Андреев Леонид Николаевич
Гостинец

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.33*90  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  

    I

  
   -- Так ты приходи! -- в третий раз попросил Сениста, и в
  третий раз Сазонка торопливо ответил:
   -- Приду, приду, ты не бойся. Еще бы не прийти, конечно
  прийду.
   И снова они замолчали. Сениста лежал на спине, до
  подбородка укрытый серым больничным одеялом, и упорно смотрел
  на Сазонку; ему хотелось чтобы Сазонка подольше не уходил из
  больницы и чтобы своим ответным взглядом он еще раз подтвердил
  обещание не оставлять его в жертву одиночеству, болезни и
  страху. Сазонке же хотелось уйти, но он не знал, как это
  сделать без обиды для мальчика, шмурыгал носом, почтисползал со
  стула и опять садился плотно и решительно, как будто навсегда.
  Он бы еще посидел, если бы было о чем говорить; но говорить
  было не о чем, и мысли приходили глупые, от которыхстановилось
  смешно и стыдно. Так, его все время тянуло называть Сенисту по
  имени и отчеству -- Семеном Ерофеевичем, что было отчаянно
  нелепо: Сениста был мальчишка-подмастерье, а Сазонка был
  солидным мастером и пьяницей и Сазонкой звался только по
  привычке. И еще двух недель не прошло с тех пор, как он дал
  Сенисте последний подзатыльник, и эт обыло очень дурно, но и об
  этом говорить тоже нельзя.
   Сазонка решительно начал сползать со стула, но не доведя
  дело до половины, так же решительно всполз назад и сказал не то
  в виде укоризны, не то то утешения:
   -- Такие вот дела. Болит, а?
   Сениста утвердительно качнул головой и тихо ответил:
   Ну, ступай. А то он бранить будет.
   -- Это верно, -- обрадовался Сазонка предлогу. -- Он и то
  приказывал: ты, говорит, поскорее. Отвезешь -- и той же минутой
  назад. И чтобы водки ни-ни. Вот, черт!
   Но вместе с сознанием, что он может теперь уйти каждую
  минуту, в сердце Сазонки вошла острая жалость к большеголовому
  Сенисте. К жалости призывала вся необычная обстановка: тесный
  ряд кроватей с бледными, хмурыми людьми; воздух, до последней
  частицы испорченный запахом лекарств и испарениями больного
  человеческого тела; чувство собственной силы и здоровья. И, уже
  не избегая просительного взгляда, Сазонка наклонился к Сенисте
  и твердо повторил:
   -- Ты, Семен... Сеня, не бойся. Приду. Как ослобонюсь, так
  и к тебе. Разве мы не люди? Господи! Тоже и у нас понятие есть.
  Милый! Веришь мне аль нет?
   И с улыбкой на почерневших, запекшихся губах Сениста
  отвечал:
   -- Верю.
   -- Вот! -- торжествоал Сазонка.
   Теперь ему было легко и приятно, и он мог уже поговорит о
  подзатыльнике, случайно данном две недели назад. И он осторожно
  намекнул, касаясь пальцем Сенина плеча:
   -- А ежели тебя по голове кто бил, так разве это со зла?
  Господи! Голова у тебяочень такая удобная: большая да
  стриженная.
   Сениста опть улыбнулся, и Сазонка поднялся со стула.
  Ростом он был очень высок, волосы его, все в мелких кудряшках,
  расчесанные частой гребенкой, подымались пышно и веселой
  шапкой, и серые припухшие глаза искрились и безотчетно
  улыбались.
   -- Ну, прощевай! -- сказал он, но не тронулся с места.
   Он нарочно сказал "прощевай!, а не "прощай!, потому что
  так выходило душевнее, но теперь ему показалось этого мало.
  Нужно было сделать что-то еще более душевное и хорошее, такое,
  после которого Сенисте весело было бы лежать в больнице, а ему
  легко было бы уйти. И он неловко топтался на месте, смешной в
  своем детском смущении, когда Сениста опять вывел ег оиз
  затруднения.
   -- Прощай! -- сказал он своим детским тоненьким голоском,
  за который его дразнили "гуслями", и совсем просто, как
  взрослый, высвободил руку из-под одеяла и, как равный протянул
  ее Сазонке.
   И Сазонка, чувствуя, что это именно то, чего не хватало
  ему для плного спокойствия, постительно охватил тонкие пальчики
  своей здоровенной лапищей, подержал их и со вздохом отпустил.
  Было что-то печальное и загадочное в прикосновении тонких
  горячих пальчиков: как будто Сениста был не только равным всем
  людям на свете, но и выше всех и всех свободнее, и происходило
  это оттого, что принадлежал он теперь неведомому, но грозному и
  могучему хозяину. Теперь его можно было назвать Семеном
  Ерофеевичем.
   -- Так приходи же, = в четвертый раз попросил Сениста, и
  эта просьба прогнала то страшное и величавое, что на миг
  осенило его своими бесшумными крыльями.
   Он снова стал мальчиком, больным и страдающим, и снова
  стало жаль его -- очень жаль.
   Когда Сазонка вышел из больницы, за ним долго еще гнался
  запах лекарств и просящий голос:
   -- Приходи же!
   И, разводя руками, Сазонка отвечал:
   -- Милый! Да разве мы не люди?
  
  
  
  

    II

  
   Подходила пасха и портновской работы было так много, что
  только один раз в воскрусенье Сазонке удалось напиться, да и то
  не допьяна. Целые дни, по-весеннему светлые и длинные, от
  петухов до петухов, он сидел на подмостках у своего окна, по
  турецки поджав под себя ноги, змурясь и неодобрительно
  посвистывая. С утра окно находилось в тени, и в разошедшиеся
  пазы тянуло холодком, но к полудню солнце прорезывало узенькую
  желтую полоску, в которой светящимися точками играла
  приподнятая пыль. А через полчаса уже весь подоконник с
  набросанными на него обрезками материй и ножницами горел
  ослепительным светом, и становилось так жарко, что нужно было,
  как летом, распахнуть окно. И вместе с волной свежего, крепкого
  воздуха, пропитанного запахом преющего навоза, подсыхающей
  грязи и распускающихся почек, в окно влетала шальная еще
  слабосильная муха и проносился разногосый шум улицы. Внизу у
  завалинки рылись куры и блаженно кудахтали, нежась в круглых
  ямках: на противоположной, уже просохшей стороне играли в бабки
  ребята, и их пестрый, звонкий крик и удары чугунных плит о
  костяшки звучал изадором и свежестью. Езды по улице,
  находящейся на окраине Орла, было совсем мало, и только изредка
  шажком проезжал пригородный мужик; телега подпрыгивала в
  глубоких колеях, еще полных жидкой грязи, и все части ее
  стучали деревянным стуком, напоминающим лето и простор полей.
   Когда у Сазонки начинало ломить поясницу и одеревеневшие
  пальцы не держали иглы, он босиком и без подпояски, как был,
  выскакивал на улицу, гигантскими скачками перелетал лужи и
  присоединялся к играющим ребятам.
   Ну-ка, дай ударить, -- просил он, и десяток грязных рук
  протягивали ему плиты, и десяток голосов просили:
   -- За меня! Сазонка, за меня!
   Сазонка выбирал плиту поувесистее, засучивал рукав и,
  приняв позу атлета, мечущего диск, измерял прищуренным глазом
  расстояние. С легким свистом плита вырывалась из его руки и,
  волнообразно подскакивая, скользящим ударом врывалась в
  середину длинного кона, и пестрым дождем рассыпались бабки, и
  таким же пестрым криком отвечали на удар ребята. После
  нескольких ударов Сазонка отдыхал и говорил ребятам:
   -- А Сениста-то еще в больнице, ребята.
   Но, занятые своим интересным делом, ребята принимали
  известие холодно и равнодушно.
   -- Надобно ему гостинца отнести. Вот ужо отнесу, --
  продолжал Сазонка.
   На слово "гостинец" отозвались многие. Мишка Поросенок
  подергиал одной рукой штанишки -- другая держала в подоле
  рубахи бабки -- и серьезно советовал:
   -- Ты ему гривенник дай.
   Гривенник была та сумма, которую обещал дед самому Мишке,
  и выше ее не шло его представление о человеческом счастье. Но
  долго разговаривать огостинце не было времени, и такими же
  гигантскими прыжками Сазонка перебирался к себе и опять садился
  за работу. Глаза ег оприпухли, лицо сталобледно-желтым, как у
  больного, и веснушки глаз и на носуказались особенночастыми и
  темными. Только тщательно расчесанные волосы подымались все той
  же веселой шапкой, и, когда хозяин, Гавриил Иванович, смотрел
  на них, ему непремено представлялся уютный красный кабачок и
  водка, и он ожесточенно сплевывал и ругался.
   В голове Сазонки было смутно и тяжело, и по целым часам он
  неуклюже ворочал какую-нибудь одну мысль: о новых сапогах или
  гармонике. Но чаще всего он думал о Сенисте и о гостинце,
  который он ему отнесет. Машинка монотонно и усыпляюще стучала,
  покрикивал хозяин -- и все одна и та же картина представлялась
  усталому мозгу Сазонки: как он приходит к Сенисте и подает ему
  гостинец, завернутый в ситцевый каемчатый платок. Часто в
  тяжелой дреме он забывал, что такой Сениста, и не мог вспомнить
  его лица; но каемчатый платок, который еще нужно купить,
  представлялся живо и ясно, и даже казалось, что узелки на нем
  не совсем крепко завязаны. И всем, хозяину, хозяйке, хаказчикам
  и ребятам, Сазонка говорил, что пойдет к мальчику непременно на
  первый день пасхи.
   -- Уж так нужно, -- твердил он. -- Причешусь, и той же
  минутой к нему. На, милый, получай!
   Но, говоря это, он видел другую картину: распанутые двери
  красного кабачка и в темной глубине их залитую сивухой стойку.
  И его охватывало горькое сознание своей слабости, с которой он
  не может бороться, и хотелось кричать громко и настойчиво: "К
  Сенисте пойду! К Сенисте! "
   А голову наполняла серая, колеблющаяся муть, и только
  каемчатый платок выделялся из нее. Но не радость была в нем, а
  суровый укор и грозное предостережение.
  
  
  
  

    III

  
   И на первый день пасхи и на второй Сазонка был пьян,
  дрался, был избит и ночевал в участке. И только на четвертый
  день удалось ему выбраться к Сенисте.
   Улица, залитая солнечным светом, пестрела яркими пятнами
  кумачовых рубах и веселым оскалом белых зубов, грызущих
  подсолнухи; играли вразброд гармоники, стучали чугунные плиты о
  костяшки, и голосисто орал петух, вызывая на бой соседского
  петуха. Но Сазонка не глядел по сторонам. Лицо его, с подбиты
  мглазом и рассеченной гбой, было мрачно и сосредоточено, и даже
  волосы не вздымались пышной гривой, а как-то растерянно торчали
  отдельными космами. Было совестно за пьянство и неисполненное
  слово, было жаль, что представится он Сенисте не во всей красе,
  -- в красной шерстяной рубахе и жилетке, а пропившийся,
  паскудный, воняющий перегоревшей водкой. Но чем ближе подходил
  он к больнице, тем легче ему становилось, и глаза чаще
  опускались вниз, направо, где бережно висел в руке узелок с
  гостинцем. И лицо Сенисты виделось теперь совсем живо и ясно, с
  запекшимися губами и просящим взглядом.
   -- Милый, да разве? Ах, госполи! -- говорил Сазонка и
  крупно надбавлял шагу.
   Вот и больница -- желтое, громадное здание, с черными
  рамами окон, отчего окна походили на темные угрюмые глаза. Вот
  и длиный коридор, и запах лекарств, и неопределенное чувство
  жути и тоски. Вот и палата и постель Сенисты...
   Но где же сам Сениста?
   -- Вам кого? -- спросила вошедшая следом сиделка.
   -- Мальчик тут один лежал. Семен. Семен Ерофеев. Вот на
  этом месте. -- Сазонка указал пальцем на пустую постель.
   -- Так нужно допрежде спрашивать, а то ломится зря, --
  грубо скаазла сиделка. -- И не Семен Ерофеев, а Семен
  Пустошкин.
   -- Ерофеев-это по отчеству. Родителя звали Ерофеем, так
  вот он и выходит Ерофеич, -- объяснил Сазонка, медленно и
  страшно бледнея.
   -- Помер ваш Ерофеич. А только мы этого не знаем: по
  отчеству. По нашему -- Семен Пустошкин. Помер, говорю.
   -- ВОт как-с! -- благоприйстойно удивился Сазонка, бледный
  настолько, что веснушки выступили резко, как чернильные брызги.
  -- Когда же-с?
   -- Вчера после вечерен.
   -- А мне можно!.. -- запинаясь, попросил Сазонка.
   -- Отчего нельзя? -- равнодушно ответила сиделка. --
  Спросите, где мертвецкая, вам покажут. Да вы не убивайтесь!
  Кволый он был, не жилей.
   Язык Сазонки расспрашивал дорогу вежливо и обстоятельно,
  ноги твердо несли его в указанном направлении, но глаза ничего
  не видели. И видеть они стали только тогда, когда неподвижно и
  прямо они уставились в мертвое тело Сенисты. Тогда же ощутился
  и страшный холод, стоявший в мертвецкой, и все кругом стало
  видно: покрытые сырыми пятнами стены, окно, занесенное
  паутиной; как бы ни светило солнце, небо через это окно всегда
  казалось серым и холодным, как осенью. Где-то с перерывами
  беспокойно жужжала муха; падали откуда-т окапельки воды; упадет
  одна -- кап! -- и долго после того в воздухе носится жалобный,
  звенящий звук.
   Сазонка отступил на шаг назад и громко сказал:
   -- Прощевай, Семен Ерофеич.
   Затем опустился на колени, коснулся лбом сырого пола и
  поднялся.
   -- Прости меня, Семен Ерофеич, -- так же раздельно и
  громко выговорил он, и снова упал на колени, и долго прижимался
  лбом, пока не стала затекать голова.
   Муха перестала жужжать, и было тихо, как бывает только
  там, где лежит мертвец. И через равные промежутки падали в
  жестяной таз капельки, падали и плакали -- тихо, нежно.
  
  
  
  

    IV

  
   Тотчас за больгицей город кончался и начиналось поле, и
  Сазонка побред в поле. Ровное, не нарушаемое ни дереовм, ни
  строением, оно привольно раскидывалось вширь, и самый ветерок
  казался его свободным и теплым дыханием. Сазонка сперва шел по
  просохшей дороге, потом свернул влево и прямиком по пару и
  прошлогоднему жнитву направился к реке. Местами земля была еще
  сыровата, и там после его прохода оставались следы его ног с
  темными углублениями каблуков.
   На берегу Сазонка улегся в небольшой, покрытой тарвой
  ложьинке, где воздух был неподвижен и тепел, как в парине, и
  закрыл глаза. Солнечные лучи проходилисквозь закрытые веки
  теплой и красной волной; высоко в воздушной синеве звенел
  жаворонок, и было приятно дышать и не думать. Полая вода уже
  сошла, и речка струилась узеньким ручейком, далеко на
  противоположном низком берегу оставив следы своего буйства,
  огромные, ноздреватые льдины. Лни кучками лежали друг на друге
  и белыми треугольниками подымились вверх навстречу огненным
  беспощадным лучам, которые шаг за шагом точили и сверлили их. В
  полудремоте Сазонка откинул руку -- под не попало что-то
  твердое, обернутое материией.
   Гостинец.
   Быстро приподнявшись Сазонка вскрикнул:
   -- Господи! Да что же это?
   Он совершенно забыл про узелок и испуганными глазами
  смотрел на него: ему чудилось, что узелок сам своей волей
  пришел сюда и лег рядом, и страшно было до него дотронуться.
  Сазонка глядел -- глядел -- глядел не отрываясь, -- и бурная,
  клокочущая жалость и неистовый гнев подымались в нем. Он глядел
  на каемчатый платок -- и видел, как на первый день, и на
  второй, и на третий Сениста ждал его и оборачивался к двери, а
  он не приходил. Умеродинокий, забытый -- как щенок, выброшенный
  в помойку. Только бы еа день раньше -- и потухающими глазами он
  увидел бы гостинец, и возрадовался бы детским своим сердцем, и
  без боли, без ужасающей тоски одиночества полетела бы ег одуша
  к высокому небу.
   Сазонка плакал, впиваясь руками в свои пышные волосы и
  катаясь по земле. Плакал и, подымая руки к небу жалко
  оправдывался:
   -- Господи! Да разве мы не люди?
   И прямо рассеченной губой он упал на землю -- и затих в
  порыве немого горя. Лицо его мягко и нежно щекотала молодая
  трава; густой, успокаивающий запах подымался от сырой земли, и
  была в ней могучая сила и страстный призыв к жизни. Как
  вековечная мать, земля принимала в свои объятия грешного сына и
  теплом, любовью и надеждой поила его страдающее сердце.
   А далеко в городе нестройно гудели веселые праздничные
  колокола.
  
   1901 г.
  
  
  
   КОММЕНТАРИЙ
  
   Впервые - в газете "Курьер", 1901, 1 апреля, Љ 90. Под заглавием
  "Пасхальный гостинец" - в журнале "Народное благо", 1902, Љ 13-14, 14
  апреля. Отдельным изданием рассказ выпущен в 1904 г. в Ростове-на-Дону
  издательством "Донская речь". Л. Н. Толстой читал "Гостинец" в т. 3
  Сочинений Л. Андреева ("Мелкие рассказы"), выпущенном "Знанием" в 1906 г. В
  книге им отчеркнуто 19 строк со слов: "Вот и длинный корридор..." и на
  полях выставлена оценка: "5" (Библиотека Л. Н. Толстого, с. 40).
  
  
  
  

Оценка: 5.33*90  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru