Андреев Леонид Николаевич
Мельком

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.46*4  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   Оригинал находится здесь: Библиотека. Леонид Андреев.
  ----------------------------------------------------------------
  
  
  
   По одному неприятному и скучному делу я был вызван из Москвы и
  освободился только к десяти часам вечера, развинченный и злой. Другого дела
  у меня не было, но я торопливо шел на станцию, по привычке человека, у
  которого лежит в боковом кармане записная книжка, а в ней против каждого
  дня отмечены десятки мест, куда нужно поспеть, и ругал, ругал... право, не
  знаю кого. Весь свет ругал: и тех, кто вызвал меня по этому глупому делу, и
  себя за то, что поехал, и собак, существование которых в этой местности я
  предполагал, и дождливое лето, и ночной мрак, который уже царил всюду,
  особенно сгущаясь в узеньких путаных переулках, пролегавших между дачами.
  Посередине еще светлела дорога, но по краям, где под тенью высоких деревьев
  проходила пешеходная тропинка, было так же черно, как и у меня на душе. По
  времени свету полагалось больше - это происходило в последних числах июня,
  - но перед тем только что пронеслась сильная гроза, с проливным дождем и
  ветром, и посеревшие тучи еще не успели рассеяться, точно им было так же
  трудно и неприятно двигаться в теплом и сыром воздухе, как и мне. Минутами
  они спохватывались, как пьяница, который вспоминает, что в одном из
  карманов у него еще завалялся непропитый пятак, и, возвратившись, с треском
  бросает его удивленному целовальнику, - и посылали на землю редкие,
  запоздавшие капли, лениво ударявшиеся о листья и траву и наполнявшие
  окрестность тихим шуршанием. Деревья не шевелились, и только когда я с
  усиленной бранью налетал плечом на темный ствол сосны или задевал ногой
  кустарник, на меня сыпались частые теплые брызги. У меня уже начинала
  являться приятная догадка о том, что вместо станции я иду к черту на
  кулички, когда деревья внезапно раздвинулись, точно провалились, и в
  нескольких шагах на просветлевшем пространстве тускло блеснули мокрые
  рельсы.
   Маленькая крытая платформочка, задавленная окружающим лесом и
  ежеминутно пугаемая громыхающими поездами, робко прижималась к земле. На
  ней не было даже кассы, и в продолжительной агонии кончался
  холостяк-фонарь, не только не рассеивая тьмы, но скорее увеличивая ее. На
  стене висело большое, оборванное по краям и никогда не читаемое расписание
  каких-то поездов с мудреными линиями и черными ободами, а в углу стояла
  единственная лавка, на которую я плотно уселся. До поезда оставалось еще
  более часу, и я приготовился терпеливо ждать. Для этих случаев у меня
  всегда бывала припасена газета или книга, но читать было темно, да и не
  хотелось. Эти чужие и выдуманные люди, о которых будет говорить газета или
  книга, давно уже вызывали во мне скуку и зависть. Что мне до того, что там
  где-то гремят витии, кипит жизнью шумная толпа, и крики победы, и яростные
  вопли побежденных поднимаются к небу, - когда вокруг меня спит самый
  воздух, и сам я кисну и буду киснуть в этой неподвижной духоте? А в книге
  еще хуже: сочиненные Петры будут любить и целовать выдуманных Марий, во имя
  проклятого реализма порок будет торжествовать, а слюнявая добродетель ныть
  и киснуть, киснуть и ныть! Да и не все ли равно: быстро или медленно пойдет
  время? За этим часом пойдут другие, и их тоже нужно будет убивать, - так
  пусть они умирают сами, а я буду только подсчитывать трупы.
   Увлеченный нытьем, я не заметил, как на платформу вышли из разных
  концов две пары. Первую составляли два подвыпившие господина. Один из них
  был высокий худощавый старик с желтым лицом и реденькой седой бороденкой,
  от тонкого и широкого рта спускавшейся клочками на гусиную шею. Из-под
  котелка, оставлявшего в тени верхнюю часть лица, спускался тонкий и длинный
  нос, на конце острый, как у покойника. Спутник его обладал широким и
  красным лицом, подобным ломтю зрелого арбуза, - причем роль зерен выполняли
  маленькие черные глазки,- стриженой круглой головой, на которой торчал
  белый картуз. Над пухлыми губами чернели маленькие усики. От всей его
  молодой, толстой фигурки несло нестерпимым блаженством и какой-то обидной
  кротостью. Старик уселся возле меня и заговорил высоким, хриплым фальцетом,
  которому он старался придать язвительность и иронию:
   - Будьте, Семен Семеныч, солидарнее! Вас немного намочило, вы и
  починяйтесь.
   - Но чем же я починюсь, Василь Игнатыч? Буфета нет.
   - Это дело ваше. Толцыте и отверзется.
   - Чему отверзаться-то? Стена.
   Молодой человек в подтверждение своих слов стукнул кулаком в тонкую
  стену, издавшую звук пустого пространства, и откачнулся назад, но сделав
  при этом такой вид, как будто ему давно уже хотелось откачнуться и он
  только пользуется удобным случаем.
   - Но зачем утруждаете вы меня вашими гнусными воплями?- спросил
  старик.
   Весь он был преисполнен вежливости, иронии и яда, которым особую силу
  придавали частые знаки препинания.
   - Сердце у меня золотое, с хорошим человеком поговорить желательно.
  Покурим, старина?
   - Это дело ваше. А только я не старина, я - Василь Игнатыч и всякой
  пьяной свинье не товарищ.
   - А сами-то вы не пили?- оскорбился тот.
   - Это дело наше.
   Другая пара стояла между тем в нерешимости.
   - Уйдем, Саша, тут пьяные.
   - Ничего, они тихие, сядем вон там, в углу.
   Высокая женская фигура в сером клеенчатом плаще медленно тронулась, и
  за ней последовал тот, кого называли Саша. Когда они проходили мимо фонаря,
  свет упал на красивое женское лицо и юношу с длинными волосами и в синей с
  косым воротом рубашке. Видом своим он напоминал интеллигентного рабочего
  или студента, снявшего форму. Девушка держалась спокойно и говорила
  решительно, мало придавая значения тому, что ее услышат. Голос ее - чистый
  и мягкий -звучал лаской в самом простом слове. Такие женщины, с ласковым
  голосом и уверенными движениями, особенно хорошо ухаживают за больными.
   Разостлав на полу клеенчатый плащ, они уселись, тесно прижавшись друг
  к другу, и из-за лохматой головы на плечо легла тонкая белая рука.
   - Милый, тебе не холодно?
   - Конечно нет,- ответил он с тем пренебрежением, каким мужчины
  отвечают на женскую заботливость.
   А мне уже становилось холодно, и я зябко ежился в своем одиноком и
  жестком углу.
   - А как нас знатно вымочило!- продолжал тот же ласковый голос со
  скрытым смехом.- И как страшно в лесу, когда гроза.
   - Ну, что там страшного. Скорее - приятно. А твои там, дома, не будут
  беспокоиться о тебе? Запропала неведомо куда.
   - Пусть их,- ответила девушка и счастливо рассмеялась, но тотчас же
  перешла в серьезный тон: - А странно, правда, что время так долго тянется
  без тебя. Ты когда был здесь?
   - Вчера.
   - Вчера?- протянул голос.- И то ведь вчера. Вот потеха-то! Я думала,
  что они врут.
   - Кто они?
   - Да вот те, что романы пишут.
   - Кстати, кончила ты Каутского? У меня просили его.
   Ответа я не слыхал. Уже давно доносился издали гул, тихий и
  неотзывчивый в сером воздухе, поглощающем звуки. То шел не то пассажирский,
  не то курьерский поезд, не останавливающийся на этой платформе. Постепенно
  гул возрастал, и из-за стены, закрывавшей от меня правую сторону пути,
  внезапно вырвалось черное и огненное чудовище и промчалось, как вихрь, с
  громом и лязгом, таща за собой тяжелые вагоны. Освещенные окна сливались в
  одну блестящую полосу с мелькающими силуэтами голов. С низенькой платформы,
  стоявшей почти на одном уровне с рельсами, видно было, как торопливо
  вертятся колеса, кажущиеся легкими и прозрачными.
   Наступила минутная тишина, нарушенная блаженным молодым человеком, в
  котором этот пронесшийся ураган, видимо, пробудил новые силы.
  Отчаянно-фальшивым голосом он запел:
   Бледный месяц... плывет над ре-е-кою...
   - Врешь,- комментировал старик с язвительностью. -Возьмите глаза в
  зубы, и вы увидите тучи.
   ...Все в объятьях... ночной тишины...
   - Хороша тишина! Орет как пришпандоренный.
   ...Ничего мне на свете... не надо-о-о...
   - И опять врете. Полбутылки надо.
   ...Только видеть... тебя одноё!..
   - Эту рожу-то? Тьфу,- с омерзением плюнул старик.
   - Послушайте! Почему вы говорите, что у нее рожа? Вы сами видели,
  какая у нее прелестная личность.
   - К вашей пьяной роже никакая личность не подойдет.
   Молодой человек задумался и решительно произнес:
   - За эти слова я больше с вами незнаком.
   - Дело ваше.
   С другой стороны слышалось:
   - Ты понюхай, Саша, как хорошо пахнет: листьями и еще чем-то.
   - Да уж нюхал.
   - Нет, пожалуйста, еще.
   Юноша с шипением потянул воздух, и оба рассмеялись. На блаженного
  молодого человека молчание действовало удручающе, и он заговорил, подражая
  ироническому тону старика:
   - А вот с каким поездом мы поедем?
   - Ни с каким.
   - Н-ну?- изумился молодой человек и икнул.- Почему же это, хотел бы я
  знать?
   - Потому что не пустят. Скажут: куда, пьяная морда, лезешь?
   - Это кто же морда-то? Скажем: две пьяные морды.
   - Да еще по шее накладут,- ехидничал старик.
   - О?
   - Да протокол составят.
   - О?- все больше таращились глаза молодого человека.
   - Да в титы. Посиди, голубчик, охладись, а то чувствителен больно.
   Молодой человек задумался и торжественно провозгласил:
   - Я с вами больше незнаком, потому что вы вредный человек.
   Несмотря на то что эту торжественную формулу он заключил новой звучной
  икотой, видно было, что он огорчился и весь как-то потускнел, точно по его
  блаженству прошлись сапожной щеткой. Я понял теперь и причину этого
  омраченного блаженства: оно было тем отпечатком, который накладывают на
  человека ласки и поцелуи любимой женщины. Но на что злился старик?
   - Какой мрачный господин,- сказала шепотом девушка, очевидно, намекая
  на меня.
   Мне было приятно, что я замечен и что, главное, замечена моя
  мрачность. Пусть хоть пожалеют меня эти милые люди,- меня, у которого нет
  любви.
   - Бабушку схоронил,- предположил юноша.
   Это предположение было поразительно глупо. Кто бывает так мрачен,
  схоронив бабушку, и почему именно бабушку, а не дедушку?
   - Ха-ха-ха!- звонко рассмеялась девушка, но сейчас же, с своим обычным
  переходом к милой серьезности, добавила раскаивающимся голосом:- Быть
  может, он болен, а мы смеемся.
   Это была эпитафия, с которой меня снова опустили в пучину небытия,
  откуда извлекли на одну минуту, чтобы моя мрачность ярче оттенила их
  светлое счастье. И снова повелся ими серьезный, деловой разговор о
  загранице, о медицинском институте, о правилах приема в него, о книжках
  прочитанных и тех, которые нужно еще прочесть, а в этот разговор врывалась
  шаловливым лучом милая и пустая болтовня, легкая и красивая, словно белая
  пена на поверхности золотистого крепкого вина. Весь мир казался им
  пустяком, и каждый пустяк был целым миром. Чувствовалось то благоговейное
  внимание, с которым эта высокая, красивая девушка ловила каждое слово,
  которое скупо, как драгоценность, выпускал длинноволосый юноша. Каким
  благодарным смехом отвечала она, когда это слово оказывалось умным и
  острым. Рассыпь сейчас перед ней Цицерон все самые пышные цветы из своего
  неувядаемого венка, блистай перед ней Гейне всеми перлами язвительной
  насмешки и мистически-страстной нежности, плачь и хмурься перед нею Данте,
  соберись тут, наконец, все великие умы и сердца и положи к ногам ее дары
  свои, она, эта красивая девушка, не обернула бы к ним головы и жадным ухом
  ловила бы каждое слово длинноволосого молодца. Она смеется, счастливая и
  благодарная, точно все это: и ее возлюбленный, и смешные пьяные, и
  сумрачный господин, схоронивший свою бабушку, существуют лишь для полноты
  ее счастья. Мы не были живые люди,- мы были лишь тени, картинки.
   - Как быстро бежит время!- жаловалась она.
   - А я не знал, как убить это время!
   - Может быть, мои часы спешат?
   Маленькие золотые часики сблизились с большими серебряными часами, и
  обе головы склонились над ними. Но, вероятно, кроме часов, сблизилось
  что-нибудь другое, потому что слишком уже долго не определялся настоящий
  час.
   - Кажется, верно?- смущенно сказал женский голос с легкой дрожью.
   - Верно!- авторитетно сказал юноша.
   Верно! Как слепы эти счастливые люди. Неверно! Тысячу раз неверно! И
  проклянете тот день, когда ваши часы пойдут так правильно, что ни в одной
  убитой минуте вы не ошибетесь, и маленькие часики далеко от вас будут
  отбивать такие же грустные и пустые секунды!
   Тучи уже проходили, и на западе прямо против платформы светлой полосой
  проступило чистое, прозрачное небо. На нем чернели, как вырезанные из
  плотной бумаги, силуэты разбросанных деревьев. Свежее и суше стал воздух,
  на ближайшей даче глухо зарокотал рояль, и к нему присоединились согласные,
  стройные голоса.
   - Пойдем слушать,- быстро вскочила девушка и потащила за рукав
  неуклюже поднимавшегося юношу.
   Пойдем и мы,- пусть до конца оттаивает застывшее сердце. Пели хорошо,
  как редко поют на дачах, где каждая безголосая собака считает себя
  обязанной к вытью. И песня была грустная и нежная. Мягкий, красивый баритон
  гудел сдержанно и взволнованно, как будто подтверждая то, на что страстно
  жаловался высокий и звучный тенор. А жаловался он на то, что дни и ночи
  думает все о ней одной.
   - Об одной тебе думу думаю,- плакал тенор.
   - Думу думаю,- грустно соглашался баритон.
   - Об одной тебе, моя душечка,- звенел слезами тенор.
   - Душечка,- мягко подтверждал баритон.
   - И умру я, жизнь проклинаючи, об одной тебе вспоминаючи...
   - Об одной тебе вспоминаючи,- с глубокою тоскою подтвердил баритон, и
  все стихло.
   Впереди меня молча и неподвижно стояла парочка и, когда песня
  кончилась, разом вздохнула - и поцеловалась. Я отправился на платформу,
  откуда послышался отчаянно-фальшивый голос, беззаботно обходившийся всего
  двумя нотами, одинаково скверными: простым криком и диким криком. Молодой
  человек с золотым сердцем не мог остаться нечувствительным к любовному
  призыву и отвечал, как умел...
   Ничего мне... на свете... не нада-а...
   Только видеть тебя одноё...
   - Врете!- шипел старик, пытаясь заглушить кричащего.- Дубину хорошую
  надо!
   Бедный старик! Теперь я понял, почему он так злился. Он завидовал, как
  и я.
   Потрещал звонок, извещающий о выходе поезда, и вскоре послышался тот
  же ровный и тихий гул. Сейчас поезд унесет меня отсюда, и навеки исчезнет
  для меня эта низенькая и темная платформочка, и только в воспоминании увижу
  я милую девушку. Как песчинка, скроется она от меня в море человеческих
  жизней и пойдет своею далекой дорогой к жизни и счастью.
   Снова из-за стены вырвалось черное чудовище и, сдержанное могучей
  властью, остановило, вздрагивая, свой стремительный бег. Находя друг на
  друга и треща и скрипя тормозами, проползали вагоны и остановились с глухим
  стуком. Стало тихо, и только шипел воздух, выходя из тормозных труб.
   Пьяных действительно на поезд не пустили, и старик с злорадством
  говорил:
   - Что? Поехали?
   - Нич-чево. Поедем на следующем.
   - А на следующем и по шее накладут.
   Я стоял на площадке вагона, против длинноволосого юноши, пристально
  смотревшего на высокую, стройную фигуру, таким же продолжительным взглядом
  впившуюся в него. Поезд дернулся и плавно пошел, отрывисто стуча и
  покачиваясь на стыках рельсов.
   - До свиданья, Саша,- сказала девушка.
   - До свиданья,- ответил он.
   - Прощай,- тихо молвил я, склоняя голову.
   - До завтра!- донеслось уже издали и глухо.
   - До завтра!- крикнул он.
   "Навсегда",- ответил тихо я. "Навсегда",- прощались со мной черные
  силуэты деревьев и убегали назад. "Навсегда",- сказала платформа и скрылась
  за поворотом.
   Однако пойти в вагон, а то становится холодновато: мечты мечтами, а
  насморк насморком. Да заглянуть заодно и в записную книжку: куда и куда
  бежать мне завтра спозаранку.
  
  
  
   Комментарии
  
   Впервые, под заглавием "В ожидании поезда. Из дачных мотивов",- в
  газете "Курьер", 1900, 13 июля, Љ 192. Вторично, под заглавием "Мельком",-
  в "Нижегородском сборнике", СПб., Знание, 1905. Весь доход от сборника
  поступил в кассу Общества взаимопомощи учащихся Нижегородской губернии на
  устройство общежития для учительских детей.
   В рецензии на "Нижегородский сборник" Ф. Белявский, назвав "Мельком"
  прекрасно написанным этюдом, продолжал: "Андреев дает живьем выхваченную с
  натуры картинку, главное место в которой отведено изображению свежего,
  невинного чувства молоденькой девушки, очевидно, курсистки к студенту (...)
  Весь очерк дышит свежестью и силою красок" ("Слово", 1905, Љ 95, 15 марта).
  В. Буренин обрушился на "Нижегородский сборник" с грубой бранью. Помещенные
  в нем произведения М. Горького и Андреева назвал "хламом", который "стыдно
  писать и скучно читать" ("Новое время", 1905, Љ 10450, 8 апреля).
  
   Целовальник. - Здесь: торговец в казенной винной лавке.
  
   ...вы и починяйтесь .- Здесь в значении: успокоиться, привести себя в
  порядок.
  
   Толцыте, и отверзется. - Евангельское изречение (Матф., гл. VII, ст.
  7; Лука, гл. II, ст. 9). Употребляется в значении: упорством добиваться
  желаемого.
   ...кончила ты Каутского? - Карл Каутский (1854- 1938) - один из
  лидеров и теоретиков германской социал-демократии. Работы Каутского 90-х
  гг. XIX - начала 900-х гг. XX века, написанные в целом с позиций
  революционного марксизма, пользовались популярностью в среде демократически
  настроенной молодежи.
   "Бледный месяц плывет над рекою..." - Искаженное начало романса
  "Чудный месяц плывет над рекою..." - См. примеч. к "Бездне" (с. 612).
   Об одной тебе думу думаю... - Романс Федора Соколова "Успокой меня" на
  тему вальса Йозефа Ланнера. Автор слов не установлен. Л. Андреев приводит
  их с некоторыми отступлениями от печатного оригинала (см.: Песни московских
  цыган, Љ 14. М., изд. К. И. Мейкова, 1869). Впоследствии в новой обработке
  романс издавался под заглавием "Моя душенька". См.: Умчалися года...
  Старинные романсы. М., Музыка, 1977.
  
  
  
  
  

Оценка: 6.46*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru