Андреев Леонид Николаевич
Город

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.74*10  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   Оригинал находится здесь: Библиотека. Леонид Андреев.
  ----------------------------------------------------------------
  
  
   Это был огромный город, в котором жили они: чиновник коммерческого
  банка Петров и тот, другой, без имени и фамилии.
   Встречались они раз в год - на Пасху, когда оба делали визит в один и
  тот же дом господ Василевских. Петров делал визиты и на Рождество, но,
  вероятно, тот, другой, с которым он встречался, приезжал на Рождество не в
  те часы, и они не видели друг друга. Первые два-три раза Петров не замечал
  его среди других гостей, но на четвертый год лицо его показалось ему уже
  знакомым, и они поздоровались с улыбкой,- а на пятый год Петров предложил
  ему чокнуться.
   - За ваше здоровье!- сказал он приветливо и протянул рюмку.
   - За ваше здоровье!- ответил, улыбаясь, тот и протянул свою рюмку.
   Но имени его Петров не подумал узнать, а когда вышел на улицу, то
  совсем забыл о его существовании и весь год не вспоминал о нем. Каждый день
  он ходил в банк, где служил уже десять лет, зимой изредка бывал в театре, а
  летом ездил к знакомым на дачу, и два раза был болен инфлуэнцой - второй
  раз перед самой Пасхой. И, уже всходя по лестнице к Василевским, во фраке и
  с складным цилиндром под мышкой, он вспомнил, что увидит там того, другого,
  и очень удивился, что совсем не может представить себе его лица и фигуры.
  Сам Петров был низенького роста, немного сутулый, так что многие принимали
  его за горбатого, и глаза у него были большие и черные, с желтоватыми
  белками. В остальном он не отличался от всех других, которые два раза в год
  бывали с визитом у господ Василевских, и когда они забывали его фамилию, то
  называли его просто "горбатенький".
   Тот, другой, был уже там и собирался уезжать, но, увидев Петрова,
  улыбнулся приветливо и остался. Он тоже был во фраке и тоже с складным
  цилиндром, и больше ничего не успел рассмотреть Петров, так как занялся
  разговором, едой и чаем. Но выходили они вместе, помогали друг другу
  одеваться, как друзья; вежливо уступали дорогу и оба дали швейцару по
  полтиннику. На улице они немного остановились, и тот, другой, сказал:
   - Дань! Ничего не поделаешь.
   - Ничего не поделаешь,- ответил Петров,- дань!
   И так как говорить было больше не о чем, они ласково улыбнулись, и
  Петров спросил:
   - Вам куда?
   - Мне налево. А вам?
   - Мне направо.
   На извозчике Петров вспомнил, что он опять не успел ни спросить об
  имени, ни рассмотреть его. Он обернулся: взад и вперед двигались экипажи,-
  тротуары чернели от идущего народа, и в этой сплошной движущейся массе
  того, другого, нельзя было найти, как нельзя найти песчинку среди других
  песчинок. И опять Петров забыл его и весь год не вспоминал.
   Жил он много лет в одних и тех же меблированных комнатах, и там его
  очень не любили, так как он был угрюм и раздражителен, и тоже называли
  "горбачом". Он часто сидел у себя в номере один и неизвестно, что делал,
  потому что ни книжку, ни письмо коридорный Федот не считал за дело. По
  ночам Петров иногда выходил гулять, и швейцар Иван не понимал этих
  прогулок, так как возвращался Петров всегда трезвый и всегда один - без
  женщины.
   А Петров ходил гулять ночью потому, что очень боялся города, в котором
  жил, и больше всего боялся его днем, когда улицы полны народа.
   Город был громаден и многолюден, и было в этом многолюдии и
  громадности что-то упорное, непобедимое и равнодушно-жестокое. Колоссальной
  тяжестью своих каменных раздутых домов он давил землю, на которой стоял, и
  улицы между домами были узкие, кривые и глубокие, как трещины в скале. И
  казалось, что все они охвачены паническим страхом и от центра стараются
  выбежать на открытое поле, но не могут найти дороги, и путаются, и
  клубятся, как змеи, и перерезают друг друга, и в безнадежном отчаянии
  устремляются назад. Можно было по целым часам ходить по этим улицам,
  изломанным, задохнувшимся, замершим в страшной судороге, и все не выйти из
  линии толстых каменных домов. Высокие и низкие, то краснеющие холодной и
  жидкой кровью свежего кирпича, то окрашенные темной и светлой краской, они
  с непоколебимой твердостью стояли по сторонам, равнодушно встречали и
  провожали, теснились густой толпой и впереди и сзади, теряли физиономию и
  делались похожи один на другой - и идущему человеку становилось страшно:
  будто он замер неподвижно на одном месте, а дома идут мимо него бесконечной
  и грозной вереницей.
   Однажды Петров шел спокойно по улице - и вдруг почувствовал, какая
  толща каменных домов отделяет его от широкого, свободного поля, где легко
  дышит под солнцем свободная земля и далеко окрест видит человеческий глаз.
  И ему почудилось, что он задыхается и слепнет, и захотелось бежать, чтобы
  вырваться из каменных объятий,- и было страшно подумать, что, как бы скоро
  он ни бежал, его будут провожать по сторонам все дома, дома, и он успеет
  задохнуться, прежде чем выбежать за город. Петров спрятался в первый
  ресторан, какой попался ему по дороге, но и там ему долго еще казалось, что
  он задыхается, и он пил холодную воду и протирал платком глаза.
   Но всего ужаснее было то, что во всех домах жили люди. Их было
  множество, и все они были незнакомые и чужие, и все они жили своей
  собственной, скрытой для глаз жизнью, непрерывно рождались и умирали,- и не
  было начала и конца этому потоку. Когда Петров шел на службу или гулять, он
  видел уже знакомые и приглядевшиеся дома, и все представлялось ему знакомым
  и простым; но стоило, хотя бы на миг, остановить внимание на каком-нибудь
  лице - и все резко и грозно менялось. С чувством страха и бессилия Петров
  вглядывался во все лица и понимал, что видит их первый раз, что вчера он
  видел других людей, а завтра увидит третьих, и так всегда, каждый день,
  каждую минуту он видит новые и незнакомые лица. Вон толстый господин, на
  которого глядел Петров, скрылся за углом - и никогда больше Петров не
  увидит его. Никогда. И если захочет найти его, то может искать всю жизнь и
  не найдет.
   И Петров боялся огромного, равнодушного города. В этот год у Петрова
  опять была инфлуэнца, очень сильная, с осложнением, и очень часто являлся
  насморк. Кроме того, доктор нашел у него катар желудка, и когда наступила
  новая Пасха и Петров поехал к господам Василевским, он думал дорогой о том,
  что он будет там есть. И, увидев того, другого, обрадовался и сообщил ему:
   - А у меня, батенька, катар.
   Тот, другой, с жалостью покачал головой и ответил:
   - Скажите пожалуйста!
   И опять Петров не узнал, как его зовут, но начал считать его хорошим
  своим знакомым и с приятным чувством вспоминал о нем. "Тот",- называл он
  его, но когда хотел вспомнить его лицо, то ему представлялись только фрак,
  белый жилет и улыбка, и так как лицо совсем не вспоминалось, то выходило,
  будто улыбаются фрак и жилет. Летом Петров очень часто ездил на одну дачу,
  носил красный галстук, фабрил усики и говорил Федоту, что с осени переедет
  на другую квартиру, а потом перестал ездить на дачу и на целый месяц запил.
  Пил он нелепо, со слезами и скандалами: раз выбил у себя в номере стекло, а
  другой раз напугал какую-то даму - вошел к ней вечером в номер, стал на
  колени и предложил быть его женой. Незнакомая дама была проститутка и
  сперва внимательно слушала его и даже смеялась, но, когда он заговорил о
  своем одиночестве и заплакал, приняла его за сумасшедшего и начала визжать
  от страха. Петрова вывели; он упирался, дергал Федота за волосы и кричал:
   - Все мы люди! Все братья!
   Его уже решили выселить, но он перестал пить, и снова по ночам швейцар
  ругался, отворяя и затворяя за ним дверь. К Новому году Петрову прибавили
  жалованья: 100 рублей в год, и он переселился в соседний номер, который был
  на пять рублей дороже и выходил окнами во двор. Петров думал, что здесь он
  не будет слышать грохота уличной езды и может хоть забывать о том, какое
  множество незнакомых и чужих людей окружает его и живет возле своей
  особенной жизнью.
   И зимой было в номере тихо, но, когда наступила весна и с улиц скололи
  снег, опять начался грохот езды, и двойные стены не спасали от него. Днем,
  пока Петров был чем-нибудь занят, сам двигался и шумел, он не замечал
  грохота, хотя тот не прекращался ни на минуту; но приходила ночь, в доме
  все успокаивалось, и грохочущая улица властно врывалась в темную комнату и
  отнимала у нее покой и уединенность. Слышны были дребезжанье и разбитый
  стук отдельных экипажей; негромкий и жидкий стук зарождался где-то далеко,
  разрастался все ярче и громче и постепенно затихал, а на смену ему являлся
  новый, и так без перерыва. Иногда четко и в такт стучали одни подковы
  лошадей и не слышно было колес - это проезжала коляска на резиновых шинах,
  и часто стук отдельных экипажей сливался в мощный и страшный грохот, от
  которого начинали подергиваться слабой дрожью каменные стены и звякали
  склянки в шкапу. И все это были люди. Они сидели в пролетках и экипажах,
  ехали неизвестно откуда и куда, исчезали в неведомой глубине огромного
  города, и на смену им являлись новые, другие люди, и не было конца этому
  непрерывному и страшному в своей непрерывности движению. И каждый
  проехавший человек был отдельный мир, со своими законами и целями, со своей
  особенной радостью и горем,- и каждый был как призрак, который являлся на
  миг и, неразгаданный, неузнанный, исчезал. И чем больше было людей, которые
  не знали друг друга, тем ужаснее становилось одиночество каждого. И в эти
  черные, грохочущие ночи Петрову часто хотелось закричать от страха,
  забиться куда-нибудь в глубокий подвал и быть там совсем одному. Тогда
  можно думать только о тех, кого знаешь, и не чувствовать себя таким
  беспредельно одиноким среди множества чужих людей.
   На Пасху того, другого, у Василевских не было, и Петров заметил это
  только к концу визита, когда начал прощаться и не встретил знакомой улыбки.
  И сердцу его стало беспокойно, и ему вдруг до боли захотелось увидеть того,
  другого, и что-то сказать ему о своем одиночестве и о своих ночах. Но он
  помнил очень мало о человеке, которого искал: только то, что он средних
  лет, кажется, блондин и всегда одет во фрак, и по этим признакам господа
  Василевские не могли догадаться, о ком идет речь.
   - У нас на праздники бывает так много народу, что мы не всех знаем по
  фамилиям,- сказала Василевская.- Впрочем... не Семенов ли это?
   И она по пальцам перечислила несколько фамилий: Смирнов, Антонов,
  Никифоров; потом без фамилий: лысый, который служит где-то, кажется, в
  почтамте; белокуренький; совсем седой. И все они были не тем, про которого
  спрашивал Петров, но могли быть и тем. Так его и не нашли.
   В этот год в жизни Петрова ничего не произошло, и только глаза стали
  портиться, так что пришлось носить очки. По ночам, если была хорошая
  погода, он ходил гулять и выбирал для прогулки тихие и пустынные переулки.
  Но и там встречались люди, которых он раньше не видал, а потом никогда не
  увидит, а по бокам глухой стеной высились дома, и внутри их все было полно
  незнакомыми, чужими людьми, которые спали, разговаривали, ссорились;
  кто-нибудь умирал за этими стенами, а рядом с ним новый человек рождался на
  свет, чтобы затеряться на время в его движущейся бесконечности, а потом
  навсегда умереть. Чтобы утешить себя, Петров перечислял всех своих
  знакомых, и их близкие, изученные лица были как стена, которая отделяет его
  от бесконечности. Он старался припомнить всех: знакомых швейцаров,
  лавочников и извозчиков, даже случайно запомнившихся прохожих, и вначале
  ему казалось, что он знает очень много людей, но когда начал считать, то
  выходило ужасно мало: за всю жизнь он узнал всего двести пятьдесят человек,
  включая сюда и того, другого. И это было все, что было близкого и знакомого
  ему в мире. Быть может, существовали еще люди, которых он знал, но он их
  забыл, и это было все равно, как будто их нет совсем.
   Тот, другой, очень обрадовался, когда увидел на Пасху Петрова. На нем
  был новый фрак и новые сапоги со скрипом, и он сказал, пожимая Петрову
  руку:
   - А я, знаете, чуть не умер. Схватил воспаление легких, и теперь тут,-
  он постучал себя о бок,- в верхушке не совсем, кажется, ладно.
   - Да что вы?- искренно огорчился Петров.
   Они разговорились о разных болезнях, и каждый говорил о своих, и когда
  расставались, то долго пожимали руки, но об имени спросить забыли. А на
  следующую Пасху Петров не явился к Василевским, и тот, другой, очень
  беспокоился и расспрашивал г-жу Василевскую, кто такой горбатенький,
  который бывает у них.
   - Как же, знаю,- сказала она.- Его фамилия Петров.
   - А зовут как?
   Госпожа Василевская хотела сказать, как зовут, но оказалось, что не
  знала, и очень удивилась этому. Не знала она и того, где Петров служит: не
  то в почтамте, не то в какой-то банкирской конторе.
   Потом не явился тот, другой, а потом пришли оба, но в разные часы, и
  не встретились. А потом они перестали являться совсем, и господа
  Василевские никогда больше не видели их, но не думали об этом, так как у
  них бывает много народа и они не могут всех запомнить.
   Огромный город стал еще больше, и там, где широко расстилалось поле,
  неудержимо протягиваются новые улицы, и по бокам их толстые, распертые
  каменные дома грузно давят землю, на которой стоят. И к семи бывшим в
  городе кладбищам прибавилось новое, восьмое. На нем совсем нет зелени, и
  пока на нем хоронят только бедняков.
   И когда наступает длинная осенняя ночь, на кладбище становится тихо, и
  только далекими отголосками проносится грохот уличной езды, которая не
  прекращается ни днем ни ночью.
  
  
  
  

Комментарии

  
   Впервые - в газете "Курьер", 1902, 21 апреля, Љ 109. С посвящением
  Аркадию Павловичу Алексеевскому (1871-1943) - журналисту, сотруднику
  "Курьера", впоследствии (1907, 1909- 1917) редактору московской газеты
  "Утро России". Первый муж (в гражданском браке) старшей сестры Андреева
  Риммы Николаевны Андреевой. Письма к А. П. Алексеевскому Андреева 1910-
  1916 гг. см. в кн.: Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1977
  год. Л., Наука, 1979. Воспоминания А. П. Алексеевского об Андрееве см. ЛН,
  т. 11, с. 559-562.
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 5.74*10  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru