Андреев Леонид Николаевич
Стена

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.49*219  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  ---------------------------------------------------------------
   OCR: Максим Бычков
  ---------------------------------------------------------------
  
  
  

    I

  
   Я и другой прокаженный, мы осторожно подползли к самой стене и
  посмотрели вверх. Отсюда гребня стены не было видно; она поднималась, прямая
  и гладкая, и точно разрезала небо на две половины. И наша половина неба была
  буро-черная, а к горизонту темно-синяя, так что нельзя было понять, где
  кончается черная земля и начинается небо. И сдавленная землей и небом
  задыхалась черная ночь, и глухо и тяжко стонала, и с каждым вздохом
  выплевывала из недр своих острый и жгучий песок, от которого мучительно
  горели наши язвы.
   - Попробуем перелезть, - сказал мне прокаженный, и голос его был
  гнусавый и зловонный, такой же, как у меня.
   И он подставил спину, а я стал на нее, но стена была все так же высока.
  Как и небо, рассекала она землю, лежала на ней, как толстая сытая змея,
  спадала в пропасть, поднималась на горы, а голову и хвост прятала за
  горизонтом.
   - Ну, тогда сломаем ее! - предложил прокаженный.
   - Сломаем! - согласился я.
   Мы ударились грудями о стену, и она окрасилась кровью наших ран, но
  осталась глухой и неподвижной. И мы впали в отчаяние.
   - Убейте нас! Убейте нас! - стонали мы и ползли, но все лица с
  гадливостью отворачивались от нас, и мы видели одни спины, содрогавшиеся от
  глубокого отвращения.
   Так мы доползли до голодного. Он сидел, прислонившись к камню, и,
  казалось, самому граниту было больно от его острых, колючих лопаток. У него
  совсем не было мяса, и кости стучали при движении, и сухая кожа шуршала.
  Нижняя челюсть его отвисла, и из темного отверстия рта шел сухой шершавый
  голос:
   - Я го-ло-ден.
   И мы засмеялись и поползли быстрее, пока не наткнулись на четырех,
  которые танцевали. Они сходились и расходились, обнимали друг друга и
  кружились, и лица у них были бледные, измученные, без улыбки. Один заплакал,
  потому что устал от бесконечного танца, и просил перестать, но другой молча
  обнял его и закружил, и снова стал он сходиться и расходиться, и при каждом
  его шаге капала большая мутная слеза.
   - Я хочу танцевать, - прогнусавил мой товарищ, но я увлек его дальше.
   Опять перед нами была стена, а около нее двое сидели на корточках. Один
  через известные промежутки времени ударял об стену лбом и падал, потеряв
  сознание, а другой серьезно смотрел на него, щупал рукой его голову, а потом
  стену и, когда тот приходил в сознание, говорил:
   - Нужно еще; теперь немного осталось.
   И прокаженный засмеялся.
   - Это дураки, - сказал он, весело надувая щеки. - Это дураки. Они
  думают, что там светло. А там тоже темно, и тоже ползают прокаженные и
  просят: убейте нас.
   - А старик? - спросил я.
   - Ну, что старик? - возразил прокаженный. - Старик глупый, слепой и
  ничего не слышит. Кто видел дырочку, которую он проковыривал в стене? Ты
  видел? Я видел?
   И я рассердился и больно ударил товарища по пузырям, вздувавшимся на
  его черепе, и закричал:
   - А зачем ты сам лазил?
   Он заплакал, и мы оба заплакали и поползли дальше, прося:
   - Убейте нас! Убейте нас!
   Но с содроганием отворачивались лица, и никто не хотел убивать нас.
  Красивых и сильных они убивали, а нас боялись тронуть. Такие подлые! "
  
  

    II

  
   У нас не было времени, и не было ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Ночь
  никогда не уходила от нас и не отдыхала за горами, чтобы прийти оттуда
  крепкой, ясно-черной и спокойной. Оттого она была всегда такая усталая,
  задыхающаяся и угрюмая. Злая она была. Случилось так, что невыносимо ей
  делалось слушать наши вопли и стоны, видеть наши язвы, горе и злобу, и тогда
  бурной яростью вскипала ее черная,. глухо работающая грудь. Она рычала на
  нас, как плененный зверь, разум которого помутился, и гневно мигала
  огненными страшными глазами, озарявшими черные, бездонные пропасти, мрачную,
  гордо-спокойную стену и жалкую кучку дрожащих людей. Как к другу,
  прижимались они к стене и просили у нее защиты, а она всегда была наш враг,
  всегда. И ночь возмущалась нашим малодушием и трусостью и начинала грозно
  хохотать, покачивая своим серым пятнистым брюхом, и старые лысые горы
  подхватывали этот сатанинский хохот. Гулко вторила ему мрачно
  развеселившаяся стена, шаловливо роняла на нас камни, а они дробили наши
  головы и расплющивали тела. Так веселились они, эти великаны, и
  перекликались, и ветер насвистывал им дикую мелодию, а мы лежали ниц и с
  ужасом прислушивались, как в недрах земли ворочается что-то громадное и
  глухо ворчит, стуча и просясь на свободу. Тогда все мы молили:
   - Убей нас!
   Но, умирая каждую секунду, мы были бессмертны, как боги.
   Проходил порыв безумного гнева и веселья, и ночь плакала слезами
  раскаяния и тяжело вздыхала, харкая на нас мокрым песком, как больная. Мы с
  радостью прощали ее, смеялись над ней, истощенной и слабой, и становились
  веселы, как дети. Сладким пением казался нам вопль голодного, и с веселой
  завистью смотрели мы на тех четырех, которые сходились, расходились и плавно
  кружились в бесконечном танце.
   И пара за парой начинали кружиться и мы, и я, прокаженный, находил себе
  временную подругу. И это было так весело, так приятно! Я обнимал ее, а она
  смеялась, и зубки у нее были беленькие, и щечки розовенькие-розовенькие. Это
  было так приятно.
   И нельзя понять, как это случилось, но радостно оскаленные зубы
  начинали щелкать, поцелуи становились уксусом, и с визгом, в котором еще не
  исчезла радость, мы начинали грызть друг друга и убивать. И она, беленькие
  зубки, тоже била меня по моей больной слабой голове и острыми коготками
  впивалась в мою грудь, добираясь до самого сердца - била меня, прокаженного,
  бедного, такого бедного. И это- было страшнее, чем гнев самой ночи и
  бездушный хохот стены. И я, прокаженный, плакал и дрожал от страха, и
  потихоньку, тайно от всех целовал гнусные ноги стены и просил ее меня,
  только меня одного пропустить в тот мир, где нет безумных, убивающих друг
  друга. Но, такая подлая, стена не пропускала меня, и тогда я плевал на нее,
  бил ее кулаками и кричал:
   - Смотрите на эту убийцу! Она смеется над вами.
   Но голос мой был гнусав и дыхание смрадно, и никто не хотел слушать
  меня, прокаженного.
  
  

    III

  
   И опять ползли мы, я и другой прокаженный, и опять кругом стало шумно,
  и опять безмолвно кружились те четверо, отряхая пыль со своих платьев и
  зализывая кровавые раны. Но мы устали, нам было больно, и жизнь тяготила
  нас. Мой спутник сел и, равномерно ударяя по земле опухшей рукой, гнусавил
  быстрой скороговоркой:
   - Убейте нас. Убейте нас.
   Резким движением мы вскочили на ноги и бросились в толпу, но она
  расступилась, и мы увидели одни спины. И мы кланялись спинам и просили:
   - Убейте нас.
   Но неподвижны и глухи были спины, как вторая стена. Это было так
  страшно, когда не видишь лица людей, а одни их спины, неподвижные и глухие.
   Но вот мой спутник покинул меня. Он увидел лицо, первое лицо, и оно
  было такое же, как у него, изъязвленное и ужасное. Но то было лицо женщины.
  И он стал улыбаться и ходил вокруг нее, выгибая шею и распространяя смрад, а
  она также улыбалась ему провалившимся ртом и потупляла глаза, лишенные
  ресниц.
   И они женились. И на миг все лица обернулись к ним, и широкий,
  раскатистый хохот потряс здоровые тела: так они были смешны, любезничая друг
  с другом. Смеялся и я, прокаженный; ведь глупо жениться, когда ты так
  некрасив и болен.
   - Дурак, - сказал я насмешливо. - Что ты будешь с ней делать?
   Прокаженный напыщенно улыбнулся и ответил:
   - Мы будем торговать камнями, которые падают со стены.
   - А дети?
   - А детей мы будем убивать.
   - Как глупо: родить детей, чтобы убивать. А потом она скоро изменит ему
  - у нее такие лукавые глаза.
  
  

    IV

  
   Они кончили свою работу - тот, что ударялся лбом, и другой, помогавший
  ему, и, когда я подполз, один висел на крюке, вбитом в стену, и был еще
  теплый, а другой тихонько пел веселую песенку.
   - Ступай, скажи голодному, - приказал я ему, и он послушно пошел,
  напевая.
   И я видел, как голодный откачнулся от своего камня. Шатаясь, падая,
  задевая всех колючими локтями, то на четвереньках, то ползком он пробирался
  к стене, где качался повешенный, и щелкал зубами и смеялся, радостно, как
  ребенок. Только кусочек ноги! Но он опоздал, и другие, сильные, опередили
  его. Напирая один на другого, царапаясь и кусаясь, они облепили труп
  повешенного в грызли его ноги, и аппетитно чавкали и трещали разгрызаемыми
  костями. И его не пустили. Он сел на корточки, смотрел, как едят другие, и
  облизывался шершавым языком, и продолжительный вой несся из его большого,
  пустого рта:
   - Я го-ло-ден.
   Вот было смешно; тот умер за голодного, а голодному даже куска от ноги
  не досталось. И я смеялся, и другой прокаженный смеялся, и жена его тут же
  смешливо открывала и закрывала свои лукавые глаза: щурить их она не могла,
  так как у нее не было ресниц.
   А он выл все яростнее и громче:
   - Я го-ло-ден.
   И хрип исчез из его голоса, и чистым металлическим звуком,
  пронзительным и ясным, поднимался он вверх, ударялся о стену и, отскочив от
  нее, летел над темными пропастями и седыми вершинами гор.
   И скоро завыли все, находившиеся у стены, а их было так много, как
  саранчи, и жадны и голодны они были, как саранча, и казалось, что в
  нестерпимых муках взвыла сама сожженная земля, широко раскрыв свой каменный
  зев. Словно лес сухих деревьев, склоненных в одну сторону -бушующим ветром,
  поднимались и протягивались к стене судорожно выпрямленные руки, тощие,
  жалкие, молящие, и было столько в них отчаяния, что содрогались камни и
  трусливо убегали седые и синие тучи. Но неподвижна и высока была стена и
  равнодушно отражала она вой, пластами резавший и пронзавший густой зловонный
  воздух.
   И все глаза обратились к стене, и огнистые лучи струили они из себя.
  Они верили и ждали, что сейчас падет она и откроет новый мир, и в ослеплении
  веры уже видели, как колеблются камни, как с основания до вершины дрожит
  каменная змея, упитанная кровью и человеческими мозгами. Быть может, то
  слезы дрожали в наших глазах, а мы думали, что сама стена, и еще
  пронзительнее стал наш вой.
   Гнев и ликование близкой победы зазвучали в нем.
  
  

    V

  
   И вот что случилось тогда. Высоко на камень встала худая, старая
  женщина с провалившимися сухими щеками и длинными нечесаными волосами,
  похожими на седую гриву старого голодного волка. Одежда ее была разорвана,
  обнажая желтые костлявые плечи и тощие, отвислые груди, давшие жизнь многим
  и истощенные материнством. Она протянула руки к стене - и все взоры
  последовали за ними; она заговорила, и в голосе ее было столько муки, что
  стыдливо замер отчаянный вой голодного.
   - Отдай мне мое дитя! - сказала женщина.
   И все мы молчали и яростно улыбались, и ждали, что ответит стена.
  Кроваво-серым пятном выступали на стене мозги того, кого эта женщина
  называла "мое дитя", и мы ждали нетерпеливо, грозно, что ответит подлая
  убийца. И так тихо было, что мы слышали шорох туч, двигавшихся над нашими
  головами, и сама черная ночь замкнула стоны в своей груди и лишь с легким
  свистом выплевывала жгучий мелкий песок, разъедавший наши раны. И снова
  зазвенело суровое и горькое требование:
   - Жестокая, отдай мне мое дитя!
   Все грознее и яростнее становилась наша улыбка, но подлая стена
  молчала. И тогда из безмолвной толпы вышел красивый и суровый старик и стал
  рядом с женщиной.
   - Отдай мне моего сына! - сказал он.
   Так страшно было и весело! Спина моя ежилась от холода, и мышцы
  сокращались от прилива неведомой и грозной силы, а мой спутник толкал меня в
  бок, ляскал зубами, и смрадное дыхание шипящей, широкой волной выходило из
  гниющего рта.
   И вот вышел из толпы еще человек и сказал:
   - Отдай мне моего брата!
   И еще вышел человек и сказал:
   - Отдай мне мою дочь!
   И вот стали выходить мужчины и женщины, старые и молодые, и простирали
  руки, и неумолимо звучало их горькое требование:
   - Отдай мне мое дитя!
   Тогда и я, прокаженный, ощутил в себе силу и смелость, и вышел вперед,
  и крикнул громко и грозно:
   - Убийца! Отдай мне самого меня!
   А она, - она молчала. Такая лживая и подлая, она притворялась, что не
  слышит, и злобный смех сотряс мои изъязвленные щеки, и безумная ярость
  наполнила наши изболевшиеся сердца. А она все молчала, равнодушно и тупо, и
  тогда женщина гневно потрясла тощими, желтыми руками и бросила неумолимо:
   - Так будь же проклята ты, убившая мое дитя!
   Красивый, суровый старик повторил:
   - Будь проклята!
   И звенящим тысячеголосым стоном повторила вся земля:
   - Будь проклята! Проклята! Проклята!
  
  

    VI

  
   И глубоко вздохнула черная ночь, и, словно море, подхваченное ураганом
  и всей своей тяжкой ревущей громадой брошенное на скалы, всколыхнулся весь
  видимый мир и тысячью напряженных и яростных грудей ударил о стену. Высоко,
  до самых тяжело ворочавшихся туч брызнула кровавая пена и окрасила их, и
  стали они огненные и страшные и красный свет бросили вниз, туда, где
  гремело, рокотало и выло что-то мелкое, но чудовищно-многочисленное, черное
  и свирепое. С замирающим стоном, полным несказанной боли, отхлынуло оно - и
  непоколебимо стояла стена и молчала. Но не робко и не стыдливо молчала она,
  - сумрачен и грозно-покоен был взгляд ее бесформенных очей, и гордо, как
  царица, спускала она с плеч своих пурпуровую мантию быстро обегающей крови,
  и концы ее терялись среди изуродованных трупов.
   Но, умирая каждую секунду, мы были бессмертны, как боги. И снова
  взревел мощный поток человеческих тел и всей своей силой ударил о стену. И
  снова отхлынул, и так много, много раз, пока не наступила усталость, и
  мертвый сон, и тишина. А я, прокаженный, был у самой стены н видел, что
  начинает шататься она, гордая царица, и ужас падения судорогой пробегает по
  ее камням.
   - Она падает! - закричал я. - Братья, она падает!
   - Ты ошибаешься, прокаженный, - ответили мне братья.
   И тогда я стал просить их:
   - Пусть стоит она, но разве каждый труп не есть ступень к вершине? Нас
  много, и жизнь наша тягостна. Устелем трупами землю; на трупы набросим новые
  трупы и так дойдем до вершины. И если останется только один, - он увидит
  новый мир.
   И с веселой надеждой оглянулся я - и одни спины увидел, равнодушные,
  жирные, усталые. В бесконечном танце кружились те четверо, сходились и
  расходились, н черная ночь выплевывала мокрый песок, как больная, и
  несокрушимой громадой стояла стена.
   - Братья! - просил я. - Братья!
   Но голос мой был гнусав и дыхание смрадно, и никто не хотел слушать
  меня, прокаженного.
   Горе!.. Горе!.. Горе!..
  
  
  
  

Оценка: 6.49*219  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru