Андреев Леонид Николаевич
Ложь

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.90*16  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   Оригинал находится здесь: Библиотека. Леонид Андреев.
  ----------------------------------------------------------------
  
  
  
  

    I

  
  
   - Ты лжешь! Я знаю, ты лжешь!
   - Зачем ты кричишь? Разве нужно, чтобы нас слышали?
   И здесь она лгала, так как я не кричал, а говорил совсем тихо-тихо,
  держал ее за руку и говорил тихо-тихо, и это ядовитое слово "ложь" шипело,
  как маленькая змейка.
   - Я тебя люблю,- продолжала она.- И ты должен верить! Разве это не
  убеждает тебя?
   И она поцеловала меня. Но, когда я хотел охватить и сжать ее руками,
  ее уже не было. Она ушла из полутемного коридора, и я снова последовал за
  ней туда, где заканчивался веселый праздник. Почем я знаю, где это было?
  Она сказала, чтобы я пришел туда, и я пришел и видел, как всю ночь
  кружились пары. Никто не подходил ко мне и не заговаривал со мной, и, всем
  чужой, я сидел в углу около музыкантов. Прямо на меня было направлено жерло
  большой медной трубы, и оттуда рычал кто-то запертый и через каждые две
  минуты отрывисто и грубо смеялся: хо-хо-хо.
   Иногда ко мне приближалось белое душистое облако. То была она. Не
  знаю, как она умела ласкать меня незаметно для людей, но на одну
  коротенькую секунду плечо ее прижималось к моему плечу, на одну коротенькую
  секунду я видел, опустив глаза, белую шею в прорезе белого платья. А когда
  поднимал глаза, то видел профиль, такой белый, строгий и правдивый, какой
  бывает у задумавшегося ангела над могилой забытого человека. И глаза ее я
  видел. Они были большие, жадные к свету, красивые и спокойные. Окруженный
  голубым ободком, чернел зрачок, и сколько я ни смотрел в него, он был все
  такой же черный, глубокий и непроницаемый. Быть может, я смотрел в него так
  недолго, что сердце не успевало еще сделать ни одного толчка, но никогда я
  так глубоко и страшно не понимал, что значит бесконечность, и никогда с
  такой силой не ощущал ее. Со страхом и болью я чувствовал, что вся моя
  жизнь тоненьким лучом переходила в ее глаза, пока я становился чужим для
  самого себя, опустевшим и безгласным - почти мертвым. Тогда она уходила от
  меня, унося с собою мою жизнь, и опять танцевала с кем-то высоким,
  надменным и красивым. Каждую подробность изучил я в нем: форму его обуви,
  широту приподнятых плеч, равномерный взмах отделившейся пряди волос,- а он
  своим безразличным, невидящим взглядом словно вдавливал меня в стену, и я
  делался таким же плоским и несуществующим для глаз, как и стена.
   Когда стали тухнуть свечи, я подошел к ней и сказал:
   - Пора ехать. Я провожу вас.
   Но она удивилась.
   - Но ведь я еду с ним,- и она показала на высокого и красивого,
  который не смотрел на нас. И, отведя меня в пустую комнату, она поцеловала
  меня.
   - Ты лжешь,- сказал я тихо-тихо.
   - Мы сегодня увидимся. Ты должен прийти,- ответила она.
   Из-за высоких крыш смотрело зеленое морозное утро, когда я ехал домой.
  И на всей улице было только нас двое: извозчик и я. Он сидел, понурившись и
  спрятав лицо, а за ним сидел, понурившись, я и прятал лицо до самых глаз. И
  у извозчика были свои мысли, а у меня свои, а там, за толстыми стенами,
  спали тысячи людей, и у них были свои сновидения и мысли. Я думал о ней и о
  том, что она лжет; я думал о смерти, и мне казалось, что эти сумеречно
  освещенные стены уже видели мою смерть и оттого они так холодны и прямы. Не
  знаю, о чем думал извозчик. Не знаю, о чем грезили те, скрытые стенами. Но
  ведь и они не знали, о чем думаю и грежу я.
   Итак, мы ехали по длинным и прямым улицам, а утро поднималось из-за
  крыш, и все кругом было неподвижно и бело. Душистое холодное облако
  приближалось ко мне, и прямо в мое ухо смеялся кто-то запертый: хо-хо-хо.
  
  
  
  

    II

  
   Она солгала. Она не пришла, и я напрасно ждал ее. Серый, ровный,
  застывший полумрак спускался с темного неба, и я не знал, когда сумерки
  перешли в вечер и вечер перешел в ночь, и думал, что все это была одна
  долгая ночь. Все теми же шагами, однообразными, равномерными шагами долгих
  ожиданий ходил я взад и вперед. Я не подходил близко ни к высокому дому, в
  котором жила любимая мной, ни к стеклянной его двери, желтевшей под желтым
  навесом, а все теми же равномерными шагами ходил по противоположной стороне
  - взад и вперед, взад и вперед. И идя вперед, я не сводил глаз со
  стеклянной двери, а возвращаясь обратно, часто останавливался и оборачивал
  голову, и тогда острыми иглами снег колол мое лицо. И так длинны были они,
  эти острые и холодные иглы, что проникали до самого сердца и кололи его
  тоской и гневом бессильного ожидания. От светлого севера к темному югу
  свободно мчался холодный воздух, со свистом играл на обледенелых крышах и,
  срываясь оттуда, сек мое лицо острыми маленькими снежинками и мелко стучал
  в стекла пустых фонарей, где одинокое, дрожащее от холода сгибалось желтое
  пламя. И мне жаль было одинокого пламени, живущего только ночью, и я думал,
  что вот вся жизнь кончится на этой улице, и я уйду, и только снежинки будут
  нестись но пустому пространству, а желтое пламя все будет дрожать и
  сгибаться - в одиночестве и холоде.
   Я ждал ее, и она не приходила. И мне чудилось, что одинокое пламя и я,
  мы похожи друг на друга, и только фонарь мой не был пуст: в том
  пространстве, которое я измерял своими шагами, иногда показывались люди.
  Они неслышно вырастали за моей спиной, большие и темные, двигались мимо
  меня и, серея словно призрак, внезапно исчезали за острым углом белого
  здания. И снова выходили они из-за угла, равнялись со мной и медленно таяли
  в сером пространстве, полном бесшумно движущегося снега. Закутанные,
  бесформенные, молчаливые, они были похожи друг на друга и на меня, и мне
  казалось, что десятки людей ходят взад и вперед, как и я, ждут, дрогнут и
  молчат, как и я, и думают о чем-то своем, загадочном и печальном.
   Я ждал ее, и она не приходила. Не знаю, почему я не кричал и не плакал
  от боли; не знаю, почему я смеялся и радовался и сжимал пальцы так, будто
  они когти, и будто я держу в них то маленькое и ядовитое, что шипит, словно
  змейка: ложь! Она извивалась в моих руках и кусала мое сердце, и от яда ее
  кружилась моя голова. Все было ложь. Исчезла грат. между будущим и
  настоящим, между нaстоящим и прошлым. Исчезла грань между тем временем.
  когда я еще не жил, и тем, когда я стал жить, и я думал, что я жил всегда -
  или не жил никогда. И всегда, когда я еще не жил и когда я стал жить,
  царила надо мной она, и мне странно было думать, что у нее есть и тело, и
  что в существовании ее есть начало и конец. У нее не было имени, и всегда
  она была та, что лжет, та, что вечно заставляет ждать и никогда не
  приходит. И не знаю, почему я смеялся, и острые иглы вонзались в мое
  сердце, и прямо в ухо мое смеялся кто-то запертый: хо-хо-хо.
   Открывая глаза, я видел освещенные окна высокого дома, и они тихо
  говорили мне своим синим и красным языком:
   - Ты обманут ею; в эту минуту, пока ты одиноко блуждаешь, ждешь и
  страдаешь, она, вся красивая, вся яркая, вся лживая, находится здесь и
  слушает то, что шепчет ей высокий и красивый человек, презирающий тебя.
  Если бы ты ворвался сюда и убил ее, ты сделал бы хорошо, так как убил бы
  ложь.
   Я крепче сжимал руку, в которой был нож, и, смеясь, отвечал:
   - Да, я убью ее.
   Но печально глядели на меня окна и печально добавляли:
   - Но ты никогда не убьешь ее. Никогда, потому что оружие в твоей руке
  - такая же ложь, как и ее поцелуи.
   Давно уже исчезли безмолвные тени ожидавших, и в холодном пространстве
  остался один я да дрожащие от стужи и отчаяния одинокие языки огня.
  Невдалеке, на церковной колокольне, стали бить часы, и их унылый
  металлический звук дрожал и плакал, вылетая в пространство и теряясь в
  массе безумно кружащихся снежинок. Я начал считать удары и рассмеялся: часы
  пробили пятнадцать. Колокольня была старая, и часы были старые, и хотя
  верно показывали время, но удары отбивали без счету, иногда так много, что
  старый седой звонарь взлезал вверх и удерживал руками судорожно бьющийся
  молоточек. Для кого лгали эти дрожащие, старчески-печальные звуки,
  охваченные и задушенные морозной тьмой? Так жалка и нелепа была эта
  ненужная ложь.
   И с последним лживым звуком часов стукнула стеклянная дверь, и по
  ступенькам спустился кто-то высокий. Я видел только его спину, но я узнал
  ее, так как только вчера видел ее, гордую, презрительную. И походку узнал
  я, и была она более легкой и уверенной, чем вчера: такие раз отходил и я от
  этой двери: так ходят люди, которых только сейчас целовали женские лживые
  уста.
  
  
  
  

    III

  
   Я грозил, я требовал, скрежеща зубами:
   - Открой мне правду!
   И с холодным, как снег, лицом, с удивленно приподнятыми бровями, под
  которыми все так же бесстрастно и загадочно темнел непроницаемый зрачок,
  она спрашивала меня:
   - Но разве я лгу тебе?
   Она знала, что я не могу доказать ее лжи, и что все мои тяжелые,
  массивные создания пытающей мысли могут быть разрушены одним ее словом -
  еще одним лживым словом. Я ждал его - и оно сходило с ее уст, сверкающее на
  поверхности красками правды и темное в своей глубине.
   - Я люблю тебя. Разве я не вся твоя?
   Мы были далеко от города, и в темные окна глядело снежное поле. Над
  ним была тьма и вокруг него была тьма, густая, неподвижная, молчаливая, но
  оно сияло своим сокровенным светом, как лицо мертвеца во мраке. Одна только
  свеча горела в большой, жарко натопленной комнате, и на краснеющем пламени
  виднелся бледный от свет мертвого ноля.
   - Как бы ни была печальна правда, я хочу знать ее. Быть может, я умру,
  узнав ее, но смерть лучше, чем незнание правды. В твоих поцелуях и объятиях
  я чувствую ложь. В твоих глазах я вижу ее. Скажи мне правду - и я навсегда
  уйду от тебя,- говорил я.
   Но она молчала, и взгляд ее, холодно-пытливый, проникал в глубь меня,
  выворачивал мою душу и с странным любопытством рассматривал ее. И я
  закричал:
   - Отвечай, или я убью тебя!
   - Убей! - спокойно ответила она.- Иногда так скучно жить. Но разве
  угрозами можно добиться правды?
   И тогда я стал на колени. Сжимая ее руки, плача, я молил ее о жалости
  - и о правде.
   - Бедный,- говорила она, кладя руку на мои волосы.- Бедный!
   - Пожалей меня,- молил я.- Я так хочу правды.
   И я смотрел на ее чистый лоб и думал, что правда там, за этой
  тоненькой преградой. И мне безумно хотелось сорвать череп, чтобы увидеть
  правду. А вот здесь, за белой грудью, бьется сердце - и мне безумно
  хотелось разорвать грудь и хоть раз увидеть обнаженное человеческое сердце.
  И неподвижно желтело острое пламя догоравшей свечи, и, темнея, расходились
  стены, и было так грустно, так одиноко, так жутко.
   - Бедный, - говорила она.- Бедный.
   Судорожно метнувшись, упало желтое пламя и стало синим. А потом оно
  погасло - тьма охватила нас. Я не видел ни лица ее, ни глаз, ее руки
  охватывали мою голову, и я уже не чувствовал лжи. Закрыв глаза, я не думал,
  не жил, я только впитывал в себя ощущение ее рук, и оно казалось мне
  правдивым. И в темноте тихо звучал ее шепот, боязливый и странный:
   - Обними меня. Мне страшно.
   И опять тишина, и опять тихий, полный страха шепот:
   - Ты хочешь правды,- а разве сама я знаю ее? И разве я не хочу знать
  ее? Защити меня! О, как мне страшно!
   Я открыл глаза. Побледневший мрак комнаты в страхе бежал от высоких
  окон, и собирался у стен, и прятался в углы,- а в окна молча глядело что-то
  большое, мертвенно-белое. Казалось, что чьи-то мертвые очи разыскивают нас
  и охватывают своим ледяным взглядом. Дрожа, мы прижимались друг к другу, и
  она шептала:
   - О, как страшно!
  
  
  
  

    IV

  
   Я убил ее. Я убил ее, и, когда вялой и плоской массой она лежала у
  того окна, за которым белело мертвое поле, я стал ногой на ее труп и
  рассмеялся. Это не был смех сумасшедшего, о, нет! Я смеялся оттого, что
  грудь моя дышала ровно и легко, и внутри ее было весело, спокойно и пусто,
  и от сердца отпал червяк, точивший его. И, наклонившись, я заглянул в ее
  мертвые глаза. Большие, жадные к свету, они остались открытыми и были
  похожи на глаза восковой куклы - такие же круглые и тусклые, точно покрытые
  слюдой. Я мог трогать их пальцами, закрывать и открывать, и мне не было
  страшно, потому что в черном, непроницаемом зрачке уже не жил тот демон лжи
  и сомнений, который так долго, так жадно пил мою кровь.
   Когда меня схватили, я смеялся, и схватившим меня людям это показалось
  и страшным и диким. Один с отвращением отворачивались от меня и отходили в
  сторону; другие прямо и грозно, с укором на устах, шли на меня, но, когда
  на их глаза падал мой светлый и веселый взгляд, лица их бледнели, и земля
  приковывала к себе их ноги.
   - Сумасшедший, - говорили они, и мне казалось, это слово утешает их,
  потому что помогает понять загадку: как, любящий, я мог убить любимую - и
  смеяться. И только один, толстый, краснощекий и веселый, назвал меня другим
  словом, и оно ударило меня и затмило в моих глазах свет.
   - Бедный человек! - сказал он с состраданием и без злобы, потому что
  был толстый и веселый. - Бедный!
   - Не надо! - крикнул я.- Не надо называть меня так!
   Не знаю, зачем я кинулся к нему. Конечно, я не хотел ни убивать его,
  ни трогать, но все эти перепуганные люди, видевшие во мне сумасшедшего и
  злодея, перепугались еще больше и закричали так, что мне опять стало
  смешно.
   Когда меня выводили из комнаты, где лежал труп, я громко и настойчиво
  повторял, глядя на веселого, толстого человека:
   - Я счастливый! Я счастливый!
   И это была правда.
  
  
  
  

    V

  
   Когда-то в детстве я видел в зверинце пантеру, поразившую мое
  воображение и надолго полонившую мысли. Она была непохожа на других зверей,
  которые бессмысленно дремали или злобно смотрели на посетителей. Из угла в
  угол, по одной и той же линии, с математической правильностью ходила она,
  каждый раз поворачиваясь на одном и том же месте, каждый раз задевая
  золотистым боком за один и тот же металлический прут решетки. Хищная острая
  голова ее была опущена, и глаза смотрели перед собой, ни разу, никогда не
  поворачиваясь в сторону. Перед ее клеткой целые дни толпился народ,
  говорил, шумел, а она все ходила, и ни разу глаза ее не обратились к
  смотрящим. И немногие лица из толпы улыбались; большинство серьезно, даже
  мрачно смотрели на эту живую картину тяжелого безысходного раздумья и со
  вздохом отходили. А отойдя, еще раз недоумевающе, пытливо оглядывались на
  нее и вздыхали, как будто было что-нибудь общее в судьбе их, свободных
  людей, и этого несчастного плененного зверя. И когда впоследствии со мной,
  уже взрослым, люди и книги заговорили о вечности, я вспомнил пантеру, и мне
  показалось, что я уже знаю вечность и ее муки.
   В такую пантеру превратился я в моей каменной клетке. Я ходил и думал.
  Я ходил по одной линии наискось клетки, от угла к углу, и по одной короткой
  линии шли мои мысли, такие тяжелые, что, казалось, не голову, а целый мир
  ношу я на своих плечах. Только из одного слова состоял он, но какое это
  было большое, какое мучительное, какое зловещее слово.
   Ложь - так произносилось это слово.
   Опять оно, шипя, выползало из всех углов и обвивалось вокруг моей
  души, но оно перестало быть маленькой змейкой, а развернулось большой,
  блестящей и свирепой змеей. И жалила и душила она меня своими железными
  кольцами, и когда я начинал кричать от боли, из моего открытого рта выходил
  тот же отвратительный, свистящий змеиный звук, точно вся грудь моя кишела
  гадами:
   - Ложь!
   И я ходил и думал, и перед моими глазами серый, ровный асфальт пола
  превращался в сереющую прозрачную бездну. Ноги переставали ощущать
  прикосновение к камню, и мне чудилось, что в бесконечной высоте я парю над
  туманом и мглой. И когда грудь моя исторгала свистящий стон, оттуда снизу -
  из-под этой редеющей, но непроницаемой пелены медленно приносился страшный
  отзвук. Так медленно и глухо, точно он проходил сквозь тысячелетия и в
  каждую минуту и в каждой частице тумана терял свою силу. Я понимал, что там
  - внизу - он свистел, как ветер, который срезает деревья, но в мое ухо он
  входил зловещим коротким шепотком:
   - Ложь!
   Этот подлый шепот приводил меня в негодование. Я топал ногой но камню
  и кричал:
   - Нет лжи! Я убил ложь.
   И нарочно я отворачивался в сторону, так как знал, что она ответит. И
  она отвечала медленно, из глубины бездонной пропасти:
   - Ложь!
   Дело, как видите, в том, что я жалко ошибся. Женщину я убил, а ложь
  сделал бессмертной. Не убивайте женщины, пока мольбами, пыткой и огнем вы
  не вырвете из души се правды!
   Так думал я и ходил наискосок клетки, от угла к углу!
  
  
  
  

    VI

  
   Темно и страшно там, куда она унесла правду и ложь - и я пойду туда. У
  самого престола сатаны я настигну ее, и упаду на колени, и заплачу, и
  скажу:
   - Открой мне правду!
   Но, боже! Ведь это ложь. Там тьма, там пустота веков и бесконечности,
  и там нет ее и нет ее нигде. Но ложь осталась. Она бессмертна. Я чувствую
  ее в каждом атоме воздуха, и, когда я дышу, она с шипением входит в мою
  грудь и рвет ее, рвет!
   О, какое безумие быть человеком и искать правды! Какая боль!
   - Спасите меня! Спасите!
  
   14 февраля 1900 г.
  
  
  
  

    Комментарии

  
   Впервые - в газете "Курьер", 1901, 20 февраля, Љ 50. Современная
  критика разных направлений отнеслась к рассказу "Ложь" неодобрительно.
  "Это,- писал Н. К. Михайловский,- что-то вроде монолога душевно больного, в
  котором беспорядочным вихрем носятся фантастические образы, переплетаясь с
  реальною действительностью. (...) Но подлинного сумасшествия в "Лжи" так же
  мало, как и в "Записках сумасшедшего" (Н. В. Гоголя). (...) Я не знаю, что
  может значить эта "Ложь", кроме настроения отчаяния, вызванного
  невозможностью добиться правды" (Михайловский, с. 122). Впоследствии Н. К.
  Михайловский подарил Андрееву экземпляр своих сочинений с надписью: "Л.
  Андрееву от любящего, несмотря на "Ложь" и "Стену", автора" (цит. по кн.:
  Львов-Рогачевский В. Л. Две правды. Книга о Леониде Андрееве. СПб., кн-во
  "Прометей", 1914, с. 47). М. Чуносов <И. И. Ясинский> в рецензии на книгу
  "Рассказов" Андреева, напечатанной в издававшемся И. Ясинским журнале
  "Ежемесячные сочинения" (1901, Љ 12), в целом положительно оценивая
  творчество Андреева, осудил "Ложь" за "романтическую присочиненность". В.
  Шулятиков, отметив, что Андреева привлекают "драмы" одиноких душ", слишком
  замкнувшихся в своем одиночестве, чувствующих трепет ужаса перед
  непонятными, странными, таинственными явлениями жизни, называл автора "Лжи"
  психологом "во вкусе Эдгара По" (Курьер, 1901, Љ 278, 8 октября). Критик
  "Русского слова" (1901, 22 октября, Љ 291) утверждает, что "Андреев по
  преимуществу реалист", но испытал "веяния времени" и что рассказы его,
  примыкающие к символистическому направлению, "отличаются всего более
  невыдержанностью. Вы чувствуете в них искусственность, натянутость. Автор
  вдается здесь в мелодраматизм, придает мистическую окраску своим картинам,
  впадает в утрировку и сантиментальность". Анонимный рецензент "Русских
  ведомостей" (1901, 15 октября, Љ 285) обращает внимание на стилистическую
  близость рассказа "Ложь" рассказу Эдгара По "Молчание" <"Тишина"> и
  подчеркивает: "Собственное сильное чувство автора придает оригинальность
  тому, что в названных рассказах не представляется самостоятельным".
  Безоговорочно осудил "Ложь" Л. Н. Толстой, оценив этот рассказ "нулем" и
  приписав на полях книги: "Начало ложного рода" (Библиотека Л. Н. Толстого,
  с. 38).
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 7.90*16  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru