Андреев Леонид Николаевич
В подвале

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.23*4  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   Оригинал находится здесь: Библиотека. Леонид Андреев.
  ----------------------------------------------------------------
  
  
  
  

    I

  
   Он сильно пил, потерял работу и знакомых и поселился в подвале вместе
  с ворами и проститутками, проживая последние вещи.
   У него было больное, бескровное тело, изношенное в работе, изъеденное
  страданиями и водкой, и смерть уже сторожила его, как хищная серая птица,
  слепая при солнечном свете и зоркая в черные ночи. Днем она пряталась в
  темных углах, а ночью бесшумно усаживалась у его изголовья и сидела долго,
  до самого рассвета, и была спокойна, терпелива и настойчива. Когда при
  первых проблесках дня он высовывал из-под одеяла бледную голову с глазами
  травимого зверя, в комнатке было уже пусто,- но он не верил этой обманчивой
  пустоте, которой верят другие. Он подозрительно оглядывал углы, с хитрой
  внезапностью бросал взгляд за спину и потом, опершись на локти, внимательно
  и долго смотрел перед собой в тающую тьму уходящей ночи. И тогда он видел
  то, чего никогда не видят другие: колыхание серого огромного тела,
  бесформенного и страшного. Оно было прозрачно, охватывало все, и предметы в
  нем были как за стеклянной стеной. Но теперь он не боялся его, и, оставляя
  холодный след, оно уходило - до следующей ночи.
   На короткое время он забывался, и сны приходили к нему страшные и
  необыкновенные. Он видел белую комнату, с белым полом и стенами, освещенную
  белым ярким светом, и черную змею, которая выползала из-под двери с легким
  шуршанием, похожим на смех. Прижав к полу острую, плоскую голову и
  извиваясь, она быстро выскальзывала, куда-то пропадала, и опять в отверстии
  под дверью показывался ее приплюснутый черный нос, и черной лентой
  вытягивалось тело,- и опять и опять. Раз он увидел во сне что-то веселое и
  засмеялся, но звук получился странный, похожий на подавленное рыдание, и
  было страшно его слушать: где-то в безвестной глубине смеется, не то плачет
  душа, в то время когда тело неподвижно, как у мертвого.
   Постепенно в его сознание начинали входить звуки рождающегося дня:
  глухой говор прохожих, отдаленный скрип двери, громыхание дворницкой метлы,
  сметающей снег с подоконника,- весь неопределенный гул просыпающегося
  большого города. И тогда наступало для него самое ужасное: беспощадно
  светлое сознание, что пришел новый день и скоро ему нужно вставать, чтобы
  бороться за жизнь без надежды на победу.
   Нужно жить.
   Он поворачивался спиной к свету, набрасывал на голову одеяло, чтобы ни
  малейший луч не мог проникнуть в его глаза, сжимался в маленький комок,
  подтягивая ноги к самому подбородку, и так лежал неподвижно, боясь
  пошевелиться и протянуть ноги. Целой горой лежала на нем одежда, которою он
  укрывался от подвальной стужи, но он не чувствовал ее тяжести, и тело его
  было холодно. И при каждом звуке, говорившем о жизни, он казался себе
  огромным и открытым, сжимался еще больше и беззвучно стонал - не голосом и
  не мыслью, так как теперь он боялся собственного голоса и собственных
  мыслей. Он молился кому-то, чтобы день не приходил и ему всегда можно было
  лежать под грудой тряпья, не шевелясь и не мысля, и напрягал всю волю,
  чтобы удержать идущий день и уверить себя, что ночь еще продолжается, И
  больше всего в мире ему хотелось, чтобы кто-нибудь сзади приложил револьвер
  к затылку, к тому месту, где чувствуется углубление, и выстрелил.
   А день развертывался - широкий, неудержимый, властно зовущий к жизни,
  и весь мир начинал двигаться, говорить, работать и думать. В подвале первой
  просыпалась хозяйка, старуха Матрена, имевшая двадцатипятилетнего
  любовника, и начинала топать по кухне, стучать ведрами и возиться над
  чем-то у самых дверей Хижнякова. Он чувствовал ее приближение и замирал,
  решаясь не отзываться, если она его позовет. Но она молчала и куда-то
  уходила, а потом часа через два просыпались двое других жильцов: гулящая
  девушка Дуняша и любовник старухи, Абрам Петрович. Так почтительно,
  несмотря на молодость, звали его все, потому что он был смелый и искусный
  вор и еще что-то, о чем только подозревали, но не решались говорить. Их
  пробуждения больше всего страшился Хижняков, так как оба они имели на него
  право, могли войти, сесть на кровать, трогать его руками и вызывать его на
  мысли и разговоры. С Дуняшей он как-то сошелся, пьяный, и обещал на ней
  жениться, и хотя она смеялась и хлопала его по плечу, но искренно считала
  его влюбленным в себя и покровительствовала, а сама была глупая, грязная,
  дурно пахнущая и часто ночевала в участке. А с Абрамом Петровичем он только
  третьего дня вместе пьянствовал, целовался и давал клятвы в вечной дружбе.
   Когда раздался свежий и громкий голос Абрама Петровича и его быстрые
  шаги мимо двери, Хижняков застыл от страха и ожидания, простонал, не
  сдержавшись, вслух и еще более испугался. В одной яркой картине перед ним
  пронеслось его пьянство, как они сидели в каком-то темном трактире,
  освещенном одной лампой, среди темных, шепчущихся почему-то людей, и тоже
  шептались. Абрам Петрович, бледный и возбужденный, жаловался на трудную
  жизнь вора, зачем-то обнажал руку и давал щупать неправильно сросшиеся
  кости, а Хижняков целовал его и говорил:
   - Я люблю воров. Они смелые,- и предлагал ему выпить на брудершафт,
  хотя они давно говорили на ты.
   - А я люблю тебя, что ты образованный и понимаешь нашего брата,-
  отвечал Абрам Петрович.- Гляди-ка, рука-то: она вот!
   И опять перед его глазами протягивалась белая рука, казавшаяся жалкой
  от своей белизны, и в внезапном понимании чего-то, чего он теперь не помнил
  и не понимал, он целовал эту руку, а Абрам Петрович горделиво кричал:
   - Верно, брат! Помрем, а не сдадимся!
   А потом что-то грязное, кружащееся, вой, свист и прыгающие огни. И
  тогда это было весело, а теперь, когда в углах пряталась смерть и отовсюду
  надвигался день с необходимостью жить, и действовать, и за что-то бороться,
  о чем-то просить,- было мучительно и непередаваемо ужасно.
   - Барин, спишь?- насмешливо спросил за дверью Абрам Петрович и, не
  получив ответа, добавил:- Ну спи, черт с тобой.
   К Абраму Петровичу приходит много знакомых, и в течение целого дня
  визжит дверь и раздаются басистые голоса. И Хижнякову при каждом стуке
  кажется, что это пришли к нему и за ним, и он прячется все глубже и долго
  прислушивается, пока поймет, кому принадлежит голос. Он ждет, ждет
  мучительно, с содроганием всего тела, хотя нет во всем мире никого, кто
  пришел бы к нему и за ним.
   У него была жена когда-то, давно, и умерла. Еще дальше в прошлом у
  него были братья и сестры, а еще дальше - нечто смутное и красивое, что он
  называл матерью. И все они умерли, а может быть, кто-нибудь и жив, но так
  затерян в бесконечном мире, как будто бы умер. И он скоро умрет,- он это
  знает. Когда он встанет сегодня с своего ложа, у него будут подламываться и
  трястись ноги, а руки будут делать неверные, странные движения,- и это
  смерть. Но, пока она придет, нужно жить, и это такая грозная задача для
  человека, у которого нет денег, здоровья и воли, что Хижнякова охватывает
  отчаяние. Он сбрасывает с себя одеяло, заламывает руки и бросает в
  пространство такие долгие стоны, как будто сквозь тысячи страдающих грудей
  прошли они и оттого стали такими полными, до краев налитыми нестерпимой
  мукой.
   - Отопри, черт!- кричит за дверью Дуняша и колотит в дверь кулаком.- А
  то ведь дверь сломаю!
   Трясясь и качаясь, Хижняков подошел к двери, открыл ее и быстро, почти
  падая, снова улегся в постель. Дуняша, уже завитая и напудренная, села
  рядом с ним, притиснув его к стене, положила ногу на ногу и важно сказала:
   - А я тебе новость принесла. Катя вчера Богу душу отдала.
   - Какая Катя?- спросил Хижняков. И язык у него ворочался тяжело и
  неверно, как чужой.
   - Ну вот, забыл,- засмеялась Дуняша.- Такая Катя, которая у нас жила.
  Как же ты забыл, когда она всего неделю ушла.
   - Умерла?
   - Ну да, умерла, как все помирают.
   Дуняша послюнявила короткий палец и отерла пудру с редких ресниц.
   - От чего?
   - От того, от чего все помирают. Кто же ее знает, от чего. Мне вчера в
  кофейной сказали. Умерла, говорят, Катя.
   - А ты ее любила?
   - Конечно, любила. О чем спрашивает!
   Глупые глаза Дуняши смотрели на Хижнякова с тупым равнодушием, и
  толстая нога покачивалась. Она не знала, о чем ей больше говорить, и
  старалась смотреть на лежащего так, чтобы показать ему свою любовь, и для
  этого слегка прищурила один глаз и опустила углы толстых губ.
   День начался.
  
  
  
  

    II

  
   В этот день, в субботу, мороз был такой сильный, что гимназисты не
  ходили учиться и конские бега были перенесены на другой день, так как
  представлялась опасность простудить лошадей. Когда Наталья Владимировна
  вышла из родильного приюта, она в первую минуту была рада, что уже вечер,
  что на набережной никого нет и никто не встретит ее, девушку, с
  шестидневным ребенком на руках. Ей казалось, что, как только переступит она
  порог, ее встретит гамом и свистом целая толпа, в которой будет и отец ее,
  слюнявый, параличный и как будто совсем безглазый, и знакомые студенты,
  офицера и барышни. И все они будут показывать на нее пальцами и кричать:
  вот девушка, которая окончила шесть классов гимназии, имела знакомых
  студентов, умных и благородных, краснела от неловко сказанного слова и
  которая шесть дней тому назад родила ребенка в родильном приюте, рядом с
  другими падшими женщинами.
   Но набережная была пустынна. По ней свободно носился ледяной ветер,
  подымал серую тучу снега, истолченного морозом в едкую пыль, и окутывал ею
  все живое и мертвое, что встречалось ему на пути. С легким свистом он
  обвивался вокруг металлических столбиков решетки, и они блестели, как
  отполированные, и казались такими холодными и одинокими, что на них больно
  было смотреть. И такой же холодной, оторванной от людей и жизни
  почувствовала себя девушка. На ней была коротенькая кофточка, та самая, в
  которой она обыкновенно каталась на коньках и которую второпях надела,
  уходя из дома и уже начиная страдать предродовыми болями. И когда ветер
  охватил ее, обвил вокруг ног тонкое платье и застудил голову, ей стало
  жутко, что она замерзнет, и страх толпы исчез, и мир развернулся
  безграничной ледяной пустыней, в которой нет ни людей, ни света, ни тепла.
  Две горячие слезинки навернулись на глазах и захолодали. Наклонив голову,
  она отерла их бесформенным свертком, которым были заняты ее руки, и пошла
  быстрее. Теперь она не любила ни себя, ни ребенка, и жизнь обоих казалась
  ей ненужной, но ее настойчиво толкали вперед слова, которые были как будто
  не в мозгу у нее, а шли впереди и звали:
   "Немчиновская улица, второй дом от угла. Немчиновская улица, второй
  дом от угла".
   Эти слова она твердила шесть дней, лежа в постели и кормя ребенка. Они
  значили, что нужно идти на Немчиновскую улицу, где живет ее молочная
  сестра, проститутка, потому что только у нее одной, и больше ни у кого,
  может найти она приют для себя и ребенка. Год тому назад, когда все еще
  было хорошо и она постоянно смеялась и пела, она была у захворавшей Кати и
  помогла ей деньгами, и теперь это оставался единственный человек, которого
  ей не было стыдно.
   "Немчиновская улица, второй дом от угла. Немчиновская улица, второй
  дом от угла".
   Она шла, и ветер злобно вился вокруг нее и, когда она взошла на мост,
  хищно бросился к ней на грудь и железными когтями впился в холодное лицо.
  Побежденный, он с шумом падал с моста, кружился по снежной глади реки и
  снова взмывал вверх, закрывая дорогу трепещущими холодными крыльями.
  Наталья Владимировна остановилась и бессильно облокотилась на перила.
  Глубоко снизу на нее взглянул черный матовый глаз - клочок незамерзшей
  воды,- и был его взгляд загадочен и страшен. А впереди звучали и настойчиво
  звали слова:
   "Немчиновская улица, второй дом от угла. Немчиновская улица, второй
  дом от угла".
   Хижняков, уже одетый, снова лежал в постели и до самых глаз кутался
  теплым пальто, последней оставшейся у него вещью. В комнатке было холодно,
  и в углах намерз лед, но он дышал в барашковый воротник, и от этого ему
  было тепло и уютно. Весь день он обманывал себя, что завтра пойдет искать
  работы и о чем-то просить людей, а пока он счастливо не думал и только
  вздрагивал при повышенном звуке голоса за стеной или стуке зябко
  захлопнутой двери. Так долго и спокойно лежал он, когда во входную дверь
  послышался неровный стук, робкий, торопливый и острый, как будто стучали
  задней стороной руки. Комната его была ближайшей к двери, и, повернув
  голову, насторожившись, он ясно различал, что возле нее происходило.
  Подошла Матрена, дверь открылась и закрылась за кем-то вошедшим, и
  наступило выжидательное молчание.
   - Вам кого?- хрипло прозвучал недружелюбный вопрос Матрены. И
  незнакомый голос, тихий и ломающийся, растерянно ответил:
   - Мне Катю Нечаеву. Катя Нечаева здесь живет?
   - Жила. А вам она на что?
   - Мне очень нужно. Ее нет дома?- В голосе прозвучал страх.
   - Умерла Катя. Умерла, я говорю. В больнице.
   Опять долгое молчание, такое долгое, что Хижняков почувствовал боль в
  шее, которой он не смел повернуть, пока люди молчали. И потом незнакомый
  голос произнес тихо, без выражения:
   - Прощайте.
   Но, видимо, она не уходила, потому что через минуту Матрена спросила:
   - Что это у вас? Кате, что ли, принесли?
   Что-то упало на пол, стукнув коленами, и незнакомый голос произнес
  быстро, надрываясь от сдерживаемых рыданий:
   - Возьмите! Возьмите, Бога ради. Возьмите! А я... я уже пойду.
   - Да что это?
   Потом опять долгое молчание и тихий плач, прерывистый и безнадежный.
  Была в нем смертельная усталость и черное, беспросветное отчаяние. Словно
  чья-то утомленная рука бессильно водила по туго натянутой струне, и струна
  эта была последней на дорогом инструменте, и когда она разорвется -
  навсегда угаснет нежный и печальный звук.
   - Да ведь вы его чуть не задушили!- грубо и сердито вскрикнула
  Матрена.- Тоже ведь рожать берутся. Разве так можно. Кто же так ребят
  завертывает! Пойдемте за мной. Ну, ну, хорошо, пойдем, я говорю. Разве так
  можно.
   Около двери наступила тишина. Хижняков послушал еще немного и лег,
  обрадованный, что пришли не к нему и не за ним, и не стараясь разгадать,
  что было в случившемся для него непонятного. Он уже начинал чувствовать
  приближение ночи, и ему хотелось, чтобы кто-нибудь посильнее пустил лампу.
  Покой проходил, и, стискивая зубы, он старался удержать мысль; в прошлом
  была грязь, падение и ужас - и тот же ужас был в будущем. Он уж постепенно
  начинал сжиматься, подпрятывать ноги и руки, когда вошла Дуняша, уже одетая
  для выхода в красную блузу и слегка пьяная. Она размашисто села на кровать
  и всплеснула короткими руками:
   - Ах ты, господи!- и она повела головой и засмеялась.- Ребеночка
  принесли. Такой маленький, а орет, как пристав. Ей-Богу, как пристав!
   Она блаженно выругалась и кокетливо щелкнула Хижнякова по носу.
   - Пойдем смотреть. Ей-Богу, а то что же? Посмотрим, да все тут.
  Матрена его купать хочет, самовар поставила. Абрам Петрович сапогом
  раздувает - потеха! А ребеночек кричит: уау, уау...
   Дуняша сделала лицо таким, как, по ее предположению, у ребенка, и еще
  раз пропищала:
   - Уау! Уау! Чисто пристав. Ей-Богу! Пойдем. Не хочешь - ну и черт с
  тобой! Издыхай тут, яблоко мороженое.
   И, приплясывая, она вышла. А через полчаса, качаясь на слабых ногах и
  придерживаясь пальцами за косяки, Хижняков нерешительно приоткрыл дверь в
  кухню.
   - Затворяй, настудишь!- крикнул Абрам Петрович.
   Хижняков быстро захлопнул за собой дверь и виновато оглянулся, но
  никто не обращал на него внимания, и он успокоился. В кухне было жарко от
  печки, самовара и людей, и пар густыми клубами подымался и ползал по
  холодным стенам. Матрена, сердитая и строгая, купала в корыте ребенка и
  корявой рукой плескала на него воду, приговаривая:
   - Агунюшки! Агунюшки! Чистенькие будем, беленькие будем.
   Оттого ли, что в кухне было светло и весело, или вода была теплая и
  ласкала, но ребенок молчал и морщил красное личико, точно собираясь
  чихнуть. Дуняша через плечо Матрены заглядывала в корыто и, улучив минуту,
  быстро, тремя пальцами плеснула на ребенка.
   - Уйди!- грозно крикнула старуха.- Куда лезешь? Без тебя знают, что
  делать, свои дети были.
   - Не мешай. Это точно,- подтвердил Абрам Петрович.- Ребенок дело
  тонкое, это кто как умеет обращаться.
   Он сидел на столе и с снисхождительным удовольствием смотрел на
  маленькое розовое тельце. Ребенок пошевелил пальчиками, и Дуняша в диком
  восторге замотала головой и захохотала.
   - Чисто пристав, ей-Богу!
   - А ты пристава в корыте видела?- спросил Абрам Петрович.
   Все засмеялись, и Хижняков улыбнулся, но тотчас испуганно сорвал с
  лица улыбку и оглянулся на мать. Она устало сидела на лавке, откинув голову
  назад, и черные глаза ее, сделавшиеся огромными от болезни и страданий,
  светились спокойным блеском, а на бледных губах блуждала горделивая улыбка
  матери. И, увидев это, Хижняков засмеялся одиноким, запоздалым смехом:
   - Хи-хи-хи!
   И так же гордо оглянулся по сторонам. Матрена вынула ребенка из корыта
  и обернула простыней. Он залился звонким плачем, но скоро смолк, и Матрена,
  отворачивая простыню, конфузливо улыбнулась и сказала:
   - Тельце-то какое, чисто бархат.
   - Дай попробовать,- попросила Дуняша.
   - Еще что?
   Дуняша внезапно затряслась всем телом и, топая ногами, задыхаясь от
  жадности, безумная от охватившего ее желания, закричала высоким голосом,
  которого у нее не слыхал никто:
   - Дай!.. Дай!.. Дай!..
   - Дайте же ей!- испуганно попросила Наталья Владимировна. Так же
  внезапно успокоившись и перейдя на улыбку, Дуняша осторожно двумя пальцами
  прикоснулась к плечику ребенка, а за ней, снисходительно щурясь, потянулся
  к этому алевшему плечику и Абрам Петрович.
   - Это точно. Ребенок дело тонкое,- сказал он, оправдываясь.
   После всех попробовал Хижняков. Пальцы его на миг ощутили
  прикосновение чего-то живого, пушистого, как бархат, и такого нежного и
  слабого, что пальцы сделались как будто чужими и тоже нежными. И так,
  вытянув шеи, бессознательно озаряясь улыбкой странного счастья, стояли они,
  вор, проститутка и одинокий, погибший человек, и эта маленькая жизнь,
  слабая, как огонек в степи, смутно звала их куда-то и что-то обещала,
  красивое, светлое и бессмертное. И гордо глядела на них счастливая мать, а
  вверху, от низкого потолка, тяжелой каменной громадой подымался дом, и в
  высоких комнатах его бродили богатые, скучающие люди.
   Пришла ночь. Пришла она черная, злая, как все ночи, и тьмой
  раскинулась по далеким снежным полям, и в страхе застыли одинокие ветви
  деревьев, те, что первые приветствуют восходящее солнце. Слабым огнем
  светильников боролись с ней люди, но, сильная и злая, она опоясывала
  одинокие огни безысходным кругом и мраком наполняла человеческие сердца. И
  во многих сердцах потушила она слабые тлеющие искры.
   Хижняков не спал. Сложившись в крохотный комок, он прятался от холода
  и ночи под мягкой грудой тряпья и плакал - без усилия, без боли и
  содроганий, как плачут те, у кого сердце чисто и безгрешно, как у детей. Он
  жалел себя, сжавшегося в комок, и ему чудилось, что он жалеет всех людей и
  всю человеческую жизнь, и в этом чувстве была таинственная и глубокая
  радость. Он видел ребенка, который родился, и ему казалось, что это родился
  он сам для новой жизни, и жить будет долго, и жизнь его будет прекрасна. Он
  любил и жалел эту новую жизнь, и это было так радостно, что он засмеялся,
  встряхнул груду тряпья и спросил:
   - О чем я плачу?
   И не нашел, и ответил:
   - Так.
   И такой глубокий смысл был в этом коротком слове, что новой волной
  горячих слез всколыхнулась разбитая грудь человека, жизнь которого была так
  печальна и одинока.
   А у изголовья уже усаживалась бесшумно хищная смерть и ждала -
  спокойно, терпеливо, настойчиво.
  
   Декабрь 1901 г.
  
  
  
  
  
  

Оценка: 8.23*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru