Андреев Леонид Николаевич
Первый гонорар

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.23*22  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   OCR Pirat
  ----------------------------------------------------------------
  
  
  
  

    I

  
  
   Помощник присяжного поверенного Толпенняков выслушал в заседании суда
  две речи, выпил в буфеге стакан пустого чаю, поговорил с товарищем о
  будущей практике и направился к выходу, деловито хмурясь и прижимая к боку
  новенький портфель, в котором одиноко болталась книга "Судебные речи". Он
  подходил уже к лестнице, когда чья-то большая холодная рука просунулась
  между его туловищем и локтем, отыскала правую руку и вяло пожала ее.
   - Алексей Семенович! - воскликнул Толпенников с выражением радости и
  почтения, так как холодная рука принадлежала его патрону.
   - Куда? - вяло спросил патрон, высокий, сутуловатый человек.
   Спрашивая, он не смотрел на Толпенникова, и взгляд его, усталый и
  беспредметный, был устремлен куда-то в глубину длинного коридора, где
  мелькали у светлых дверей темные тени, шуршали по камню ногами, поднимая
  еле заметную пыль, и болтали.
   - Да домой! - оживленно и громко ответил Толпенников. - Я тут с утра.
  Ах. если бы вы знали, как все это интересует меня!
   С тем же оживлением он начал передавать свои впечатления от речи
  Пархоменко, которая очень понравилась ему, между тем как тяжелая, холодная
  рука незаметно увлекала его наверх, в комнату совета присяжных поверенных.
  Там Алексей Семенович молча раскрыл свой туго набитый портфель, покопался
  в нем и протянул помощнику бумаги в синей обложке с крупной надписью
  "Дело".
   - Вот. Завтра в съезде. Тут и доверенность.
   Толпенников покраснел и, протягивая обе руки, запинаясь, спросил:
   - Как завтра? И я... А вы?
   - Я сегодня еду в Петербург, - равнодушно и устало говорил патрон,
  медленно опускаясь в кресло. Тяжелые веки едва приподнимались над глазами,
  и все лицо его, желтое, стянутое глубокими морщинами к седой щетинистой
  бородке, похоже было на старый пергамент, на котором не всем понятную, но
  печальную повесть начертала жестокая жизнь.
   - Но как же? - отталкивал Толпенников бумаги. - Ведь я... Это завтра?
   Последнее слово он выговорил с особенным страхом и особенным почтением.
   - Да. Тут все есть. Приговор мирового. Черновик моей апелляционной
  жалобы. Ну, да все. Постарайтесь не провалить. Фрак есть?
   - Есть, то есть нет, но я достану. Но ведь я... боюсь Как это вдруг?...
   Алексей Семенович медленно поднял свои усталые глаза на помощника, все
  еще державшего в руках бумаги, и как будто знакомое что-то, старое и давно
  забытое увидел в этом молодом, испуганно-торжественном лице. Выражение
  усталости исчезло, и где-то в глубине глаз загорелись две маленькие
  звездочки, а кругом появились тоненькие лучеобразные морщинки. Такое
  выражение бывает у взрослых людей, когда они случайно увидят играющих
  котят, что-нибудь маленькое, забавное и молодое.
   - Боитесь? - улыбался он. - Это пройдет.
   Алексей Семенович поднялся, медленно расправил согнутую спину к, смотря
  поверх голов прежним беспредметным взглядом, повторил равнодушно и устало:
   - Да, пройдет. Ну, мне пора.
   Снова Толпенников ощутил прикосновение холодной, вялой руки и увидел
  согнутую, покачивающуюся спину патрона. Одним из адвокатов бросая
  отрывистые кивки, другим на ходу пожимая руки, Алексей Семенович большими
  ровными шагами прошел накуренную, грязную комнату и скрылся за дверью,
  мелькнув потертым локтем не нового фрака, - а помощник все еще смотрел ему
  вслед и не знал, нужно ли догонять патрона, чтобы отдать ему бумаги, или
  уже оставить их у себя.
   И оставил их у себя.
   Вечером Тол пенни ков готовился к защите и думал, что он никогда не
  станет защитником. С внешней стороны дело было ясно и просто и всей своей
  ясностью и простотой говорило, что жена действительного статского
  советника Пелагея фон Брезе виновна в продаже из своего магазина
  безбандеролькых лапирос. Мировой судья, осудивший ее, был совершенно прав,
  и непонятно было только одно, как мог ее защищать Алексей Семенович, а
  после обвинения как он мог написать жалобу, слабую по аргументам и больше,
  казалось, чем сам обвинительный приговор, уличавшую г-жу фон Брезе. Таково
  было первое впечатление от прочитанных бумаг, и Толпенников, утром еще
  такой счастливый, представлялся себе стоящим перед глубокой и темной ямой
  и таким жалким, что не верилось в недавнее счастье. На стуле в углу висел
  распяленный фрак, добытый у знакомого помощника, вызывающе лез в глаза
  своей матово-черной поверхностью и напоминал те мысли и мечты, которые
  носились в голове Толпенникова каких-нибудь два часа тому назад. Они были
  ярки, образны и наивно-благородны, эти мъкгли и мечты. Не кургузым, нелепо
  комичным одеянием представлялся фрак, а чем-то вроде рыцарских лат, равно
  как и сам Толпеннчков казался себе рыцарем какого-то нового ордена,
  призванного блюсти правду на земле, защищать невинных и угнетенных. Самое
  слово "защитник" до сих пор вызывало в нем сдержанногорделивый трепет и
  представлялось большим, звучным, точно оно состоит не из букв, а отлито из
  благородного металла. Только в мыслях иногда осмеливался Толпенников
  применять его к себе и всякий раз испытывал при этом страх, и как
  влюбленный ожидает первого свидания, так и он ожидал первой защиты.
   Толпенников не знал, что ему теперь делать, и в отчаянии снова уселся
  за бумаги. Они лежали все такие же, четко переписанные, ясные, но
  Толпенников не понимал их и невольным движением спустил еще ниже висевшую
  над столом электрическую лампочку. Номер, в котором он жил, был мал и
  грязен, но освещался электричеством, и это особенно ставилось на вид
  Толпенникову, когда два дня тому назад его пригласили в контору для
  объяснений и настоятельно потребовали денег за два прожитых месяца.
  Постепенно туман перед глазами рассеивался, и Толпенников стал вдумываться
  в смысл того, что беззвучно выговаривали его губы, И тогда на левой
  странице, внизу, он заметил одну пропущенную подробность, которая была в
  пользу г-жи фон Брезе и давала несколько иное освещение делу.
   И хотя это была подробность, благоприятное сочетание слов, а не факт,
  но он обрадовался и сразу почувствовал себя бодрым, сообразительным, как
  всегда, и виноватым перед патроном и г-жой фон Брезе.
   Толпенников улыбнулся, почесал себе нос и зачем-то слегка покачал его
  двумя пальцами, поддернул брюки, которые у него всегда сползали, и вышел
  прогуляться в длинный коридор. Вернувшись оттуда, он внимательно осмотрел
  фрак сверху и с подкладки, улыбнулся и подумал, что фрак велик для его
  роста и широк.
   Потом с некоторой боязнью сел за бумаги и стал внимательно читать их,
  делая на полях отметки, сверяясь с акцизным уставом и часто почесывая нос
  то пальцем, то карандашом. Он еще не приучил черт своего лица к серьезной
  неподвижности, и улыбался, и покачивал головой, и чмокал губами,
  маленький, худенький и наивно-великодушный.
   К двенадцати часам Толпенников сложил бумаги в портфель, зная дело так,
  как не знал его никогда патрон, не понимая своих сомнений и колебаний.
  Невинность г-жи фон Брезе была очевидна, и приговор мирового судьи был
  ошибкой, легко понятной, так как и сам Толпенников вначале ошибался.
  Довольный собой, довольный делом и патроном, он еще раз осмотрел фрак,
  сверху и с подкладки, и нервно потянулся при мысли, что завтра наденет его
  и будет защищать. Достав из стола почтовой бумаги, Толпенников начал
  писать отцу:
   "Дорогой папаша! Ты можешь не высылать мне денег и лучше перешли их
  Алеше, который нуждается, вероятно, и в обмундировке и в учебниках. Я
  получил от патрона дело (последняя фраза была подчеркнута)
   очень интересное и буду завтра защищать..."
   Над последним словом Толпенников остановился и, подумав, отложил
  начатый листок в сторону и взял другой. Улыбнувшись, энергично почесав
  нос, он ближе нагнулся к столу и начал писать, не разгонистым почерком,
  как отцу, а мелким и убористым:
   "Любимая моя Зина! Можешь ты вообразить меня во фраке, стоящим перед
  судьями и защищающим?
   Одна рука на груди, другая вперед... Нет, не могу шутюь, я слишком
  счастлив сейчас, и если бы только была здесь ты, моя родная, неизменная,
  терпеливая Зиночка.
   Сейчас 12 часов, и я только что кончил..."
   Электрическая лампочка потухла. С секунду краснела ее тонкая
  проволочка, а потом стало темно, и только из коридора, через стеклянное
  окно над дверью, лился слабый свет. Было не двенадцать часов, а час, когда
  в номерах тушилось электричество.
   - Черт бы вас побрал с вашим электричеством, - обругался Толпенников,
  осторожно, чтобы не разлить чернил, нащупывая письмо и кидая его в стол.
   Улегшись, Толпенников долго не засыпал и думал о генеральше фон Брезе,
  которая представлялась ему седой величественной дамой, об акцизном уставе
  и серых далеких глазах. Между глазами и уставом была какая-то связь и
  становилась все крепче и загадочнее, и, стараясь понять ее, Толпенников
  уснул, маленький, худенький и наивно-счастливый.
  
  
  
  

    II

  
  
   Действительный статский советник в отставке, г. фон Брезе, бритый как
  актер, величественно повел большим носом в сторону Толпенникова и сухо
  пояснил, что жена его быть на суде не может вследствие болезни.
   - Эта гнусная история потрясла организм моей супруги, - сказал фон
  Брезе" смотря на кончик коса Толгенникова. - Вы помощник Алексея
  Семеновича?
   Толпенников подумал, что генерал не доверяет ему и считает слишком
  молодым для ответственного дела.
   Сконфуженно, но в то же время задорно он сказал:
   - Хотите доверенность посмотреть?
   - Ах, что вы! - отмахнулся рукой фон Брезе. - Но мы говорили о
  генеральше. Она потрясена, молодой человек. По-тря-се-на. Вы понимаете...
   Фон Брезе отвел Толпенникова немного в сторону, хотя в этом не виделось
  надобности, наклонился к самому его лицу и поднял палец.
   - Вы понимаете? Полиция... - утвердительно кивал он юловой, поднимая
  кверху брови и губы, так что последние почти коснулись красноватого носа.
  - Насчет... понимаете? - Он отвел назад руку с растопыренными пальцами и
  открытой ладонью, показывая, как берутся взятки. Затем откачнулся назад и
  еще раз кивнул головой. - Да-да. Представьте.
   Толпенников сочувственно покачал головой, думая; "Экая цаца!" Генерал
  пристально и задумчиво посмотрел на нос Толпенникова и с внезапным
  приливом дружеской приязни взял его под руку и еще на два шага отвел в
  сторону.
   - Я уже не раз представлял ей: зачем нам магазин? Какая-то та-бач-ная
  торговля? А? - спрашивал Генерал, отводя рукой в сторону воображаемую
  торговлю. - Но она: хочу. А?
   - Да, уж это... - неопределенно сочувствовал Толпенников.
   - Да? - откачнулся назад фон Брезе. - Но не угодно ли?
   К Толпенникову протянулась рука с раскрытым серебряным портсигаром.
   - Спасибо, я не курю.
   - Да? Но я закурю, если позволите.
   Двумя пальцами, большим и указательным, генерал достал папиросу,
  постучал ею о крышку портсигара и закурил. Голубоватый дым тонкой струйкой
  поднимался вверх. Фон Брезе плавным движением руки направляет дым к себе
  и, щурясь, нюхает его.
   - Мои папиросы, - говорит он удовлетворенно. - Других не выношу. А он
  нашел там несколько..
   - Четыре тысячи, однако, - вставляет Толпенников.
   - Да? Я люблю запас. И говорит: без-бан-де-рольные. Смешно!
   Толпенникову неприятен генерал и немного жаль, что приходится выступать
  по такому сухому делу о нарушении акцизного устава. Но несправедливость -
  всегда несправедливость, думает он и горячо берется за допрос свидетелей.
  Он не замечает, что многие из публики улыбаются его фраку, фалды которого
  спускаются ниже подколенного сгиба; по привычке поддергивает сползающие
  брюки, не думая о неприличии этого жеста, и смотрит прямо в рот говорящему
  свидетелю. Как маленькая злая ищейка, он тормошит толстого околоточного
  надзирателя. Тот не отрываясь глядит на судей, бросая в сторону адвоката
  отрывистые и гулкие слова. Он весь полон скрытого негодования; шея его,
  сдавленная твердым воротником, краснеет и багровой полосой ложится на
  узкий серебряный галун, голова его неподвижно обращена к судьям, но
  коротенький круглый нос его, оттопыренные губы, усы, все это сдвигается в
  сторону ненавистного молокососа. Толпенников следит за глухой борьбой
  толстяка с гневом и дисциплиной и наслаждается; чисто по-студенчески он
  ненавидит полицию и не допускает мысли о человечности полицейских.
  Толстые, тонкие - они равны в его глазах. За свидетелями обвинения идет
  черед свидетелей защиты, и невинность г-жи фон Брезе устанавливается с
  очевидностью. Слово предоставлено защитнику. Толпенников подробно и дельно
  анализирует свидетельские показания и очень много и горячо говорит о муках
  этой женщины, над седой головой которой нависло такое позорное обвинение.
  Искренность молодого защитника заражает судей, они благосклонно смотрят на
  него, и один, справа, даже кивает в такт речи головой.
   Пока судьи совещаются, Толпенников выкуривает с генералом папиросу, о
  чем-то смеется, кому-то пожимает руку и уходит в глубину зала, к окну,
  чтобы еще раз пережить свою речь. Она звучит еще в его ушах, когда его
  настигает толстяк околоточный.
   - Позвольте вам доложить, - начинает он вежливо, дотрагиваясь до плеча
  Толпенникова. Тот оборачивается, ненавистный вид молодого, дерзкого лица
  выводит околоточного нз себя. Округлив глаза, нос и рот, околоточный
  выбрасывает, как из мортиры:
   - Стыдно-с!
   Толпенников улыбается, и на выцветших глазах околоточного показывается
  какая-то муть.
   - Стыдно-с, молодой человек. Я вам... в отцы гожусь.
   Он еще хочет что-то сказать, но не может придумать ничего достаточно
  сильного и выразительного.
   - Стыдно-с! - повторяет он, с ненавистью глядя на улыбающееся лицо,
  круто поворачивается, как на смотру, и отходит.
   Как и ожидал Толпенников, съезд отменяет приговор судьи и признает г-жу
  фон Брезе по суду оправданной. Генерал важно пожимает руку защитника.
   - Благодарю вас, господин Толпенников.
   В руке Тслпенникова что-то остается. Подчиняясь странному, плохо
  сознаваемому чувству необходимости принять то, что передали в его руку, он
  некоторое время держит руку сжатой, потом с любопытством открывает ее и
  видит на ладони два золотых, не то десяти-, не то пятнадцатирублевого
  достоинства. Толпенникова неприятно передергивает, он срывается с места и
  бежит по лестнице, крича:
   - Эй, послушайте! Как вас!... Генерал!
   Но фон Брезе нет в прихожей, не видно его и на улице. Толпенников еще
  раз рассматривает золотые, - они по пятнадцати рублей, - и, словно не
  чувствуя уважения к деньгам, которые достались ему таким неприятным путем,
  кладет их не в портмоне, а небрежно опускает в жилетный карман. На секунду
  задумавшись, он снова идет наверх, так как ему жаль расстаться с тем
  местом, где он испытал такие приятные горделивые чувства. В зале он видит
  одного из свидетелей защиты, приказчика фон Брезе. Это пестро одетый
  человек, с острым лицом, острой рыжеватой бородкой и толстым
  перстнем-печаткой на указательном пальце, покрытом, как и вся рука,
  частыми крупными веснушками. Острые глаза его косят, и весь он дышит
  фальшью, угодничеством и нестерпимой фамильярностью, но Толпенкиков
  чувствует к нему расположение и подходит.
   - Ну как? - спрашивает он, улыбаясь.
   - Ловко обработали дельце, - одобряет приказчик и, подмаргивая в ту
  сторону, куда ушел генерал, добавляет: - Удрал наш-то. Супругу поздравлять
  полетел.
   - Еще бы, конечно, тяжело. Две недели отсидеть пришлось бы.
   - Еще как! Ну, да и то сказать, беда-то не велика.
   Она уже раз отсиживала да раз штраф заплатила.
   - Отсиживала? - не понимает Толпенников.
   - Ну да, отсиживала Ее тогда Иван Петрович защищал, ну, да пришел
  пьяный и такого нагородил!
   Наш-то взбеленился, жаловаться на него хотел. Да что уж! - И приказчик
  махнул веснушчатой рукой.
   Толпенников мучительно краснеет, не решаясь понять того, что так ясно,
  и вместе с тем понимая и ужасаясь.
   - Отсиживала? - еще раз повторяет он пошлое, резкое слово. - Эта
  почтенная дама!
   - Почтенная! Из кухарок дама-то эта. На кухарке наш женился, Палашкой
  звать. Вот и они об этом знают. Верно, Абрам Петрович?
   Абрам Петрович одет прилично, но ботинки его запылены и там, где
  выпирает мизинец, - порваны, и все его пятнистое, хотя также
  приличное"лицо имеет такой вид, точно он каждую минуту собирается подойти
  и благородно попросить на бедность. Он протягивает Толпенникову толстую,
  потную руку и потом уже отвечает на вопрос приказчика голосом, хриплым от
  водки и от простуды:
   - Верно. Сына из-за этой швали, извините за выражение, на улицу выгнал.
   - А ловко вы это насчет седой головы подпустили! - хвалит приказчик. -
  А у нее голова запросто рыжая, чистый шиньон.
   - Верно, - хвалит Абрам Петрович.
   - А папироску наш-то вам давал? - спрашивает приказчик, и глаза его
  сближаются в готовности к смеху.
   Толпенников сердито кивает головой, и приказчик смеется. Смеется
  хриплым басом и Абрам Петрович.
   - Дурак-дурак, а поди какие фокусы выкидывает!
   А сам и курить не умеет, только дым пущает. Ну и жох! - удивляется
  приказчик
   - Но как же вы, - говорит сурово Толпенннков, хмуря брови и подтягивая
  сползающие брюки, - как же вы сами показывали, что он папиросы эти для
  себя держит?
   Приказчик и Абрам Петрович переглядываются и смеются. Затем приказчик
  внезапно становится серьезным и протягивает руку:
   - А за сим до свидания-с. Дозвольте и напредки быть знакомым. Ежели
  когда мимо случится, так уж не обойдите. Для вас всегда сотенка найдется.
  Пойдем, Абрам Петрович. Седая голова... Ах ты, боже мой! - еще раз
  напоминает он Толпенникову его удачное выражение и уходит.
   Толпенников все еще стоит на месте, опустив голову и заложив руки в
  карманы. Когда перед его глазами появляется загадочная фигура Абрама
  Петровича, Толпенникову кажется, что он хочет чего-то попросить, и
  вопросительно смотрит на его грязное, осклабленное лицо.
   - А я к вам, господин Толпенников, - говорит Абрам Петрович почти
  шепотом и наклоняясь к помощнику, - если когда понадобится, так уж будьте
  мило стивы, не откажите воспользоваться услугами, спросите только у Ивана
  Сазонтыча приказчика; они знают, где меня найти.
   - На что понадобится? - удивленно спрашивает Твлпенников.
   На лице Абрама Петровича мелькает удивление, потом сомнение, и
  сменяется понимающей примирительной улыбкой.
   - Уж не оставьте, - повторяет он. - Они знают.
   Прямо так и спрашивайте Абрама Петровича.
   -- Вон! - вскрикивает Толпенников тонким фальцетом, и Абрам Петрович
  отходит, низко кланяясь, но не протягивая на этот раз руки. На лестнице он
  оборачивается и еще раз говорит:
   - Так уж не оставьте.
   Время еще раннее, и до разговора с приказчиком Толпенников намеревался
  пойти в совет, чтобы натолковаться между своими и поделиться впечатлениями
  первой защиты; но теперь ему совестно себя и совестно всего мира, и
  кажется, что всякий, только взглянув на его лицо, догадается о
  происшедшем. И по улице идти совестно, и хотелось бы спрятать портфель,
  чтобы никто не догадался о его звании "защитника". Придя домой,
  Толпенников боязливо отложил в сторону этот портфель, в котором он
  чувствовал присутствие изученного им дела, осторожно повесил жилет, не
  решаясь достать из его кармана золотые и еще раз взглянуть на них, и
  отвернулся от стола, в котором лежали начатые письма к отцу и к Зине. И
  все в этой маленькой комнатке казалось чуждым ему, странно угловатым и
  грубым, и смотрело на него, как незнакомый, пошлый и враждебно настроенный
  человек. Толпенников попробовал читать книгу, но не мог сосредоточиться на
  ней и вздрагивал от неприятного чувства, как будто кто-то неприятный стоит
  у него за плечами или сейчас войдет в дверь.
   И только улегшись в постель, повернувшись к стене и натянув на голову
  одеяло, он почувствовал себя спокойнее и перестал бояться мира, который
  вошел ему в душу - такой грязный, отвратительный и жестокий.
   Вечером, когда стемнело, Толпенников пошел к патрону, но тот не
  вернулся еще из Петербурга. Ни к кому другому идти он не хотел. Близких
  людей у него не было, и Толпенников до поздней ночи шатался по бульварам.
  Дома, куда Толпенников вернулся очень поздно, было все так же неуютно
  угловато и враждебно. Раньше ок любил посидеть за самоваром, помечтать и
  попеть тонким приятным тенорком, разгуливая по номеру и с любовью
  посматривая на полку с книгами и на фотографии на стенах, но теперь было
  противно все это и ото всего хотелось уйти: и от самовара, и от книг, и от
  фотографий.
   - Ду-рак! - искренно и серьезно пожалел себя Толпенников, ложась в
  постель и сжимаясь в маленький круглый комок, как продрогший ребенок. Но
  сон не приходил, не приходил вместе с ним и покой. Отчетливо, как
  галлюцинация, виделось пятнистое, приличное лицо Абрама Петровича и близко
  наклонялось, осклабленное, фамильярное, и оно было не одно, а со всех
  сторон назойливо лезли другие такие же лица и так же осклаблялись, и
  подмигивали, и предлагали свои услуги.
   И, как маленькому, хотелось отбиваться от этих призраков руками,
  плакать и просить у кого-то защиты.
   На следующий день Толпенников застал Алексея Семеновича дома Прием
  клиентов еще не окончился, несмотря на поздний час, и из кабинета глухо
  докссился незнакомый голос, что-то рассказывавший и о чем-то спрашивавший.
  Е большой приемной чувствовалось недавнее присутствие людей, пахло
  табачным дымом, альбгмы на круглом столе были разбросаны и некоторые
  раскрыты, и кресла вокруг стола расставлены в беспорядке. Тол пении ков
  успел рассмотреть несколько альбомов с видами Швейцарии и Парижа, и эти
  дурно исполненные картинки, одинаковые во всех приемных, докторских и
  адвокатских, наполнили его чувством терпеливой скуки и какого-то
  безразличия к себе и к собственному делу, когда дверь из кабинета
  раскрылась и выпустила запоздавшего клиента - невысокого, толстого мужчину
  с широкой русой бородой и маленькими серыми глазами. Он еще раз повернулся
  к захлопнувшейся уже двери, точно желая сказать что-то забытое, но
  раздумал и быстро двинулся к передней, не глядя на Толпенникова и чуть не
  сбив его.
   - Что хорошенького скажете? - спросил патрон.
   Он только что вышел из-за своего стела и, стоя возле, усталым и
  медленным движением подносил ко рту стакак крепкого чаю. Но, по-видимому,
  чай был совсем холодный, потому что Алексей Семенович поморщился и так же
  медленно поставил стакан на место.
   - Ничего хорошего. Алексей Семенович.
   - Проиграли? - поднял брсви патрон.
   - Нет, не проиграл, но ..
   Словно не слыша помощника, Алексей Семенович обычным движением взял его
  под руку и сказал:
   - Пойдемте в столовую. Нужно фортку открыть.
   - Нет, позвольте мне здесь сказать, - уперся Толпенников.
   - Здесь? Ну, выкладывайте, согласился патрон и, оставив руку
  Толпенникова, опустился на диван.
   В своем коротком пиджачке, без значка, он казался помощнику проще и
  добрее и вызывал к откровенности.
   Не садясь, часто поддергивая сползающие брюки, Толпенников с волнением
  передал случившееся, не умолчав ни об Абраме Петровиче, ни даже о "седой
  голове" Пелагеи фон Брезе. Патрон слушал молча, не поднимая глаз и слегка
  покачивая ногой с высоким старомодным каблуком, и только при рассказе о
  седой голове улыбнулся и посмотрел на помощника добрыми, но немного
  насмешливыми глазами.
   - Ну? - спросил он, когда тот кончил рассказ, и добавил: - Вы все равно
  бегаете по комнате. Позвоните, голубчик.
   Когда явилась горничная, Алексей Семенович спросил ее, давно ли уехала
  жена, и приказал открыть фортки в приемной.
   - Ну? - еще раз спросил он помощника. - Дальше, - Думаю выйти из
  сословия, - мрачно ответил Толпенников По правде, он не думал выходить из
  сословия, но его обидело равнодушие патрона и хотелось чем-нибудь особенно
  резким оттенить свое cocтояние.
   - Пустое, - ответил Алексей Семенович с проблеском обычной усталости. -
  Но какой гусь этот фон Брезе, а с виду положительный дурак.
   - Но ведь это...
   - Что это? Ведь судьи оправдали?
   - Оправдали, но...
   - И никаких "но". Оправдали - значит, имели данные оправдать. Вы-то при
  чем? Ведь вы не искажали показаний? Не подкупали этого приказчика или кого
  там? А относительно того, что вам там что-то говорили, так кому до этого
  дело?
   Патрон промолчал и продолжал устало и равнодушно:
   - Не надо вот было денег в руки брать. Это нехорошо. И он нарочно в
  руку сунул, чтобы подешевле отделаться. Вы мне сейчас деньги эти
  возвратите, а денька через два я вам отдам, сколько стоит. У нас с ним
  свои счеты. И не надо было о "седой голове"
   говорить, ведь об этом в деле ничего нет.
   Толпенников покраснел и мрачно ответил:
   - Сам не знаю, как это меня дернуло. Но я был уверен, что голова седая.
   - Ну, это не так важно, - улыбнулся патрон, - хотя другой раз будьте
  осторожнее. У вас есть бумаги, есть свидетели, над этим и орудуйте. А от
  себя - зачем же?
   - Но ведь в действительности она виновна?
   - В действительности! - нетерпеливо сказал Алексей Семенович. - Откуда
  мы можем знать, что происходит в действительности? Может быть, там черт
  знает что, в этой действительности. И нет никакой действительности, а есть
  очевидность. А другой раз вы только с приказчиками не разговаривайте. Вы
  свободны сегодня вечером?
   - Да, свободен.
   - Перепишите-ка мне одну копийку. А действительность оставьте, нет
  никакой действительности.
   Тол пеки и ков переписал копию и не одну только, а целых три. И когда,
  согнув голову набок и поджав губы, он трудолюбиво ВЫРОДИЛ последнюю
  строку, патрон заглянул через плечо в бумагу и слегка потрепал по плечу.
   - Действительность! Ах, чудак, чудак!
   На секунду выражение усталости исчезло с его лица, и глаза стали
  мягкими, добрыми и немного печальными, как будто он снова увидел что-то
  давно забытое, хорошее и молодое.
  
  
   1900
  
  
  
   КОММЕНТАРИЙ
  
   Впервые - в газете "Курьер", 1900, 10 и 12 октября, Љ 281 и 283.
  
   В образе начинающего адвоката Толпенникова Андреев изобразил самого
  себя. Впервые в качестве защитника он выступил в Московском окружном суде 1
  ноября 1897 г. Слушалось дело "о злостном банкротстве". "Дело было пустое,
  - заметил Андреев в дневнике 5 ноября 1897 г.,- но страху набрался я
  достаточно. Не могу сказать, была ли успешна моя защита, п<отому> ч<то>
  своей речи я не слыхал, а кого-нибудь из знакомых, кто мог бы сообщить мне
  о впечатлении, не было.
   Председательствующий, очень строгий и придирчивый старик, которого я
  трусил, сказал, между прочим, в своем резюме, что "защитник весьма
  добросовестно отнесся к своим обязанностям". Подробность рассказа, что
  Толпенников приходит в суд в чужом фраке, тоже биографична, Андреев
  вспоминал: "Собственного фрака у меня не было, и выступать на суде
  приходилось во фраках товарищей" (Брусянин, с. 57).
  
  
  
   ЛЕОНИД НИКОЛАЕВИЧ АНДРЕЕВ
  
   РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ
  
  
   Андреев Л.
  
  
   Рассказы и повести. Вступ. статья В. Чувакова; Худ. В. Савадов. -М.:
  "Недра", 1980 - 288 с.
  
  
   В настоящий сборник вошли рассказы и повести Л.Андреева 1898 - 1908 гг.
  Проникнутые гуманным чувством, они направлены на защиту "униженного и
  оскорбленного" маленького человека от калечащих его душу жизненных
  обстоятельств. В ряде рассказов ("Марсельеза", "Рассказ о семи повешенных",
  "Иван Иванович") отразился дух революционной эпохи 1905 года.
  
  
   Издательство "Художественная литература", 1979 г.
   Издательство "Недра", 1980 г
  
   Редактор издательства В. Н. Никитина Художественный редактор В. В.
  Шутько Технический редактор Н. В. Жидкова Корректоры Э. Г.Агеева, К.И.
  Савенкова
   ИБ Љ 4441
   Подписано в печать 31.10 80. Формат 84x108 1/32. Бумага типографская Л2
  Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. печ. л. 15,12. Уч-изд. л. 15
  12. Дополнительный тираж 100000 экз. Заказ 336/8351-3 Цена 1 р. 50 к.
   Изд-во "Недра", 103633, Москва, К-12, Третьяковский проезд, 1/19
  Отпечатано с матриц в Ленинградской типографии Љ 6 ордена Трудового
  Красного Знамени Ленинградского объединения "Техническая книга" им Евгении
  Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам
  издательств, полиграфии и книжной торговли. 193144 г. Ленинград, ул.
  Моисеенко, 10.
  
  
  
  
   OCR Pirat
  
  

Оценка: 5.23*22  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru