Андреев Леонид Николаевич
В темную даль

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   OCR Pirat
  ----------------------------------------------------------------
  
  
  

    I

  
   Уже четыре недели жил он в доме - и четыре недели в доме царили страх и
  беспокойство. Все старались говорить и поступать так, как они всегда
  поступали и говорили, и не замечали того, что речи их звучат глуше, что
  глаза их смотрят виновато и тревожно и часто оборачиваются в ту сторону,
  где находится отведенная ему комната. В противоположном от нее конце дома
  они ступали ногами неестественно-громко и так же неестественно-громко
  смеялись, но, когда им. случалось проходить мимо белых дверей, которые
  весь день были заперты изнутри и так глухи, точно за ними не было ничего
  живого, они умеряли шаг, а все тело их подавалось в сторону, словно в
  ожидании удара. И хотя проходившие становились на пол всей ногой, но шаг
  их был более легок и более беззвучен, чем если бы они шли на цыпочках. И
  никто не называл его по имени, а просто словом "он", и так как все каждую
  минуту думали о нем, то это неопределенное название представлялось более
  ясным, чем полное имя, и никогда не заставляло переспрашивать. Почему-то
  казалось непочтительным и фамильярным звать его, как зовут других; слово
  же "он" точно и резко выражало страх, который внушала его высокая,
  сумрачная фигура. И только одна старая бабушка, которая жила наверху,
  звала его Колей, но и она испытывала напряженное состояние страха и
  ожидания беды, охватившее весь дом, и часто плакала. Однажды она спросила
  горничную Катю, почему барышня не играет сегодня на фортепьяно, но Катя
  удивленно взглянула на нее и не ответила, а, уходя, покачала головой,
  точно не одобряла самого вопроса.
   Пришел он в серый ноябрьский полдень, когда все были дома и сидели за
  чаем, кроме Пети, давно уже ушедшего в гимназию. На дворе было холодно, и
  низко нависшие плотные тучи сеяли дождь, так что, несмотря на большие
  окна, в высоких комнатах было темно, а в некоторых горел даже огонь.
  Звснок его был резкий и властный, и сам Александр Антонович вздрогнул; он
  подымал, что явился кто-нибудь из важных посетителей, и медленно пошел
  навстречу, сделав ка своем полном и серьезном лице приветливо-ласковую
  улыбку. Но она тотчас исчезла, когда в полутьме прихожей он увидел бедно и
  грязно одетого человека, перед которым в смущении стояла горничная, робко
  загораживая ему путь.
   Вероятно, с вокзала он шел пешком и только местами ехал на конке,
  потому что коротенькое потертое пальто его было мокро, а брюки внизу
  забрызганы и стояли коробом от воды и грязи. И голос его был хриплый,
  грубый, не то от сырости и простуды, не то от долгого молчания в тряском
  вагоне.
   - Чего молчите? Дома, спрашиваю вас, Александр Антоныч Барсуков? -
  повторил вошедший свой вопрос.
   Но отозвался Александр Антонович. Не входя в переднюю, он вполоборота
  взглянул на человека, которого счел за одного из бесчисленных просителей,
  и строго сказал:
   - Вам что здесь нужно?
   - Не узнал, отец? - насмешливо, но с дрожью в голосе спросил вошедший.
  - А ведь я Николай, по отчеству Александрыч.
   - Какой... Николай? - отступил на шаг Александр Антонович.
   Но, спрашивая, он уже знал, какой Николай стоит перед ним. Важность
  исчезла с его лица, и оно стало бледно страшной старческой бледностью,
  похожей на смерть, и руки поднялись к груди, откуда внезапно вышел весь
  воздух. Следующим порывистым движением обе руки обняли Николая, и седая
  холеная борода прикоснулась к черной мокрой бородке, и старческие,
  отрыкшие целова!ь губы искали молодых свежих губ и с ненасытной жадностью
  впивались в них.
   - Погоди, отец, дай раздеться, - мягко говорил Николаи.
   - Простит? Простил? - дрожал всем телом Александр Антонович.
   - Ну, что за глупости! - сурово и строго сказал Николай, отстраняя
  отца. - Какое еще там прощение?
   Когда они входили в столовую, Александру Антоновичу было стыдно своего
  порыва, которому с такой неудержимой силой отдалось его доброе сердце Но
  радость от свидания, хотя и отравленная, бурлила в груди и искала выхода,
  и вид сына, который пропадал неведомо где в течение целых семи лет, делала
  его походку быстрой и молодой и движения порывистыми и несолидными И он
  искренне рассмеялся, когда Николай остановился перед сестрой и, потирая
  озябшие руки, спросил:
   - А эта барышня - сестрица, что ли?
   Ниночка, семнадцатилетняя девушка, бледненькая и худенькая, стояла у
  своего места и смущенно перебирала по столу пальцами, устремив на брата
  большие испуганные глаза. Она догадалась, что это Николай, которого она
  помнила больше, чем сам отец, и теперь не знала, что делать. И когда
  Николай, вместо "поцелуя, пожал ей руку, она ответила крепким пожатием и
  чуть, по-институтски, не приселач - А этот господин студент Андрей Егорыч
  - Петькин репетитор, - знакомил Александр Антонович.
   - Петька? - удивился Николай. - Да он уже учится! Важно!
   Потом его познакомили с остролицей дамой, которая наливала чай и
  которую называли просто Анной Ивановной, и потом все стали жадно
  рассматривать его, пока он в свою очередь оглядывал комнату, желая узнать,
  все ли так, как было семь лет тому назад. Было в нем что-то странное, не
  поддающееся определению.
   Высоким ростом, гордым поворотом головы, пронзительным взглядом черных
  глаз из-под крутых, выпуклых бровей он напоминал молодого орла. Дикостью и
  свободой веяло от его прихотливо разметавшихся волос; трепетной грацией
  хищника, выпускающего когти, дышали все его движения, уверенные, легкие,
  бесшумные; и руки без колебаний находили и брали то, что им нужно.
   Словно не сознавая неловкости своего положения, сн смотрел в глаза
  каждому глубоко и спокойно, но даже и в ту минуту, когда взгляд был
  ласков, в нем чудилось что-то затаенное и опасное, что видится всегда в
  глазах ласкающегося хищника.. И говорил он повелительно и просто, видимо,
  не обдумывая своих слов, точно это были не ошибающиеся, невольно лгущие
  звуки человеческой речи, а непосредственно звучала сама мысль.
   Чувство раскаяния не могло иметь места в душе такого человека.
   Но если это был орел, то перья его были сильно помяты в схватке, из
  которой он едва ли ушел победителем. Об этом говорило платье, носившее на
  себе следы ночёвок, грязное, непригнанное к телу; и было в этом платье
  что-то неуловимо-хищное, тревожное, заставляющее всех хорошо одетых людей
  испытывать смутное чувство опасения. И минутами по всему статному и
  сильному телу пробегала мгновенная дрожь странной боязни; тогда все тело
  как будто становилось меньше, и казалось, что волосы на затылке
  поднимаются, как у ощетинившегося зверя; и глаза быстро и злобно обегали
  всех присутствующих. Пил и ел он с жадностью, как человек, которому долго
  пришлось голодать или который все время недоедает и поэтому готов бывает
  есть каждую минуту и все, что подано на стол. И, кончив, он сказал:
  "Важно! - и погладил себя немного насмешливо по животу. Отказавшись от
  отцовской сигары, он взял у студента папиросу (у самого у него папирос не
  было) и приказал: - Рассказывайте!"
   Рассказывать стала Ниночка, именно о том, как она окончила институт и
  как ей жилось там. Сперва она робела, но так как рассказывать ей
  приходилось то, что она уже несколько раз передавала, то она легко
  вспомнила все остроумные слова и была очень довольна собой.
   Николай не то слушал, не то нет; он улыбался, но не всегда в тех
  местах, где были остроумные слова, и все время водил по комнате своими
  выпуклыми глазами.
   Иногда он перебивал речь не идущими к месту вопросами.
   - Что отдал за картину? - спросил он у молчавшего и также несколько
  насмешливо улыбавшегося отца.
   - Не помню.
   - Две тысячи, - с почтением к деньгам отозвалась до сих пор молчавшая
  Анна Ивановна и боязливо взглянула на Александра Антоновича.
   И оба улыбнулись - отец и Николай, и в улыбке проскользнуло что-то
  враждебное Теперь Александр Антонович уже не суетился и оттого стал
  строгим и важным.
   - Дела как? - так же коротко спросил Николай у отца.
   - Ничего. Идут.
   - Новый дом купили. На Итальянской. Трехэтажный. И завод еще купили, -
  почти шепотом сказала Анна Ивановна.
   Она боялась Александра Антоновича, но не могла удержаться, так как
  всегда была занята тем, что сравнивала свой капиталец в пятьсот пятьдесят
  шесть рублей, находившийся в сберегательной кассе, с капиталом Барсукова,
  у которого были дома, заводы и акции.
   - Ну, Ниночка, продолжай, -сказал Николай, Но Ниночке давно уже стало
  скучно. У нее опять закололо в боку, и ока сидела худенькая, бледная,
  почти прозрачная, но странно красивая и трогательная, как начавший увядать
  цветок И пахло от нее какими-то странными, легкими духами, напоминавшими
  желтеющую осень и красивое умирание. Застенчивый рябой студент внимательно
  наблюдал за ней и тоже, казалось, бледнел по мере того, как исчезала
  краска с лица Ниночки. Он был медик и, кроме того, любил Ниночку первой
  любовью.
   Но тут явился Феноген Иваныч, старый лакей. Рожа его выглянула из
  двери, как восходящая луна, и была так же широка, красна и безволоса. Он
  был в бане, после бани немного выпил и, придя домой, узнал от горничной о
  приезде барчука, с которым во дни оны играл в лошадки. Немного плача, то
  ли от водки, то ли от любви, он напялил фрак, надушил лысину, как это
  делал барин, и степенно пошел в столовую. За дверьми он немного постоял и
  с торжественно надутыми щеками, как при приезде самого губернатора, явился
  к Николаю.
   - Феногешка! - весело крикнул Николай, и голос его прозвучал, как у
  ребенка.
   - Барчук! - взвизгнул Феноген и, опрокидывая стулья, кинулся к Николаю.
   Он хотел сперва поцеловать его в плечо, но так как Николай вместо того
  пожал его руку, то Феноген важно откинулся назад и ответил крепким, до
  боли, пожатием.
   Он позволял себе думать, что он не слуга, а друг Николая, и рад был
  публичному признанию его в этом достоинстве. Но поцеловаться все же нужно
  было.
   И вдобавок пьян! - c веселым изумлением к постоянству Феногеиовых
  привычек сказал Николай, ощутив запах водки.
   - Разве? - строго отозвался Александр Антонович.
   Мотая отрицательно головой, Феноген Иваныч благовоспитанно отступал
  задом и косил глаза, чтобы узнать, где дверь, но все-таки сперва попал в
  простенок и оттуда уже, на ощупь, добрался до двери Все это заняло
  довольно много времени В передней Феноген Иваныч приостановился, с
  нежностью осмотрел руку, которую пожал Николай, и, неся ее впереди себя,
  как нечто совершенно ему постороннее, хрупкое и ценное, тронулся в
  людскую. Вообще он уважал себя, но в данный момент самой уважаемой частью
  его тела была правая рука.
   В этот день Александр Антонович не поехал в правление и после обеда, за
  которым он выпил много вина, пришел в светлое и мягкое настроение. Обняв
  Николая за талию, он повел его в библиотеку, закурил сигару и,
  приготовившись к долгому слушанию, добродушно сказал:
   - Ну, теперь рассказывай: где был, что делал?
   Николай ответил не сразу. По телу его снова пробежала та же странная
  дрожь испуга, и глаза метнули взор к двери, но голос оставался спокойным и
  серьезным.
   - Нет, отец. Я прошу тебя оставить разговор о моих приключениях.
   - Я видел у тебя кошелек заграничной работы.
   Ты был за границей?
   - Был, - коротко ответил Николай. - Недовольно, отец.
   Александр Антонович нахмурил брови и встал с дивана Заложив руки за
  спину, под сюртук, он прошелся по комнате и, не глядя на сына, спросил:
   - Ты все такой же?
   - Как видишь. А ты, отец?
   - Как видишь. Ступай, мне надо заниматься.
   Когда Николай вышел, Александр Антонович запер за ним дверь, оглянулся
  и, подойдя к камину, молча, но с силой ударил по белому, блестящему кафлю.
  Потом вытер платком руку, к которой пристала белая полоска извести, и сел
  заниматься. И опять лицо его белело той страшной бледностью, которая
  напоминает смерть.
   Никто не видел свидания Николая с бабушкой, но вышел он oт нее хмурым и
  как будю немного растроганным. И на минутку все почувствовали облегчение,
  когда за Николаем захлопнулись белые двери его комнаты, но с того момента
  он перестал быть гостем, и с этого же момента появилась та странная
  тревога, которая, разрастаясь, скоро захватила весь дом. Как будто вошел в
  дом и навсегда занял в нем место кто-то загадочноопасный, более чужой, чем
  любой человек с улицы, и более страшный, чем притаившийся грабитель.
   И только один Феноген Иваныч не почувствовал этого, так как с радости
  выпил еще и теперь спал на поваровой постели, и во сне сохраняя вид
  полного самоуважения и немного откидывая правую руку.
   А в гостиной Ниночка тихо рассказывала студенту о том, что было семь
  лет тому назад. Тогда Николай за одну историю был уволен с несколькими
  товарищами из Технологического института, и только связи отца спасли его
  от большого наказания. При горячем объяснении с сыном вспыльчивый
  Александр Антонович ударил его, и в тот же вечер Николай ушел из дому и
  вернулся только сегодня. И оба - и рассказчица и слушатель - качали
  головами и понижали голос, и студент для ободрения Ниночки даже взял ее
  руку в свою и гладил.
  
  
  
  

    II

  
  
   Николай никому не мешал; сам говорил мало и других слушал не то чтобы
  неохотно, а с каким-то высокомерным равнодушием, как будто вперед знал,
  что ему могут рассказать. На середине рассказа он иногда уходил, и все
  время лицо его имело такое выражение, точно он прислушивается к чему-то
  далекому, важному и одному ему слышному. Он ни над кем не смеялся и никого
  не упрекал, но, когда он выходил из библиотеки, где просиживал большую
  часть дня, и рассеянно блуждал по всему дому, заходя в людскую, и к
  сестре, и к студенту, он разносил холод по всему своему пути и заставлял
  людей думать о себе так, точно они сейчас только совершили что-то очень
  нехорошее и даже преступное и их будут судить и наказывать. Теперь он был
  одет очень хорошо, но и в изысканном платье он не сливался с пышным
  великолепием комнат, а стоял особняком, как что-то чужое и враждебное. И
  если бы все эти дорогие вещи могли чувствовать и говорить, они сказали бы,
  что умирают от страха, когда он приближается или берет одну из них в руки
  и рассматривает с странным любопытством. Он никогда ничего не ронял и
  ставил вещь на место, как раз так, как она стояла, но как будто
  прикосновение его руки отнимало у изящной статуэтки всю ее ценность, и
  после его ухода она стояла пустой и ни на что не нужной. Ее душа,
  созданная искусством, таяла в его руках, и оставался только ненужный кусок
  бронзы или глины.
   Раз Николай пришел к Ниночке во время ее урока рисования, когда она
  очень похоже и хорошо копировала с чьей-то картины фигуру нищего,
  просящего милостыню.
   - Рисуй, Нина. Я не буду тебе мешать, - сказал он, садясь возле, на
  низенькой софе.
   Ниночка робко улыбнулась и некоторое время продолжала водить кистью,
  беря не те краски, какие нужно. Потом бросила и сказала:
   - Я устала. Тебе нравится?
   - Да, хорошо. Ты и играешь хорошо.
   От этой холодной похвалы впечатлительной Ниночке стало скучно. Она,
  критически наклонив голову набок, осмотрела свой рисунок, вздохнула и
  сказала:
   - Бедный нищий. Мне так жаль его. Тебе тоже?
   - Да, тоже.
   - Я в двух попечительствах о бедных участвую.
   Ужасно много работы, - горячо сказала она.
   - Что же вы там делаете? - равнодушно спросил Николай.
   Ниночка начала рассказывать подробно, потом короче, потом остановилась
  совсем. Николай молчал и перелистывал альбом, в котором знакомые Ниночки
  записывали стихи.
   - Я на курсы хотела, но папа не позволяет, - внезапно сказала Ниночка,
  словно ища пути к вниманию брата.
   - Дело хорошее. Ну и что же?
   - Не позволяет папа. Но я добьюсь своего.
   Николай ушел, и в груди Ниночки стало пусто и тоскливо. Она отбросила
  альбом, печально посмотрена на начатую картину, которая ей показалась
  отвратительной и никому не нужной мазней. Не умея сдерживать своих
  порывов, Ниночка взяла кисть и крест-накрест перечертила полотно синей
  краской и отхватила при этом у нищего по л головы. С первого дня, когда
  Николай пожал ей руку, она полюбила его, а он ни разу не поцеловал ее.
  Если бы он поцеловал ее, Ниночка открыла бы ему все свое маленькое, но уже
  изболевшееся сердце, в котором то пели маленькие, веселые птички, то
  каркали черные вороны, как писала она в своем дневнике.
   И дневник бы свой она отдала ему, - а в дневнике на каждой странице
  рассказывается о том, какая она никому не нужная и несчастная.
   Он подумал, что она довольна и рисованием своим, и музыкой, и
  попечительством, и ошибался: ей не нужны ни рисование, ни музыка, ни
  попечительство.
   Смеялся Николай только на уроках студента с Петькой, и Петька ненавидел
  его за смех. В его присутствии он нарочно еще выше задирал колени, так что
  едва не заваливался со стулом на спину, щурил пренебрежительно глаза,
  ковырял в носу, хотя прекрасно знал, что этого не нужно делать, и
  хладнокровно говорил студенту невыносимые дерзости. Рябое лицо репетитора
  наливалось кровью и потело; он чуть не плакал и по уходе Петьки жаловался,
  что мальчишка совсем не хочет учиться.
   - Не знаю, что из него выйдет, - говорил студент. - Теперь вот тоже
  горничная жаловалась мне, что он ей гадости говорит.
   - Прохвост выйдет, - без видимого огорчения определил Николай будущее
  брата.
   - Бьешься, бьешься, нервы тратишь, а что толку! - чуть не плакал
  студент, вспоминая длинный ряд унижений и стыда за себя, когда хотелось
  провалиться сквозь землю или избить ученика.
   - Бросьте!
   - А жрать-то надо! - в отчаянии воскликнул Алексей Егорович.
   - Ну и жрите, что подносят.
   Но в споры со студентом, несмотря на старания последнего, Николай не
  вступал. И Ниночка и Алексей Егорович делали частые попытки решить, что
  такое представляет собою брат Николай, и доходили до таких фантастических
  картин, что обоим становилось смешно.
   Но, расходясь, они удивлялись своему смеху, и самые фантастические
  предположения казались истинными, а на другой день оба со страхом и
  страстным любопытством ждали появления Николая, думая, что именно сегодня
  и решится томительный вопрос. Но Николай появлялся, а вопрос оставался все
  таким же далеким от решения.
   Особенной яркости и неправдоподобности достигали те предположения, что
  делались в людской, и впереди всех рассказчиков стоял Феноген Иваныч.
  Когда он немного выпивал, фантазия его работала неудержимо и создавала
  такие картины, перед которыми он сам останавливался в недоумении и испуге.
   - Он разбойник! - сказал однажды Феноген Иваныч, и красное лицо его
  побледнело от страха.
   - Ну вот, разбойник!.. - не поверил повар, но тоже оглянулся на дверь.
   - Который грабит только богатых, - ввел поправку Феногек Иваныч,
  слыхавший когда-то от самого Николая, тогда еще мальчика, о существовании
  подобных разбойников.
   - А зачем ему грабить, когда у отца денег невпроворот? - усомнился
  кучер, очень основательный человек.
   - Три завода, четыре дома, акции каждодневно обрезают, - прошептала Анна
  Ивановна, у которой находилось теперь в кассе ровно пятьсот шестьдесят
  рублей, так как четыре рубля она внесла на днях.
   Предположение Фсногена Иваныча рухнуло. Анна Ивановна обыскала все вещи
  Николая и ничего не наипа, кроме белья. И именно то, что она ничего не
  нашла, кроме белья, всего более пугало и тревожило. Если бы в чемодане
  нашлись ружья, пули и ножи и Николай действительно оказался бы
  разбойником, это было бы не так страшно, как не знать совершенно занятий
  человека, который так не похож на других людей лицом и ухватками: слушает,
  а сам не говорит и смотрит на всех, как палач. Тревога росла и переходила
  в суеверный страх, ледяной волной прокатывавшийся по дому.
   Был подслушан один короткий разговор Николая с отцом - и не рассеял
  страха, но еще более сгустил туманную атмосферу недоумения и загадки.
   - Ты сказал когда-то, что ненавидишь всю нашу жизнь, - раздельно
  выговаривая каждое слово, спрашивал отец. - Ты и теперь ненавидишь ее?
   Так же размеренно и медленно звучал серьезный ответ Николая:
   - Да, я ненавижу ее от самого дна до самого верху.
   Ненавижу и не понимаю.
   - Ты нашел лучше?
   - Да, нашел. Да, нашел, - твердо повторил Николай.
   - Останься с нами.
   - Это немыслимо, отец. И ты это знаешь.
   - Николай! - прозвучал гневный окрик Александра Антоновича.
   И через минуту напряженного молчания тихий и немного грустный ответ
  Николая:
   - Ты все тот же, отец. Вспыльчивый и - добрый.
   И рождество в этом богатом доме наступило смутное и безрадостное.
  Присутствие человека, который ни в чем не разделял мыслей и чувств
  окружавших его люден, мрачным кошмаром нависало над всеми и отнимало у
  праздника не только его радостный характер, но и самый смысл. Казалось,
  что и сам Николай заметил, как тягостен он для других, и почти не выходил
  из своей комнаты, - но за глазами он казался еще страшнее, чем на глазах.
  За несколько дней до рождества у Барсуковых случайно собрались гости;
  Николай не вышел к ним, как вообще не выходил ни к кому из посторонних, и
  одетый лежал на постели, прислушиваясь к звукам музыки. Смягченные толщей
  стен, они казались мелодичными и нежными, как далекое пение чистых и
  безгрешных голосов, и так мягко входили в ухо, словно пел самый воздух.
  Николай вслушивался и вспоминал то время, когда он был еще маленький, и
  была жива его мать, и у них собирались гости, а он так же издалека
  прислушивался к музыке и грезил - не образами, а чем-то другим, в чем и
  образы и звуки сплетались в одно яркое и мучительно-красивое, и оно
  извивалось, как разноцветная, поющая лента. И он понимал тогда, что значит
  это яркое, но не мог никому объяснить, даже себе, и только старался дольше
  не засыпать - и засыпал. Раз он заснул таким образом, никем не замеченный,
  в прихожей, на шубах, и теперь ему ясно представился запах пушистого,
  щекочущего меха. И снова содрогание непонятного ужаса пробежало холодными
  иглами по его телу, - но и другое что-то, более мягкое и теплое, озарило
  его лицо, и словно ласкающая нежная рука расправила насупленные брови.
  Лицо стало неподвижно, но спокойно, кротко и незлобиво, как у мертвого.
  Нельзя было догадаться, бодрствует он или спит, жив сн или мертв, но можно
  было сказать одно: этот человек отдыхает.
   Наступил сочельник, и в сумерки к Николаю явился Феноген Иваныч. Он был
  почти трезв, мрачен и глядел в сторону, а на глазах замечались следы как
  будто слез.
   - Пожалуйте к бабушке, - сказал он из дверей.
   - Что такое? - удивился Николай.
   Феноген Иваныч вздохнул и повторил:
   - Пожалуйте к бабушке.
   Николай пошел наверх - и только что переступил порог, как две тонкие
  девичьи руки охватили его шею; к лицу приблизилось нежное личико с широко
  раскрытыми влажными глазами, и голос, задыхающийся от рыданий, зашептал:
   - Коля, Коля, как ты нас измучил! Коля, Коля, братик милый, помирись с
  папой. И со мной. И останься с нами, Коля, Коля!
   И маленькое, худенькое тело трепетно билссь в его руках, и маленькое,
  никому не нужное сердечко стало таким огромным, что в него вошел бы весь
  бесконечно страдающий мир, Николай хмуро, исподлобья метнул взор по
  сторонам. С постели тянулись к нему страшные в своей бескровной худобе
  руки бабушки, и голос, в котором уже слышались отзвуки иной жизни,
  хриплым, рыдающим звуком просил:
   - Коля, Коля!..
   А на пороге плакал Феноген Иваныч. Он потерял всю свою важность и
  хлюпал носом, и двигал ртом и бровями; и слез было так много, они такой
  рекой текли по его лицу, точно шли не из глаз, как у всех людей, а
  сочились из всех пор тела.
   - Друг мой! Николенька! - шептал он молитвенно, протягивая вперед руки
  с застывшим в них красным платком.
   Николай беспомощно и жалко улыбался, не зная того, что из его орлиных,
  теперь померкших глаз падают редкие, скупые слезинки. И тогда из темного
  угла выступила на свет трясущаяся старческой дрожью, бессильная голова
  того, кто был его отцом и всю жизнь которого он ненавидел и не понимал.
   Но теперь он понял.
   С тем же безумием любви, каким была проникнута его ненависть, Николай
  рванулся к отцу, увлекая за собой Ниночку. И все трое, сбившиеся в один
  живой плачущий комок, обнажившие свои сердца, потрясенные, они на миг
  стали одним великим существом, с единым сердцем и единой душой.
   - Остался! - хриплым торжествующим звуком кричала старуха. - Остался!
   - Друг мой! Николенька! - шептал молитвенно Феноген Иваныч.
   - Да! Да! - говорил Николай, не понимая, кому и на что он отвечал. -
  Да! Да! - повторял он, целуя дрожащую старую руку, которая с безмолвной
  нежностью гладила его по голове и лицу.
   - Да! Да! - все еще твердил он, уже чувствуя, как в душе его вырастает
  грозное и неумолимое, короткое и тупое "нет!".
   Уже надвигалась ночь, и весь большой дом, начиная с людской и кончая
  барскими комнатами, сверкал веселыми огнями. Л РОДИ весело болтали и шумно
  перекликались, и маленькие, дорогие, хрупкие и ненужные вещи уже не
  боялись за себя. Они гордо смотрели со своих возвышенных мест на
  суетившихся людей и безбоязненно выставляли свою красоту, и все, казалось,
  в этом доме служило им и преклонялось перед их дорого стоящим
  существованием.
   Александр Антонович, Ниночка и даже студент сидели все еще в комнате у
  бабушки и то говорили о своем счастье, то молча прислушивались к нему.
  Феноген Иваныч, еще немного выпивший от радости, вышел на воздух с целью
  слегка прохладить свою голову, и в то время, когда он поглаживал руками
  красную лысину, на которой снежинки таяли, как на раскаленной плите, он с
  удивлением увидел Николая. Держа в руках небольшой сачок, Николай шел
  из-за угла, где находился черный ход, и был также неприятно удивлен,
  увидев Феногена Иваныча.
   - А, Феногешка! - тихо сказал он. - Ну-ка, проводи меня до ворот.
   - Друг... - растерянно бормотал Феноген Иваныч.
   - Молчи. Там поговорим.
   Улица в этот час была безлюдна, и оба конца ее терялись в белесоватой
  дымке медленно и бесшумно падающего снега. Остановившись перед Феиогеном
  Иванычем и прямо в глаза смотря ему своими выпуклыми, блестящими глазами,
  Николай положил руку ему на плечо и сказал медленно, точно обучая ребенка:
   - Скажи отцу, что Николай, мол, Александрович велели кланяться и
  сказать, что они - ушли.
   - Куда?
   - Просто - ушли. Прощай.
   Николай похлопал лакея по плечу и тронулся от него. Но Феноген Иваныч и
  без слов знал, куда идет Николай, и со всей силой, какая была у него в
  руках, схватил его:
   - Не пущу! Бог свят, не пущу!
   Николай оттолкнул его и удивленно посмотрел. Но Феноген Иваныч сложил
  молитвенно руки и хнычущим голосом просил:
   - Николенька! Друг единственный! Плюньте, не ходите. Ну что там? Деньги
  есть. Три завода. Дома.
   Акции каждодневно обрезают, - бессмысленно повторял он слова экономки.
   - Что ты городишь? - нахмурился Николай и быстро зашагал.
   Но Феноген Иваныч, весь праздничный в своем новом фраке и весь
  развинченный и словно помятый, бежал за ним, хватал его за руки и молил:
   - Ну и я! И меня возьмите. Что же, ей-богу! Голубчик! В разбойники так
  в разбойники! - И Феноген Иваныч отчаянно махнул рукой, прощаясь с миром
  честных людей.
   Николай остановился и молча взглянул на слугу, и в этом взгляде
  блеснуло что-то до того страшное, холодно-свирепое и отчаянное, что язык
  Феногена Иваныча онемел и ноги приросли к земле.
   Высокая фигура Николая серела и уменьшалась, словно тая в серой мгле.
  Еще минута, и он навсегда скрылся в той темной зловещей дали, откуда
  неожиданно пришел. И уже ничего живого не виделось в безлюдном
  пространстве, а Феноген Иваныч все еще стоял и смотрел. Крахмаленый
  воротник рубашки обмяк и прилип к шее; снежинки медленно таяли на красной
  похолодевшей лысине и вместе со слезами катились по широкому бритому лицу.
  
  
   Декабрь 1900 г.
  
  
  
  
   ЛЕОНИД НИКОЛАЕВИЧ АНДРЕЕВ
  
   РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ
  
  
   Андреев Л.
  
  
   Рассказы и повести. Вступ. статья В. Чувакова; Худ. В. Савадов. -М.:
  "Недра", 1980 - 288 с.
  
  
   В настоящий сборник вошли рассказы и повести Л.Андреева 1898 - 1908 гг.
  Проникнутые гуманным чувством, они направлены на защиту "униженного и
  оскорбленного" маленького человека от калечащих его душу жизненных
  обстоятельств. В ряде рассказов ("Марсельеза", "Рассказ о семи повешенных",
  "Иван Иванович") отразился дух революционной эпохи 1905 года.
  
  
   Издательство "Художественная литература", 1979 г.
   Издательство "Недра", 1980 г
  
   Редактор издательства В. Н. Никитина Художественный редактор В. В.
  Шутько Технический редактор Н. В. Жидкова Корректоры Э. Г.Агеева, К.И.
  Савенкова
   ИБ Љ 4441
   Подписано в печать 31.10 80. Формат 84x108 1/32. Бумага типографская Л2
  Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. печ. л. 15,12. Уч-изд. л. 15
  12. Дополнительный тираж 100000 экз. Заказ 336/8351-3 Цена 1 р. 50 к.
   Изд-во "Недра", 103633, Москва, К-12, Третьяковский проезд, 1/19
  Отпечатано с матриц в Ленинградской типографии Љ 6 ордена Трудового
  Красного Знамени Ленинградского объединения "Техническая книга" им Евгении
  Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам
  издательств, полиграфии и книжной торговли. 193144 г. Ленинград, ул.
  Моисеенко, 10.
  
  
  
  
   OCR Pirat
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru