Андреев Леонид Николаевич
В поезде

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.17*23  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ---------------------------------------------------------------------------
   Источник: Леонид Андреев. Повести и рассказы в двух томах. М: Худ.
   литература, 1971.
   Электронная версия: В. Есаулов, март 2005.
  ---------------------------------------------------------------------------
  
  
   Нам не спалось. Мы вошли в вагон с желанием отдохнуть. В его
  призрачных потемках под говор колес, под ритмическое колыхание мягких
  диванов, когда дремотная мысль точно плывет по волнистому безбрежью, - а
  случилось так, что мы о чем-то заговорили, о каких-то совсем далеких людях
  и пещах, и проговорили полночи. Не знаю отчего, но все люди в дороге
  становятся философами: оторванные от обычного, они точно просыпаются и с
  удивлением смотрят назад и вперед, и вспоминают очень далекое, и грезят о
  таком же далеком грядущем. Если бы человеческая мысль могла стать образом,
  то каждый стремительно бегущий поезд окутался бы роем теней, и не слышно бы
  стало его грохота за тысячами их протяжных и глухих голосов. Для людей в
  вагоне нет настоящего, проклятого настоящего, что в тисках держит мысль и в
  движении руки - быть может, оттого люди в вагоне и становятся философами.
   И мы говорили - о людях, говорили мы и о жизни, о ее красоте и
  богатстве, о глубинах ее бездонных, над которыми беззаботно и слепо плавают
  люди-щепки. Одну поверхность ее знают они, и легки, слишком легки, никогда
  не опускаются на дно. Случается, накроет их земная волна и на миг откроет
  им жизнь свои загадочные недра и ослепит и напугает - а потом опять
  поверхность, опять голубой шатер, как для уютности называют они небо, опять
  сонное слепое колыхание, и так до конца - пока не сгниют.
   Так долго говорили мы - в призрачных сумерках вагона под тихий звон
  колес, не видя друг друга, но чувствуя, как растет близость и нежная
  приязнь. Оторванные от обычного, люди в вагоне становятся чутки вечно
  одиноким сердцем своим и жадно пьют тихую мимолетную иску - как в засуху
  цветы пьют дождевую воду.
   - Надо спать, - сказал он.
   - Пора бы, - ответил я.
   Улыбаясь, мы закрыли глаза, а через полчаса, выйдя ни купе, стояли в
  коридорчике и глядели в окно. Вероятно, где-нибудь за облаками стояла луна,
  и ночь была светла, и снежная муть земли неприметно сливалась с лунной
  мутью зимнего ночного неба. Под толстым слоем снега сглаживались бугры и
  неровности, но мы часто проезжали по этой дороге и все, что проходило мимо,
  казалось знакомым и виденным.
   - А ведь это неправда, - сказал я. - Мы ничего не видим и не знаем.
   Он понял меня и, не отрываясь от окна и только ближе прижавшись своей
  головой к моей, ответил:
   - А кажется знакомым. Глаза обманывают.
   - Глаза обманывают. Когда я еду по этой дороге, и постоянно смотрю в
  окно, и взгляд мой охватывает все, что до горизонта. И мне кажется, много,
  а это - только до горизонта. Когда я проеду несколько раз, в памяти моей
  останутся кое-какие дома и станции, и некоторые лица, и лес, и даже
  отдельные деревья. И мне кажется, что это все, - а это только некоторые
  дома, некоторые лица и отдельные деревья. Я знаю здесь одну березу. Она
  стоит у опушки леса, отдельно от других, и имеет такой вид, как будто она
  выбежала из леса и жадно смотрит и поле. Но если ее срубят, я не найду
  места, где она жила, и, вероятно, даже не вспомню о ней.
   - Я знаю эту березу. Она как будто кричит.
   - Да. А ты помнишь, где стоит она?
   - Где-то здесь. Не знаю. Не помню. И давно уже и не видел ее.
   - Кажется, ее срубили.
   Прошел мимо русский зимний лес и дохнул на нас холодом, ночью и
  одиночеством. И снова снежная муть и такое же мутное небо. И оттого что мы
  часто ездили по этой дороге, самое небо казалось знакомым и давно
  известным, и не верилось, что это новое небо, которого мы никогда не
  видали. Мелькнул зеленый огонь, какие-то крыши, покрытые снегом, и поезд
  остановился.
   - Станция Белево, - сказал кондуктор.
   Так как поезд всегда стоит здесь пять минут, то мы хорошо знали эту
  станцию, но почему-то ничего не сказали об этом.
   - Белево? - повторил кто-то сзади нас. - Здесь хорошие пирожки. Я
  знаю.
   И хлопнул дверью. Наш вагон остановился как раз против телеграфа, и
  сквозь широкое окно видны были работающие люди- Они но знали, что за ними
  наблюдают, и равнодушно делали снос дело, и было немного похоже на сцену с
  поднятым занавесом. Один телеграфист, молодой, с усами, был обращен лицом к
  нам и раз даже встретился со мною взором, - но в глазах его не было
  выражения. Стекло в большом окне слегка отражало огни станции, и от итого
  ясно видна была только освещенная часть его лица, а то, что находилось в
  тени, пропадало - точно не существовало совсем.
   - Получше вглядись в телеграфиста, - сказал мне товарищ.
   Я смотрел. Телеграфист все так же равнодушно работал, потом сказал
  что-то в сторону, закурил папиросу и встал. Отошел на один шаг и тотчас же
  пропал в блестящем стекле. И снова показался, и снова сел за работу.
  Папироса в зубах, видимо, мешала ему, он морщился освещенной половиной лица
  и, наконец, положил папиросу на край стола.
   И все. Поезд тронулся, и станция прошла мимо в обратном порядке;
  фонари, какие-то крыши, покрытые снегом, зеленый огонь - и сини:! поло,
  снова снежная муть, и такое же мутное небо. Так должны являться призраки:
  войдет в одну дверь и уйдет и другую, а комната все та же - тот же стол, те
  же кресла, то же молчаливое мигание свечи. И только в глазах останется
  бледный, словно тающий, образ, да сердце говорит, о чем-то замирая.
   - Вот и Белево, которое мы знаем, - сказал товарищ.
   - А если поехать назад, оно снова явится.
   - И снова исчезнет!
   - А если в нем остаться!
   - Надолго? - спросил он тихо. - Надолго? - повторил он, улыбаясь
  только мыслью.
   И снова мы стояли прижавшись и глядели в окна, а за ними по снежному
  полю точно гнался тот - равнодушный телеграфист за блестящим стеклом. Но
  это казалось. Он был в наших глазах - только в наших глазах.
   - У него хорошее лицо, - сказал я, припоминая.
   - Он молод. Вероятно, ему лет двадцать пять. И уже лет шесть или семь
  он работает на телеграфе, на этом телеграфе: что-то привычное и долгое
  чувствуется в движениях его рук, в выражении его лица, в этой папиросе,
  положенной на край стола.
   - Он не видел нас. Там у них светлее, и он не видел нас.
   - Вероятно, он видел только силуэт вагона. Он видит только вагоны и
  силуэты их. Каждые сутки он дежурит на телеграфе, и мимо него проходят
  десятки - сотни вагонов. По этой дороге много ездят, и каждые сутки мимо
  него проходят в ту и другую сторону тысячи людей. Быть может, уже
  пол-России прошло - и все только мимо него. И он ничего не знает о тех, кто
  прошел.
   - По этой дороге часто ездит Лев Толстой.
   - По этой дороге ездит Лев Толстой. Ездят по ней министры, князья,
  великие художники, писатели и певцы. И уже тысячи глаз равнодушно
  останавливались на нем, а он так же равнодушно сидел и работал. Кто знает,
  - быть может, на него смотрел Толстой, а он в это время разговаривал с
  кем-то, курил и жадно затягивался скверным табаком. Он видит только вагоны
  и силуэты их. Вот на пустые пути из мрака или из солнечного света приходят
  вагоны и останавливаются, и стоят так, как будто это на всю жизнь. А через
  пять минут уходят, и снова пусты молчаливые пути, как будто никогда и никто
  не стоял здесь. Летом в окнах мелькают лица, а зимою вагоны заперты,
  заморожены инеем и так глухи, как будто к них нет живого человека.
   Глухо проходят и глухо, не раскрываясь, уходят, - а он сидит, работает
  и ничего не знает о тех, кто проехал. Он работает - это значит, он передает
  слова. Пусть как день ясны эти слова для него, они заперты, как вагоны, -
  он ведь не знает ни тех, кто говорит, ни тех, кто слушает. И мимо него, как
  вагоны, проходят слова - чья-то радость и чье-то горе, чьи-то мысли,
  соображения, приказы. Он только передает. И у него есть уши и глаза, а он
  глух и слеп, как будто не было у него никогда ни слуха, ни зрения.
   - У него есть своя жизнь.
   - Он живет в Белеве у какой-нибудь мещанки в трехоконном домике над
  оврагом, - если только на миг сойти с протоптанной тропинки, то с головой
  провалишься в снег. Единственные темные пятна перед глазами - кучка золы и
  застывших помоев да голый, корявый ствол ракиты. И его маленькая, жаркая
  комнатка с лежанкой, и на этой лежанке он сидит на праздниках, по утрам, и
  играет на гитаре. Он любит вышитые русские рубашки, которые ему дарят на
  именины, мечтает о новой форменной тужурке и лакированных сапогах. Он еще
  не пьет, он молод и мечтателен, и оттого в комнатке его чисто, платье
  завешано простыней и на окне кисейные занавески. И когда он читает
  какую-нибудь старую разорванную книгу, у которой не хватает страниц, и не
  подозревает, что эту книгу тоже написал человек, - она существует для него
  самостоятельно, как корявая ракита, на которую он смотрит, и так же мало
  вызывает размышлений. Когда ночью он возвращается с дежурства, то очень
  боится собак, а дома быстро раздевается и, посмотрев на потертые на пятке
  носки, засыпает с мыслями о носках и телеграфе. Все, что совершается в мире
  великого, громкого, ослепительного, проходит где-то стороною, и он не
  подозревает и не думает, что автор той разорванной книги пассажир и вчера
  проехал, быть может, мимо него. Богатая человеческая душа его, как скрипка
  Страдивариуса, отданная уличному музыканту: на ней играют дрянные польки, и
  она никогда не узнает самой себя, своего настоящего голоса, так как тот,
  кто мог извлечь его, жизнь-артист, жизнь-художник, жизнь - великий
  музыкант, проходит где-то мимо, и он никогда не узнает о ней. И, пропуская
  мимо себя глухие, замкнутые вагоны, он проходит и мимо себя самого, такого
  же замкнутого, такого же глухого и проходящего. - Так сказал мой товарищ и
  задумался, и щека его, прижавшаяся к моей, похолодела.
   - Но, быть может, он вовсе не такой, и ты все это выдумал.
   - Быть может. Ведь мы проехали только мимо.
   Вагон покачивался, и проплывали снежные поля. Они казались знакомыми и
  обманывали: я никогда не видал этих полей! Рядом со мною стоял он, и щека
  его прикасалась к моей щеке, и он обманывал меня этим прикосновением: я не
  знаю его! Завтра мы расстанемся, и образ его останется только в моих
  глазах, а мимо меня пойдут другие люди, - и я пойду мимо других людей. Быть
  может, мимо себя.
  
  
  
   Примечания:
  
   Рассказ впервые напечатан в газете "Неделя" (воскресное приложение к
  газете "Известия"), Љ 13, 21-27 марта 1965 г. по автографу, хранящемуся в
  "Архиве А. М. Горького" (Фонд издательства "Знание"). Время написания
  относят к началу 1900-х годов.
  
  
  
  
  

Оценка: 8.17*23  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru