородый господин с благородным выражением лица почтительно говорил
  с кем-то по телефону, шепотом выругался: "идиоты", и крикнул:
   - Мишка!-и, когда мальчик вошел, сделал лицо неблагородным и свирепым
  и погрозил пальцем. - Тебе сколько раз кричать? Мерзавец!
   Мальчик испуганно моргал глазами, и седобородый господин успокоился.
  Ногой и рукой он выдвинул тяжелую связку книг, хотел поднять ее одною рукою
  - но сразу не мог и кинул ее обратно на пол.
   - Вот отнеси к Егору Ивановичу.
   Мальчик взял обеими руками за связку и не поднял.
   - Живо! - крикнул господин.
   Мальчик поднял и понес.
  
  
  
  

    V

  
   На тротуаре Мишка толкал прохожих, и его погнали на середину улицы,
  где снег был коричневый и вязкий, как песок. Тяжелая кипа давила ему спину,
  и он шатался; извозчики кричали на него, и когда он вспомнил, сколько ему
  еще идти, он испугался и подумал, что сейчас умрет. Он спустил связку с
  плеч и, глядя на нее, заплакал.
   - Ты чего плачешь?-спросил прохожий.
   Мишка плакал. Скоро собралась толпа, пришел сердитый городовой с
  саблей и пистолетом, взял Мишку и книги и все вместе повез на извозчике в
  участок.
   - Что там?-спросил дежурный околоточный надзиратель, отрываясь от
  бумаги, которую он составлял.
   - Неподсильная ноша, ваше благородие, - ответил сердитый городовой и
  ткнул Мишку вперед.
   Околоточный вытянул вверх одну руку, так что сустав хрустнул, и потом
  другую; потом поочередно вытянул ноги в широких лакированных сапогах. Глядя
  боком. сверху вниз, на мальчика, он выбросил ряд вопросов:
   - Кто? Откуда? Звание? По какому делу?
   И Мишка дал ряд ответов:
   - Мишка. Крестьянин. Двенадцать лет. Хозяин послал.
   Околоточный подошел к связке, все еще потягиваясь на ходу, отставляя
  ноги назад и выпячивая грудь, густо вздохнул и слегка приподнял книги.
   - Ого! - сказал он с удовольствием.
   Оберточная бумага на краю оборвалась, околоточный отогнул ее и прочел
  заглавие: "В защиту обездоленных".
   - Ну-ка, ты,- позвал он Мишку пальцем.- Прочти.
   Мишка моргнул глазами и ответил:
   - Я неграмотный.
   Околоточный засмеялся:
   - Ха-ха-ха!
   Пришел небритый паспортист, дыхнул на Мишку водкой и луком и тоже
  засмеялся:
   - Ха-ха-ха!
   А потом составили протокол, и Мишка поставил под ним крестик.
   1901 г.
  
  
   Источник. Андреев Л. Повести и рассказы в 2-х томах. - М.: Худож.
  лит., 1971.
  
  
  
  
  

    Комментарий

  
   Впервые - в сб. "Помощь", СПб., 1903 (второе, дополненное издание
  литературно-художественного сб. "Помощь евреям, пострадавшим от неурожая".
  СПб., 1901).
   Андреев-фельетонист часто писал в "Курьере" о жестокой эксплуатации
  "хозяевами" детского труда. Так, в фельетоне "Москва. Мелочи жизни"
  ("Курьер", 1900, Љ 342, 10 декабря) он написал о подростке-разносчике,
  который тащил по улице непомерный по тяжести груз. Возможно, этот эпизод и
  припомнился Андрееву в рассказе "Книга". Между 10 и 17 декабря 1901 г.
  Андреев попросил в письме М. Горького: "Можно украсть у тебя для маленького
  рассказика:
  
   Эх! ты судьба ли моя черная,
   Ты как ноша мне чугунная?"
   (ЛН, т. 72, с. 118)
  
   М. Горький ответил 23 декабря 1901 г.: "Бери у меня "судьбу" и всё,
  что тебе угодно" (там же, с. 122). Речь шла о русской народной песне
  "Седина ль моя сединушка...", использованной М. Горьким в повести "Трое",
  печатавшейся в 1900 г. в журнале "Жизнь".
   Рассказ "Книга" предназначался Андреевым для "Журнала для всех", но
  рукопись его затерялась в бумагах Андреева после произведенного у него на
  квартире по предписанию московского оберполицеймейстера в ночь на 31 января
  1902 г. обыска. Причиной обыска была связь Андреева с членами нелегального
  студенческого исполнительного комитета Московского университета (см. письма
  Андреева В. С. Миролюбову от 8 февраля и 24 марта 1902 г. (ЛА, с. 93).
  
  
  
  
  
  

Оценка: 7.83*6  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru