Андреев Леонид Николаевич
Праздник

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.62*17  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   Оригинал находится здесь: Библиотека. Леонид Андреев.
  ----------------------------------------------------------------
  
  
  
  

    I

  
   С половины Великого поста Качерин почувствовал, что в мир надвигается
  что-то крупное, светлое и немного страшное в своей торжественности. И хотя
  оно называлось старым словом "праздник" и для всех других было просто и
  понятно, Качерину оно казалось новым и загадочным,- таким новым, как
  сознание своего существования. Последний год Качерину казалось, что он
  только что появился на свет, и все удивляло и интересовало его, а то, что
  было раньше и называлось детством, представлялось смешным, веселым и к нему
  не относящимся. И он помнил момент, когда началась его жизнь. Он сидел в
  своем классе на уроке и скучал, когда внезапно с удивительной ясностью ему
  представилось, что вот этот, который сидит на третьей парте, подпер голову
  рукой и скучает, есть он, Николай Николаевич Качерин, а вот эти - тот, что
  бормочет с кафедры, и другие, рассевшиеся по партам,- совсем иные люди и
  иной мир. Представление это было ярко, сильно и мгновенно, и потом Качерин
  уже не мог вызвать его, хотя часто делал к тому попытки: садился в ту же
  позу и подпирал голову рукой. Но зато все стало новым и полным
  загадочности: товарищи, отец и мать, книги и он сам.
   Качерин был учеником седьмого класса гимназии, и одни из знакомых,
  старые, называли его просто "Коля", а все новые звали Николаем
  Николаевичем. Он был невысокого роста, тоненький и хрупкий, с очень нежным
  цветом лица и вежливой тихой речью. Усики у него только что стали
  пробиваться и темной пушистой дорожкой проходили над свежими и красными
  губами. Родители Качерина были очень богатые люди и имели на одной из
  главных улиц города свой дом, при котором находился большой, в две десятины
  сад, громадные сараи и конюшни и даже колодец, из которого вся почти улица
  брала для себя воду.
   У Качерина было много приятелей и один друг, Меркулов, которого он
  любил горячо и нежно и каждую неделю отсылал ему по большому, мелко
  исписанному письму. Меркулов был старше его двумя годами и с осени
  находился в юнкерском училище, откуда приезжал только на большие праздники.
  Имелись у Качерина и враги, по крайней мере, один враг - реалист, с которым
  он однажды подрался еще маленький, и с тех пор косился при встрече и одно
  время даже носил в кармане кастет. Была у него и возлюбленная - молодая,
  красивая и веселая горничная, однажды овладевшая им. В гимназии, дома и у
  знакомых все считали его очень счастливым юношей, но сам он находил себя
  глубоко несчастным. И причиной несчастья было то, что он сознавал себя
  порочным и лживым, а жизнь свою никому и ни на что не нужной. И много
  неразрешимых вопросов приходило ему в голову и выталкивало оттуда латынь и
  математику: нужно ли ему жить и зачем? Как сделать, чтобы быть довольным
  собой и чтобы все любили его? За последнюю учебную четверть он получил две
  двойки, и это грозило ему оставлением в классе на другой год. И то, что он
  так плохо учился и скрывал это от родителей, которые с своей стороны
  добродушно хвалили его, делало его окончательно негодным в его глазах. А
  если бы еще все, хвалившие его, знали, где он бывает с товарищами и что он
  делает там!
   И надвигавшееся на мир что-то крупное, светлое и немного страшное,
  называвшееся старым именем "праздник", как будто несло с собой и ответ. И
  Качерин думал, что не может быть печальным этот ответ, и что обязательно
  явится некто и скажет, как нужно жить и для чего нужно жить. Будет ли это
  Меркулов, который приедет к Святой, или кто-нибудь другой, а может быть,
  даже и не кто-нибудь, а что-нибудь - Качерин не знал, но он ждал.
   И праздник наступил.
  
  
  
  

    II

  
   Праздничное и новое началось с первых дней Страстной недели, но
  Качерин не сразу почувствовал его. Он ходил в гимназическую церковь, видел
  там товарищей и учителей, и все это было будничное и старое. Надзиратель,
  носивший странное название "Глиста", поймал его, когда он курил, и хотел
  жаловаться инспектору. Все было скучно и серо, и все лица казались
  тусклыми, и на них не было видно того, что замечалось раньше,- того же
  ожидания какой-то необычайной радости, как у него. Быть может, на всех
  влияла дурная погода: на Вербное воскресенье шел снег, а потом три дня
  стояли холод и слякоть, и нельзя было открыть ни одного окна. Но все же в
  воздухе носилось что-то раздражающее. На улицах экипажей и людей стало
  больше, чем всегда, и двигались они быстрее и говорили громче, и все
  обязательно толковали не о текущем дне, а о том, что они будут делать
  тогда, на праздниках. Настоящее точно провалилось куда-то, и люди думали об
  одном будущем.
   И когда в пятницу появилось солнце и сразу нагрело и подсушило землю,
  надвигающийся праздник овладел всем живущим, и Качерин почувствовал его во
  всем. Но это все было только ожиданием, и раздражало и мучило. Качерин
  пошел в конюшню,- там кучер и дворник мыли экипажи и чистили лошадей, и
  были злы и неразговорчивы. Он несколько раз заглядывал на кухню - там
  происходило что-то необыкновенное. И всегда в будни Качерины ели очень
  много и хорошо, но теперь все готовили и готовили, и ни до чего из
  приготовляемого нельзя было касаться, так как оно предназначалось для
  праздника. И мать и отец уезжали на старенькой пролетке и привозили все
  новые кульки, и опять уезжали, и по всему дому разносили раздражающий,
  необычайный запах ванили, свежего теста и яиц. Всюду перед иконами горели
  лампадки, и нянька ругалась с маленькими детьми и не пускала их в залу и
  гостиную, где полы были начищены и уже все убрано. Завтрака совсем не было,
  а обед подали такой плохой, как будто есть теперь совсем было не нужно.
  Горничная Даша столкнулась с Качериным в буфетной, когда там никого не
  было, и хотя поцеловала его, но быстро и небрежно. Волосы у нее были не
  причесаны, и от голых рук шел тот же раздражающий запах ванили.
   - Выйди в сад, - сказал Кочерин.
   - И ни-ни-ни! - замотала головой Даша. - Вот! - растопырила она руки,
  показывая, сколько у нее дела.
   Качерин вышел в сад, и сад показался ему полным того же страстного
  ожидания. Около террасы дорожки были уже вычищены и посыпаны желтым песком,
  но дальше, в глубине сада, было сыро и запущено, как это бывает после зимы.
  На дорожках лежал, прилипая к земле, прошлогодний лист, темный и
  промоченный насквозь; в углах у заборов белел нездоровый снег, и из-под
  него сочились струйки воды, чистой и прозрачной, как слеза. Местами
  темно-зелеными пучками сидела молодая крапива, и недалеко от нее выглядывал
  на свет остренький стебелек травы, одинокий и пугливый. Нагретые солнцем
  скамейки жгли руку, а весь неподвижный воздух казался до густоты насыщенным
  солнечным теплом, ароматом земли и невидимой молодой зелени. Радостно и
  тихо было в саду, и отчетливо доносилось с улицы скрипение ворота,
  поднимающего из колодца бадью. Но Качерин не мог наслаждаться этим покоем,
  и ему казалось, что сейчас и нельзя делать этого, а нужно ждать того, что
  называется "праздником". И он переходил от одной скамейки к другой,
  присаживался ненадолго я снова шел. Так он обошел весь сад, чего-то ожидая
  и ища, опять побыл в конюшнях и несколько раз выглянул на улицу, точно
  праздник должен был прийти именно оттуда. И до поздней ночи он ходил по
  дому и по двору и всем мешал, и всех молча спрашивал: скоро ли, наконец,
  придет он, ваш праздник?
   В субботу днем мать сказала ему:
   - Приехал твой Меркулов, сейчас видели его на Московской. Обещал
  вечером прийти.
   Качерин вспыхнул и улыбнулся.
   - И я рада, - ответила на его улыбку мать. - Скучать и мешаться не
  будешь.
   Все кругом стало теперь ясно и понятно для Качерина, и он терпеливо
  стал ожидать, зная, кого он теперь ждет: Меркулова. Он думал о том, что он
  будет рассказывать своему другу, и ему чудилось, что одного простого
  рассказа достаточно для того, чтобы распутать и разрешить узел, в который
  завязалась его жизнь и который минуту назад представлялся неразрешимым. И
  он сделал приготовления для приема Меркулова: добыл через Дашу бутылку
  красного вина и две рюмки и все это поставил на окне в своей комнате. В эту
  минуту он забыл, что одним из пороков, внушавших ему отвращение к себе,
  была приобретенная в этом году привычка к вину.
   Наступал вечер, и большой дом начал успокаиваться. Реже хлопала дверь
  из кухни, и умолкли в детской ворчливые звуки нянькиных нотаций и звонкие
  голоса детей. Качерин прошелся по чистым и торжественно-молчаливым
  комнатам, сумеречно освещенным вздрагивающим огнем лампад. Белые кисейные
  занавеси у окон также, казалось, вздрагивали, и было все немного и страшно
  и весело, полно тихого и светлого ожидания,- так, как и, должно быть в
  такой большой и хороший праздник.
   Сейчас придет Меркулов. Что-нибудь задержало его. Тихо было на дворе и
  в саду, куда прошелся Качерин. В конюшне громко стукнула копытом лошадь, и
  он вздрогнул от этого звука и подумал: сейчас придет Меркулов. У раскрытых
  дверей сарая горел фонарь, и кучер Евмен мазал чем-то свои сапоги.
   - Скоро и к утрени, а? - ласково спросил он, узнав барчука в смутно
  темневшей тоненькой фигурке, и добродушно подмигнул: - А Дашку с куличами
  уже услали!
   Он знал о любви Качерина к Даше, как знали это и все в доме, кроме
  родителей, и покровительствовал ей.
   Почему же не идет Меркулов?
   Еще раз Качерин прошелся по всем местам, где он уже был в этот вечер,
  и, стыдясь самого себя, отправился к калитке. Он был уверен, что, когда
  откроет ее и выглянет на улицу, увидит подходящего Меркулова и услышит его
  милый голос: "Здравствуй, Коля!" Осторожно, медленно Качерин открыл
  скрипнувшую калитку, выглянул, потом вышел на улицу и сел на холодные
  ступени каменного крыльца. Безлюдно и тихо было на улице. Издалека
  послышался звук экипажа, и Качерин приподнялся. Ближе. Всеми своими
  железными частями забренчала разбитая пролетка, и уже по одному звуку он
  догадался, что это возвращался один, без седока, запоздавший извозчик.
  Слышно стало, как ухают колеса в промытых водой колдобинах дороги и
  расплескивается под копытами жидкая грязь - и вновь настала глубокая тишина
  апрельской темной ночи. Долго еще сидел Качерин и много раз обманывался,
  думая, что вот наконец идет Меркулов.
   Не пришел Меркулов.
   Словами не мог определить Качерин того чувства, которое охватило его,
  когда он, нахолодавшийся, вернулся в свою чистую и светлую комнату. Он
  задыхался от гнева, тоски и слез, комком собравшихся в горле. Он мысленно
  произносил упреки, которые он сделал бы теперь, если бы пришел Меркулов, но
  они не складывались в фразы и переходили в дикий и неосмысленный крик:
   - Подлец! Подлец!
   Разве стоит после этого жить? Полгода не видались они; полгода днем и
  ночью думал он о той минуте, когда увидит своего друга и все расскажет ему:
  как тяжело и мучительно жить, когда нет смысла в жизни, когда нет души
  кругом, с которой можно было бы поделиться своим горем. Полгода не виделись
  - и он не мог прийти и остался с другими пошлыми людьми, которые интересны
  ему, дороги и милы! И Качерину кажется, что все страстное ожидание, которое
  так долго томило его, которое он видел начертанным на всех лицах и вещах,
  относилось к одному Меркулову. Один он, и только он, нес с собой ответ на
  все мучительные вопросы и обещал свет и радость и успокоение. О, если бы он
  пришел!
   Подлец!
   Качерин ставит на стол бутылку с красным вином и две рюмки и с
  искаженной усмешкой смотрит на них. Из той рюмки должен был пить он.
  Усмехаясь и качая головой, Качерин наливает обе рюмки, берет свою, чокается
  и пьет.
   - За... твое здоровье! - говорит он вслух и не замечает этого.
   Смотри же ты, оставшийся с пошлыми людьми, как гибнет твой друг,
  который так любит тебя. Смотри, как в одиночку, перед тенью бывшего,
  напивается он и падает все ниже и ниже. Стоит ли жить, когда так ничтожны и
  подлы люди? Стоит ли думать о себе, о своем достоинстве и жизни, когда ложь
  и обман царят над миром? Пусть гибнет все!
   Уже целых две рюмки выпил Качерин и не почувствовал хмеля. Он ходил по
  комнате, садился и вновь ходил, и хватался руками за грудь и голову. Ему
  чудилось, что сейчас в них разорвется что-то и кровь потечет из глаз,
  вместо бесцветных слез. И то проклинал он, то молил, то о мести думал, то о
  смерти, и уверен был, что никто на свете не терпел таких мучений, как он, и
  ни к кому не была так безжалостна жизнь и люди. И когда он вспоминал о
  светлых минутах ожидания и о том, как долго и терпеливо он ждал, ему
  хотелось нанести себе самое тяжелое и позорное оскорбление.
   В дверях комнаты послышался стук.
   - Коля, а ты разве в церковь не пойдешь? - спросил голос матери.
   Качерин поспешно схватил бутылку с вином и рюмки и на цыпочках отнес
  их к окну. Потом, усиленно стуча ногами, подошел к двери и открыл ее.
   - А Меркулов-то твой не пришел, - сказала мать, оглядывая комнату. - Я
  думала, ты с ним сидишь.
   - Вероятно, задержал кто-нибудь, - отвечал Качерин равнодушно и
  беззаботно.
   - Должно быть. У него так много знакомых. А мы с отцом уезжаем.
   Мать еще раз оглядела комнату, и Качерину показалось, что она особенно
  долго смотрела на занавеси окна, за которыми стояла бутылка, и вышла.
   Качерин чувствовал, что в жизни для него все уже кончилось и теперь
  безразлично, останется ли он дома или пойдет в церковь. И ему захотелось
  пойти, чтобы увидеть, как веселы и счастливы все люди и как несчастлив
  только он один. Он нарочно будет смеяться и шутить, и никто не догадается,
  что этот юноша, такой молодой, такой хороший и веселый, думает о смерти и
  только одной ее жаждет. В зеркало взглянули на него большие глаза с темными
  кругами и бледное, страдальческое лицо. Качерин нахмурил брови, потом
  горько улыбнулся и подумал, что он сейчас рисуется.
   - И пусть рисуюсь. Ведь я негодяй,- с усмешкой передернул он плечами.
   Совсем близок был праздник, большой и загадочный, и Качерин снова
  ощутил замирающее чувство ожидания, когда вышел из дому. Отовсюду в церковь
  шли люди, и топот бесчисленных ног отдавался в тихой улице, и казалось, что
  умерли все остальные звуки. Медленно и грузно шмурыгали ногами старухи, и
  приостанавливались, и вздыхали; частым, мелким топотом отдавалась походка
  детей, и твердо и ровно стучали по камням ноги взрослых. И необыкновенная
  поспешность чувствовалась в стремительном движении толпы вперед, к чему-то
  неизвестному, но радостному. Даже разговоров слышно не было, точно люди
  боялись потерять хоть одну минуту и опоздать, и Качерин невольно ускорил
  шаги, и чем больше обгонял других, тем сильнее торопился.
   Но вот и гимназия. В большой зале, в которой гимназисты гуляли во
  время перемен и свободных уроков, рядами стояли куличи, и около каждого
  была зажженная свеча. Отсюда не было слышно церковной службы, но прислуга,
  стоявшая у куличей, крестилась. По коридорам двигалась густая и пестрая
  толпа гимназистов в мундирах и барышень в белых и цветных платьях, и так
  странно было видеть этих чужих, веселых, болтливых людей в коридорах, где
  раньше было все так строго и чинно, и ходили учителя во фраках и с
  журналами. И все гулявшие смеялись и говорили, и на всех лицах сияла
  радость - по-видимому, праздник для них уже наступил. Как будто уже
  случилось что-то необыкновенно радостное, или оно происходит сейчас, и люди
  присматриваются. Высокая плотина, за которой люди копили для себя веселье,
  оставаясь в ожидании его в обмелевшем русле жизни, казалось, дала уже
  трещины и с минуты на минуту готовилась рухнуть. Качерин чувствовал, как
  все выше и выше поднимаются вокруг него волны светлой радости, и люди
  захлебываются в них. Он прислушивался к разговорам; он вглядывался в лица и
  допрашивал смеющиеся глаза - и было во всех них что-то новое, незнакомое и
  чуждое. Старые знакомые пошлости звучали странным весельем и даже как будто
  бы умом. Люди встречались, улыбались, говорили: "здравствуйте", и оно
  звучало как поцелуй. При теплом сиянии свечей, лившемся и сверху, и снизу,
  и с боков, разглаживались морщины на лицах, и они становились
  неузнаваемыми, и в глазах блестел новый огонек: то ли отблеск свечей, то ли
  внутреннего света. Все выше и выше поднимались волны бурного и громкого
  веселья и смыкались над головой Качерина, но ни одна капля его не входила в
  его грудь и не освежала пересохшие от жажды уста. И как тогда, в классе, на
  миг блеснуло сознание одиночества и как молнией осветило черную пропасть,
  отделявшую его, этого уныло блуждающего по коридорам человека, от всего
  мира и от людей.
   - Праздник... Как страшно это - праздник, - шептал Качерин, сторонясь
  от толкавших его веселых, довольных людей, которые так ласково глядели на
  него и так далеко были от него своими душами. И с ужасом, который так легко
  сообщался его уму, Качерин с поразительной ясностью представился самому
  себе в виде какого-то отверженца, Каина, на котором лежит печать проклятия.
  Весь мир живых людей и неживых предметов говорил на одном веселом, звучном
  языке. Качерин один не понимал этого языка и мучился от дикого сознания
  одиночества.
   И Качерин ушел из сверкающего огнями здания гимназии, ища покой в
  темных улицах. Но, куда ни шел он, везде встречали его сияющие церкви, и
  около них шумно толпился народ, а в стекла окон он видел молодые и старые
  лица без морщин, и головы, медленно склонявшиеся после крестного знамения.
  Ни звука не доносилось из-за толстых стекол, и эта немая вереница светлых
  лиц, трепетавших под наплывом одного и того же глубокого блаженного чувства
  единения между собой и Богом, наводила страх на молодого отверженца. Так
  переходил он от одной церкви к другой, и всюду заглядывал в окна и видел
  одни и те же мерно склонявшиеся головы и беззвучно шепчущие губы. И все
  страшнее и страшнее становилось Качерину. Ему чудилось, что это все одна и
  та же церковь с одними и теми же людьми вырастает у него перед глазами и
  загораживает дорогу, и гремит всеми своими горящими окнами, всеми своими
  колоколами, грозными, могучими:
   - Проклятый! Проклятый!
   И когда Качерин вспоминал свое недавнее горе от неприхода и измены
  Меркулова, он понимал, как оно ничтожно и слабо перед этим страхом
  одиночества и заброшенности, охватившим его душу. И еще более загадочным и
  страшным становился праздник, который он наконец видел всюду и которого не
  чувствовал и не понимал. Смолк грозно-веселый говор колоколов, с самых
  отдаленных концов темного города посылавших ему проклятие и насмешку, и
  Качерин совершенно машинально за толпой мещан полез на какую-то колокольню.
  Непроглядный мрак охватил его на переходах крутых и узеньких лестниц.
  Впереди скрипели ступени под тяжелыми шагами идущих, и Качерин, одной рукой
  держась за скользкие перила, другую протягивал вперед и думал, как глухо
  здесь и таинственно и непохоже на то, что недалеко внизу молится тысячная
  толпа и поют священники и певчие.
   Но вот голову его охватило нежным холодком весенней ночи, и возле себя
  он увидел медные, молчаливо отдыхавшие чудовища, а внизу крыши домов,
  плоские, как будто лежащие на мостовой. На железных откосах горели плошки,
  и пламя от фитилей сгибалось от неслышного, только ими ощутимого ветерка. И
  куда ни хватал взор, всюду он видел такие же мирно молчащие колокольни и
  огоньки плошек, взобравшихся так высоко, как звезды. И здесь был праздник,
  но другой, чем внизу - кроткий, торжественный и нежный, как ласка весеннего
  воздуха. Он не мучил Качерина, не дразнил его своим ярким блеском и шумным
  весельем, а входил в его грудь, ласковый и тихий, и что-то теплое
  переливалось в сердце. И когда Качерин прикоснулся рукой к холодному краю
  колокола, голос которого таким страшным и жестоким казался снизу, он звенел
  тихо и немного грустно. Точно и его медную грудь утомили бурные звуки
  громкого ликования.
   Задумчивый и смягченный, Качерин спустился с колокольни и вошел внутрь
  церкви, которая стала близкой ему и дорогой, так как одна она из всех
  церквей так дружески и хорошо встретила его. Вероятно, то был бедный
  приход, или все хорошо одетые, богатые люди стояли ближе к алтарю и к Богу,
  как думали они, только в тесной толпе молящихся не было раздражающей
  пестроты и яркости праздничных одежд, и лишь на лицах их светлый праздник,
  такой же кроткий и тихий, как и наверху. Пробираясь осторожно к стене,
  Качерин увидел девушку его лет, в коричневом форменном платье гимназистки,
  и остановился немного сзади нее. Она долго не замечала его пристального
  взгляда, но потом обернулась и кивнула головой, так как они были знакомы, и
  улыбнулась ласково и приветливо. Ни смущения, ни любопытства не прочел он
  во взоре ее ясных глаз, и улыбка ее была так проста, доверчива и мила, как
  мило и просто было все ее молодое, красивое лицо. Доверчивость и простота
  читались в медленном поднятии густых ресниц, в прозрачной и чистой краске
  щек, а особенно говорили о них, казалось Качерину, простенькие и
  наивно-милые колечки темных волос, поднимавшихся от белой шеи. И как будто
  так и нужно было случиться, как оно случилось: чтобы он пришел сюда и стал
  здесь возле нее, и иначе не могло быть. Кто-то вздохнул сзади Качерина
  глубоко и продолжительно, чей-то молитвенный шепот проникал в его ухо, а он
  смотрел на золоченый иконостас, задернутый синими клубами дыма и тускло
  сверкавший, и на милые колечки волос, и на белую нежную руку, неподвижно
  державшую свечу, и не понимал, что такое жгучее поднимается в нем. Чья-то
  рука осторожно коснулась его плеча и протянулась вперед с беленькой
  свечкой, обвитой тоненькой полоской золота.
   - Спасителю! - тихо шепнул незнакомый голос.
   Качерин так же осторожно коснулся плеча девушки и шепнул, протягивая
  свечу:
   - Спасителю!
   Она не расслышала, так как г,олос его был глух и прерывался,
  вопросительно-ласково подняла густые ресницы и ближе наклонила ухо. И так
  много было трогательной доверчивости в этом простом движении, и с такой
  непостижимой, чудной силой оно разрушило стену, за которой, чуждая миру и
  людям, мучительно содрогалась одинокая душа. Волны дивного веселья,
  прозрачные, светлые, подхватили ее и понесли, счастливую в своей
  беспомощности. Передав свечу дрожащей рукой, Качерин упал на колени - и мир
  утратил для него свою реальность. Он не понимал, где он находится, кто
  стоит возле него, и что поют где-то там, и откуда льется на него так много
  света. Он не знал, о чем плачет он такими горькими и такими счастливыми
  слезами, и стыдливо скрывал их, по-детски закрывая лицо руками. Так хорошо
  и уютно было ему внизу, у людских ног, закрытому со всех сторон. В один
  могучий и стройный аккорд слилось все, что видели его глаза, ощущала душа:
  и она, эта девушка, такая милая и чистая, к которой страшно коснуться, как
  к святыне, и жгучая печаль о себе, порочном и гадком, и страстная,
  разрывающая сердце мольба о новой, чистой и светлой жизни. Не было радости
  в этой дивной песне пробудившейся души, но всю радость, какая существует в
  бесконечном мире, можно было отдать за один ее звук, чистый и печальный. И
  плакал Качерин, и каждая дрожащая слеза гранила чистую печаль, и сверкала
  она в душе, как драгоценный алмаз. С боязливой нежностью Качерин прижался
  губами к коричневому платью, и тоненькая полоска его, сжатая между его
  губами и осторожной рукой, не была грубым и пыльным куском дешевой материи,
  а была она тем чистым, тем светлым, ради которого только и стоит жить на
  свете.
   Наступил праздник и для Качерина.
  
  
  
  

    Комментарии

  
   Впервые - в газете "Курьер", 1900, 9 апреля, Љ 22. "Праздник"
  предназначался для пасхального номера газеты. "...Теперь принужден писать
  рассказ для "Курьера", причем ненаписание его грозит мне осложнениями.
  Времени остается всего неделя, а у меня даже и сюжета нет",- сокрушался
  Андреев в письме В. С. Миролюбову 23 марта 1900 г. (ЛА, вып. 5, с. 75). 9
  апреля 1900 г. Андреев записал в дневнике: "Первый день Пасхи. Нечто весьма
  торжественное и умилительное, судя по рассказам, которые напечатаны сегодня
  в газете "Курьер", - так же и по моему рассказу, в этой газете помещенному и
  носящему название "Праздник". Людям бывает скучно и мерзко, но наступает
  Пасха (или Рождество), и они встречают добрую душу, после чего им
  становится весело. Так всегда бывает" (Дневник).
  
  
  
  

Оценка: 5.62*17  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru