Андреев Леонид Николаевич
На реке

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.18*4  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   Оригинал находится здесь: Библиотека. Леонид Андреев.
  ----------------------------------------------------------------
  
  
   Алексей Степанович, машинист при Буковской мельнице, среди ночи
  проснулся, не то уже выспавшись, так как накануне он завалился спать с
  восьми часов, не то от ровного шума дождя по железной крыше, от которого он
  отвык за семь зимних месяцев. Рамы в окнах уже были выставлены, и звук
  приносился густой и отчетливый, точно над железом крыши опрокинули мешок с
  горохом, и сквозь этот шум едва пробивалось мягкое и задумчивое бульканье.
  Алексей Степанович засветил огонь и, накинув пальто, выглянул наружу. Было
  так темно, что в первую минуту он не мог рассмотреть ракиты, которая стояла
  как раз у входа. Грохот дождя на крыше стал глуше, но бульканье
  усиливалось; и Алексей Степанович понял, что капли дождя попадают в воду, и
  удивился, откуда она взялась у его домика, стоявшего на бугорке. Постепенно
  тьма начала двигаться перед глазами и сбираться в черные пятна, похожие на
  провалы в темно-сером полотне. Вот темною полосою вытянулась ракита; за нею
  черным пятном встал барак, в котором находится потухший паровик; дальше,
  как туча с причудливыми краями, расплывался четырехэтажный корпус мельницы.
  Одно окно, под крышей, слабо светилось, и прямо под ним, в самом низу,
  смутно колебалось и двигалось на одном месте светлое пятно. "Ого, куда
  подошла!" - подумал про воду Алексей Степанович с тем приятно-жутким
  чувством, с каким люди встречают проявление грозной силы природы. Набросив
  пальто на голову, он обошел по ледяному, еще не стаявшему пласту вокруг
  своего домика и заглянул за угол, туда, где находилась река, а за нею, на
  противоположном берегу, раскидывались последние домишки Стрелецкой слободы.
  Но теперь не видно было ничего, точно мир кончался в двух шагах от Алексея
  Степановича, а дальше был бездонный провал, и там не слышалось ни звука, и
  не виднелось ни огонька, ни светлого пятна. Дождь шлепал где-то вблизи, а
  из черной пропасти подувало легким ветерком, несло свежестью и тиной, и
  неуловимым запахом льда, воды и навоза. Алексею Степановичу почудился крик;
  он долго вслушивался и даже снял пальто с головы, но только дождь нарушал
  зловещую тишину, обнявшую реку. Очевидно, он ошибся.
   И снова то неприятное, что не оставляло Алексея Степановича всю
  страстную неделю, завозилось в его душе и отняло у ночи ее жуткую прелесть.
  Он обругал дождь, скользкий ледяной пласт, свою маленькую одинокую
  комнатку, мельника Никиту, храпевшего в кухне, и повалился на кровать,
  опротивевшую за шесть дней непрерывного лежания, от которого кости ломило
  больше, чем от работы. Противно было все, что в нем и что вокруг него.
  Шесть дней он не умывался и не причесывал волос; Никита всегда вносил на
  сапогах грязь; в окна глядело серое, тусклое небо, и все это создавало
  ощущение чего-то нечистого, беспорядочного. И такими же нечистыми казались
  и мысли. Вначале поста стрельцы избили его за ильманинскую Дашу, и он две
  недели пролежал в больнице и поссорился из-за этого с управляющим, а когда
  выписался и с револьвером в кармане прошелся по слободе, Даша отвернулась,
  а проклятые ребята прыгали вокруг на одной ножке и пели: "Баринок, а
  баринок, зачем корявую утку съел?" Он грозно смотрел на встречных, ожидая
  косого взгляда, чтобы завязать драку, но все потупляли глаза, а за спиной
  чей-то угрюмый голос пробурчал:
   - Попрыгай, попрыгай! Авось допрыгаешься!
   Разбойники эти стрельцы: стоят за своих девок горой и никого со
  стороны не подпускают: в третьем году у одного телеграфиста гитару на куски
  разломали, а самого чуть струной не удавили. И всем Алексей Степанович
  чужой. Мельники за спиной смеются и дразнят баринком; настоящие господа
  сторонятся и никогда руки не подают. И Алексей Степанович то винил людей и
  жалел себя, то думал о своем характере, гордом и неуступчивом, и думал, что
  все горе его жизни проистекает от него самого. Но было одинаково тяжело и
  то и другое и вызывало одинаковое чувство тошноты и скуки, которую хотелось
  сбросить с себя, как тесное, неудобное и грязное платье. Крепкие мышцы и
  здоровое тело требовали труда и движения, а он лежал, как колода, и чем
  больше лежал, тем противнее становился самому себе. Приходили такие мысли,
  что если бы кто-нибудь взял его за шиворот и выбросил на двор, он сделал бы
  для него доброе дело. Долго ворочался и вздыхал Алексей Степанович и заснул
  только тогда, когда окно, до тех пор не отделявшееся от черных стен, стало
  определяться в виде синего четырехугольника.
   - Степаныч! Алексей Степаныч! - будил его Никита, белый от мучной
  пыли, въевшейся в лицо и полушубок.- Буде спать-то! Невесту проспишь.
   У Никиты было круглое, безусое лицо, и он всегда смеялся и со всеми
  держался наравне: с Алексеем Степановичем, с самим Буковым и девками,
  которых он соблазнял шутками, кумачною рубахою и подсолнухами. Даже суровые
  стрельцы, и те любили его и дрались с ним как с равным, а не били его
  гуртом.
   - Глянь-ка, что вода-те делает! - продолжал Никита.- Страсти!
   Полный темными впечатлениями ночи, Алексей Степанович неохотно
  повернулся от стены - и был ослеплен ярким светом, наполнявшим комнату. В
  окно падал золотой столб солнечного света, и в нем весело поблескивал
  пыхтевший самовар, а снаружи неслись бодрые звуки голосов и
  отчаянно-звонкое щебетание воробьев. Никита, подававший самовар, открыл
  окно, и оттуда несло ароматным теплом, ласкавшим горло и щекотавшим в носу.
  Первый раз за неделю выглянуло солнышко, и все радовалось ему.
   - Ловко! - крикнул Алексей Степанович и босиком подбежал к окну,
  выходившему на реку. То, что он мельком увидел, было так ново, интересно и
  весело, что он поспешно бросился натягивать брюки и высокие сапоги, у колен
  стягивавшиеся ремешками. Пока он одевался, Никита стал под солнечные лучи,
  поднял лицо кверху и сладко зажмурил глаза. Постепенно лицо его стало
  дергаться, и брови взлезли на лоб; еще раз со свистом он втянул носом
  воздух - и чихнул так громко и звучно, что на секунду не слышно стало
  воробьев.
   - Вот, брат, история,- сказал он, приводя нос в порядок и моргая
  глазами,- с утра ныняе чкаю. Как поднимешь морду в упор солнца, так и
  чкнешь.
   Алексей Степанович выскочил в дверь, чуть не стукнувшись головой о
  низкую притолоку - и остановился: перед самыми его ногами стояла вода, уже
  окружившая ракиту, и по ней тихо плыли и кружились грязные соломинки
  навоза, смытого со двора. В заводи было тихо, и ракита уходила вверх и
  вниз, и отражение ее со смягченными нежными красками было красиво и
  воздушно. Снаружи еще сильнее чувствовалось сладостное тепло, и свет лился
  не только от солнца, но и от всего синего яркого неба, а воробьи кричали
  как пьяные. И на фоне их немолчного крика остальные звуки выделялись
  веселые и мелодичные. По двору между тремя образовавшимися островами:
  мельницей, бараком и домиком Алексея Степановича, скользили две большие и
  неуклюжие лодки, и мельники, белые от муки, со смехом и шутками вылавливали
  поднятый водою тес. Желтые доски спокойно лежали на воде и, увлекаемые
  незаметным течением, поворачивались концами к реке. Ручеек, начинавшийся от
  стены домика, проточил себе ход в ледяном наросте и тихонько вливался в
  воду, журча мягко и скромно.
   - Чисто в крепости,- весело сказал Никита.- Теперь, брат, шабаш; коли
  не приеду за тобой с лодкой, тут тебе и пропадать!
   Лодка была тут же, привязанная к болту от ставни. Алексей Степанович и
  Никита переправились на мельницу и вышли на галерейку, висевшую над рекой
  на высоте третьего этажа. Там уже собрался- народ, рабочие и управительская
  семья, и женщины ахали и боялись подойти к перилам. Сухо поздоровавшись с
  управляющим, толстым и рыжим мужчиною, Алексей Степанович стал смотреть на
  реку.
   - Тридцать годов, бают старики, такой воды не было,- говорит пожилой
  мельник.- Беда народу-то.
   - К утру спадет,- авторитетно ответил управляющий.- Это вода не полая,
  дождевая. Снег-то уже весь потаял.
   - Народу-то, я говорю, беда,- продолжал мельник, смотря из-под ладони
  на катившуюся реку.- Для-ради праздника-то.
   Действительно, вода все так изменила, что Алексей Степанович долго не
  узнавал знакомой местности. Неделю тому назад виднелись еще столбы от
  рухнувшей плотины, а теперь на ее месте так ровно и гладко, словно тут
  человек никогда и не пытался поставить преграду вольной стихии.
  Противоположного берега не было совсем. Вода вливалась в улицы и переулки
  слободы, от которой оставались одни крыши, словно самые дома ушли под
  землю. Между ними ползало две-три лодки, и стоял такой крик, какой бывает
  на ночных пожарах. Направо от слободы, по течению, берег подымался горой, и
  на нем сверкали стеклами и белыми стенами городские постройки, и виднелась
  темная полоса столпившегося на берегу народа. Как второе маленькое солнце,
  горел соборный крест. Налево, в версте, висел высоко над водою
  железнодорожный мост, и по нему тихо полз белый клубочек дыма. Внизу, около
  самой насыпи, торчали из воды голые верхушки деревьев и одиноко чернела
  крыша.
   Звонкие голоса мельников, ловивших доски, сияние неба и солнца,
  разноголосый крик на той стороне, казавшийся так же веселым под этим чистым
  небом, белый клубочек дыма - все это создавало живую и радостную картину и
  наполняло душу бодростью и желанием деятельности, такой же живой и веселой.
   - Надоть бы лодку подать,- сказал пожилой мельник, протягивая руку к
  затонувшей слободе.
   - Вот управимся, ужо дадим,- ответил управляющий.
   Вошел рабочий с лицом радостным и испуганным, как у человека, который
  принес свежую и страшную новость, и еще издалека крикнул:
   - Братцы, а воды-то прибывает!
   И хотя это было действительно страшно для тех домишек, от которых уже
  оставались одни крыши, всем стало еще радостнее, и только пожилой мельник
  сердито оборвал:
   - Буде врать-то!
   - Ей-богу! Я на палке зарубку поставил. Покрыла!
   Все посмотрели на воду так, точно они видели ее в первый раз и только
  теперь узнали, какой у нее коварный и грозный нрав, и все разом заговорили.
  Пожилой мельник тыкал пальцем по направлению слободы, управляющий соображал
  и перебирал на животе цепочку часов, а женщины требовали, чтобы их
  успокоили и сказали, что вода не пойдет к управительскому дому и службам,
  стоявшим высоко на горке. Алексей Степанович еще раз окинул взглядом реку и
  отправился к себе. Самовар потух, и солнце уже отошло от окна, и только
  кусок белой скатерти резал глаза и бросал отсвет на стену. Но скоро потух и
  он, и сразу стало скучно и темно, как и вчера ночью. Алексей Степанович лег
  на кровать и попробовал читать самоучитель французского языка, но чтение не
  шло. Крики на дворе стихли. Раза два входил Никита и сообщал, что одну
  лодку уже послали к стрельцам и что вода, кажется, подымается. Потом он
  подал постный невкусный обед.
   - Смотри, тебя тут не замочило бы,- сказал он, глядя, как машинист
  лениво полоскал ложку в холодных щах.- К порогу подошла.
   Алексей Степанович молчал.
   - Разговяться к управителю пойдешь? - спрашивал Никита.
   - Пошел ты с ним к черту!
   Никита рассмеялся.
   - Ну вот, рассердился! Чудак! А я, брат, сейчас тоже поеду. Вторую
  лодку даем. У кузнеца Баранка хата развалилась, чуть не утопли все.
   Баранок был один из тех, которые избили машиниста.
   - Поедем, брат, что слюни пускаешь! - продолжал Никита.- Я тебе там
  такую покажу... у-ах!
   Когда вторая лодка, с Никитой на руле, уже отчаливала, Алексей
  Степанович высунулся из окна и крикнул:
   - Погоди! Я с вами!
   Когда он входил в лодку, ему было неловко: все знали, что стрельцы
  избили его, и теперь должны были смеяться, что он едет к ним на помощь. Но
  мельники были ласковы и смотрели на его участие, как на дело самое простое
  и естественное, и никто даже и не вспомнил о драке, которая не имела и не
  могла иметь отношения к тому, что происходило сейчас. И когда они поплыли
  на середину реки и мельница стала казаться маленькой и низенькой, словно
  опустившейся в яму, Алексей Степанович забыл о неловкости и весь ушел в
  борьбу, от которой становилось легко и бодро. Лодку кружило и гнало вниз, и
  весла скрипели в уключинах; о борт стукнула маленькая льдинка и,
  перевернувшись вокруг себя, обошла лодку.
   - Хорошо, что лед-то прошел,- сказал Никита, чувствовавший себя
  барином и склонный к беседе.
   - Н-да,- ответил один из гребцов,- а то форменно бы счистило.
   - Степаныч! А отчего я теперь не чкаю? Морду подымаешь, а не чкаешь...
  Ну, веселее, веселее, ребята! Налягай! Раз!..
   В залитых улицах слободы вода стояла спокойная и глубокая, и только
  местами лениво кружились щепки и доски поломанных заборов. Первые к реке
  чердаки были уже пусты и безмолвно глядели своими оконцами; но дальше, на
  Холодной улице, где никто не ожидал воды и не принял никаких мер,
  господствовала суматоха и слышались визгливые женские голоса и плач детей.
  Несколько лодок, подававших помощь, не успевали принимать и перевозить на
  сушу всех желающих, и спасатели не на живот, а на смерть ругались все с
  теми же бабами, совавшими в лодку всякую рухлядь. Дети вертелись под
  ногами, высовывались, рискуя свалиться в воду, из отверстий разломанных
  крыш, перекликались друг с другом, орали, когда их била нетерпеливая рука,
  и, как мешки с мукой, шлепались в поданную лодку. Там они сидели нс
  июш'-лясь и таращили глаза, полные восторга: для них, привыкших с детства к
  реке, вся эта история казалась неожиданным развлечением. Из щели одного
  чердака торчала над водой улочка с подвязанной ниткой. Самого рыбака видно
  не было, но, судя по удивительному хладнокровию и настойчивости, он не мог
  принадлежать к старшему поколению стрельцов.
   Алексей Степанович причалил к первому чердаку, откуда настойчиво звала
  лодку чья-то голая женская рука, и с этой минуты уже ни о чем не думал. Oн
  погружался во тьму чердаков, где натыкался на балки и ударялся головой о
  стропила, и снова на миг выглядывал на свет, нагруженный всяким тряпьем, и
  эти тряпки казались ему такими же ценными, как и самим бабам. Вокруг него
  кричали, голосили, спорили и ругались; перед глазами мелькали бородатые и
  безбородые лица, все знакомые и приветливые: теперь он уже не мог бы
  разобрать, кто бил его когда-то и кто не бил. Шею его охватывали детские
  грязные ручки, и к плечу прижималось то испуганное личико девочки, то
  восторженное и замазанное лицо мальчугана.
   Раз в его руку попала кукла - картонная, с поломанным черепом, откуда
  лилась вода, когда куклу брали за ноги; какой-то сердитый и упрямый
  мальчуган сперва заставил его положить в лодку ящик с бабками, а потом уже
  согласился сесть и сам. И когда, с нагруженной по край лодкой, он
  пробирался по узким переулкам, а то и прямо через сады, поверх затопленных
  заборов, и гибкие ветви деревьев с разбухшими почками царапали его лицо,
  ему чудилось, что весь мир состоит из спокойной ласковой воды, яркого,
  горячего солнца, живых и бодрых криков и приветливых лиц. Он болтал с
  ребятами, успокаивал, утешал, распоряжался, и голос его самому ему
  представлялся полным и звонким, и временами думалось, что праздник, большой
  и светлый, уже наступил и никогда не кончится. Случилось, что его лодка
  проходила мимо большого каменного дома, в котором все окна второго этажа
  были открыты, и у них толпились женщины. Среди них машинист узнал Дашу и с
  улыбкой поклонился, и она так же с улыбкой ответила и что-то крикнула. Он
  не разобрал слов, но по голосу понял, что это были какие-нибудь хорошие и
  ласковые слова.
   Чердак сменялся чердаком, и, так как все они были одинаково темны и
  убоги и похожи один на другой, Алексей Степанович перестал различать их и
  думал, что он возится все в одном. И только по тому, что путь до суши
  становился все короче, солнце стало светить не так ярко и они чаще попадали
  в холодную тень, он понимал, что время идет к вечеру, и работа, радостная и
  веселая, кончается. Промокший, голодный, он жалел об этом и боялся потерять
  то, что кружило теперь его голову, как вино, и озаряло душу смеющимся
  светом. До сих пор он не знал, что он любит людей и солнце, и не понимал,
  почему они так изменились в его глазах и почему хочется ему и смеяться и
  плакать, глядя в испуганное лицо девочки или подставляя зажмуренные глаза
  солнечному лучу, желтому и теплому. Точно он впервые открыл искусство и
  наслаждение дыхания, и то, что входило в его грудь, было и свет, и тепло, и
  завтрашний праздник; и хотелось не думать, а только дышать - дышать без
  конца.
   Когда они возвращались на мельницу, солнце заходило за мостом, почти
  не видном теперь в этом пылающем костре, и только высокая насыпь бросала
  длинную синюю тень. Небо ушло ввысь, и между ним и водою было так много
  воздуха, простора и мягкого тепла, и так далеко был город и затопленные
  берега, точно весь мир раздвинулся вширь и ввысь, и не хотелось входить в
  низенькие комнаты, где давят потолки. Мельники говорили о том, что было, и
  смеялись над Никитой, который свалился в воду и теперь сидел мрачный и
  синий от холода и думал о бабе, которую он обнял в темноте чердака и
  которая дала ему по шее. Шутил и Алексей Степанович, и мельники не
  удивлялись, что мрачный и гордый баринок стал простым и обходительным.
   - Дома! - сказал мельник, когда лодка шарахнулась боком о ракиту и
  стукнулась о порог домика.
   Но и в комнатке Алексея Степановича, когда засветился в ней яркий
  огонек и запел начищенный к празднику самовар, стало весело и уютно.
  Алексей Степанович, возбужденный и разговорчивый, посадил с собою Никиту,
  но тот мрачно выдул пять стаканов чаю и, несмотря на уговоры, отправился
  вздремнуть до заутрени: его разморило свежим воздухом и работой.
   - Ложись и ты,- посоветовал он машинисту.- Разбегался, чисто
  жеребенок. К управителю-то пойдешь?
   - Пойду.
   - То-то.
   Алексей Степанович лег на постель, заложив руки за голову, но через
  несколько минут вскочил. Его снова тянуло на простор, и снова хотелось
  пережить весь этот дивный день с самого начала - с той минуты, когда
  блеснуло солнце в глаза, отуманенные видениями ночи и тоски.
   Стояла уже ночь, теплая, тихая, торжественная, полная звучной тишины,
  когда Алексей Степанович вышел на галерейку. Хлюпала вода, покачивая лодки,
  и звезды дрожали на ее зыбкой поверхности. Еще шире, еще полнее стал мир, и
  не виделось конца воде, уходившей в прозрачную тьму. Слобода скрылась
  совсем, и только далекий город мерцал и повторялся в реке огоньками, такими
  живыми и теплыми, так не похожими на безжизненное сияние звезд. Еле
  слышный, донесся грохот экипажа по мостовой и сразу смолк, точно экипаж
  остановился или свернул за угол; но долго еще ухо ловило его отголоски.
  Налево, там, где находился невидимый теперь мост, горел зеленый огонек,
  похожий на низко опустившуюся звезду. Алексей Степанович оперся на перила и
  долго смотрел на город, где он чувствовал живых людей, предпраздничную
  веселую работу и сутолоку. Совсем ясно представлялись ему прибранные уютные
  комнаты, в которых пахнет сыростью от вымытых полов, белые кисейные
  занавески, красные и зеленые лампадки перед сияющими образами и сдержанный
  веселый говор людей, одевающихся в свое лучшее платье,- все то, что видел
  он в детстве.
   И снова, как и вчера ночью, ему послышался крик о помощи.
   Алексей Степанович впился глазами в темноту, глядел и слушал так
  внимательно и напряженно, что в ушах зашумела кровь, но крик не повторился.
   "Опять почудилось",- подумал Алексей Степанович, как вдруг там, где
  зеленел железнодорожный фонарь, внизу, мелькнул слабый и робкий огонек и
  тотчас погас. И машинист вспомнил ту одинокую черную крышу, которую он
  заметил еще утром, и свою мысль о безвыходности заключенных иод этой
  крышей,-- мысль, мелькнувшую тогда же утром, но забытую днем.
   Никита спросонок послал Алексея Степановича к черту, и он решил ехать
  один, в душегубке. Он был уверен, что людей уже нет в затонувшем домике; но
  в крике о помощи, почудившемся, или бывшем в действительности, звучала
  такая беспомощность и тоска, что он не в силах был ослушаться призыва.
  Грести пришлось против течения, и Алексей Степанович в несколько минут
  покрылся потом. На середине реки его понесло вниз, но он с усилием
  выправился и отдохнул в залитой слободской улице, куда загнало его течение.
  Теперь чердаки были сумрачно-молчаливы и черны и казались немного
  страшными, как крышки больших гробов, так же как и черная река, полная
  скрытой жизнью, таинственным шепотом и силой. Она словно боролась с
  Алексеем Степановичем, вырывала весла и угрожающе весело журчала у носа
  лодки. Пробираясь вдоль берега через затопленные призрачные сады,
  вздрагивая от прикосновения холодных ветвей, скрюченных и цепких, как
  пальцы утопленника, и отталкиваясь от черных крыш, Алексей Степанович
  выплыл за окраину, где вода разливалась широким, тускло блистающим озером.
  Он греб наугад к насыпи, которая черным горбом стала отделяться от темного
  неба. Нагибаясь вперед, равномерно поднимая и опуская весла, Алексей
  Степанович закрывал глаза, и тогда казалось, что весь мир остался где-то
  далеко назади и он плывет давно, уже целые года, плывет в черную
  бесконечность, где все ново и непохоже на оставленное позади. Так шли
  минуты, и, когда он поднял голову, насыпь стояла перед ним, высокая и
  строгая, а ближе серела одинокая крыша, немая и танственная. Под нею
  чуялось присутствие живых людей, и то, что они молчали, когда кругом была
  вода и ночь, навеяло на Алексея Степановича неопределенный страх и тревогу,
  он подогнал лодку вплотную и остановился у маленького, без перил, балкона,
  совсем теперь лежавшего на воде. Низенькая кривая дверь вела внутрь, и весь
  дом казался старым, покосившимся и покрытым заплатами, как нищий, и было
  удивительно, как совсем не повалила его сильная и буйная вода.
   - Есть тут кто? - крикнул Алексей Степанович, и звук его голоса
  отскочил от крыши и, замирая, понесся по реке. Внутри чердака послышались
  невнятные, хрипящие звуки, как будто кого-нибудь душили. Привязав поспешно
  лодку, Алексей Степанович вскочил на балкончик и в дверях чуть не
  столкнулся с женщиной, шедшей ему навстречу.
   - Это вы кричали? - мягко спросил Алексей Степанович, обрадованный
  видом живого существа, и вошел на чердак без приглашения, привыкнув, чтобы
  везде его встречали, как спасителя.
   - Да, я, - также мягко и виновато ответила женщина и пошла за ним в
  угол, где стоял стол и на нем маленькая иконка, перед которой теплилась
  тоненькая восковая свечка. Алексей Степанович мельком оглядел чердак,
  другой конец которого утопал в темноте, и остановил удивленный взгляд на
  столе. Он был покрыт чистою скатертью, и на нем лежали рядом два
  темно-бурых яйца и маленькая покупная и, видимо, черствая булка.
   - Что это? - спросил он, вглядываясь в лицо женщины, молодое, но
  бледное лицо, улыбавшееся пугливой и искательной улыбкой, от которой еще
  печальнее становилось выражение больших и добрых глаз. Ему казалось
  непонятным и странным - эта одинокая женщина и приготовления к встрече
  праздника тут, среди воды и ночи.
   - Р-разговляться, - ответил снизу грубый голос, точно раскатывающий
  букву р. Алексей Степанович испуганно опустил глаза и у стенки, где крыша
  сходилась с потолком, увидел темную массу лежащего и чем-то прикрытого
  человека. Он нагнулся еще ниже, и то, что он увидел, поразило его страхом и
  отвращением. Действительно, это было страшное лицо. Крупное, опухшее н
  посиневшее, с седой колючей щетиной на подбородке и щеках, оно походило на
  лицо утопленника, пробывшего несколько дней в воде; полуприподнятые тяжелые
  веки, под которыми серел тусклый и неподвижный зрачок, и тяжелый запах
  делали этого живого мертвеца отвратительным. Грудь лежащего приподнялась, и
  из нее снова посыпались глухие, рыкающие звуки, а губы почти не шевелились,
  точно говорил не он, а кто-то другой внутри его.
   - Титуляр-рный советник Данков... Приятно познакомиться.
   Он набрал воздуху и прибавил:
   - Только не надолго. Умир-р-аю!.. Очень глупо.
   Алексей Степанович молчал и смотрел на женщину. Та, продолжая
  улыбаться, сказала:
   - Присядьте, пожалуйста. Извините, что обеспокоила вас. Уж очень им
  худо стало, я и испугалась.
   Говорила она голосом ровным и без выражения. И, кончив, она присела на
  полу, около старика, охватила колени руками и снизу вверх, не отрываясь,
  смотрела па машиниста. И то, чего не передал голос, досказали глаза. В них
  было и доверие, и страх, и радость, что она видит живого, здорового
  человека.
   - А вы разве нас не знаете? - спросила она.
   - Потому н пр-р-иехал, что не знает,- ответил Данков.- Он не
  дур-р-рак. Позвольте р-р-екомендоваться... Пансион содер-р-жал. Вр-роде
  отца был, а они меня кормили. И дом этот мой. А теперь все разбежались. Как
  кр-рысы.
   В глухом голосе звучала странная ирония.
   - А она дур-ра. Осталась.
   - Kyдa же бы я пошла? - неопределенно ответила женщина.
   - Молчи, когда умные говорят. Дурра... - бурчал старик. - А ты тоже
  прохвост? - внезапно перешел он на ты. - Что это я тебя не помню?
   Алексей Степанович молчал. Он вспомнил теперь, что вскользь
  приходилось ему слышать в слободе о Данкове и его девушках, от которых
  сторонились самые небрезгливые, так были они грязны, оборваны и дешевы.
   - Тоже пр-рохвост,- утвердительно ответил Данков, и на лице его
  выразилась страшное подобие улыбки.- Все пррохвосты. А она дурра. Оставили
  умирать, как собаку. Ступай вон! Слышишь?
   Алексей Степанович неловко улыбнулся и посмотрел на женщину. Она не
  сводила с него глаз, словно боялась на миг потерять его.
   - Как вас зовут? - спросил машинист, ласково глядя на "дурру".
   - Оля. А вас?
   - Алексей Степанович. Нужно вас перевезти. Разве тут можно?
   - Вчера как трабабахнет льдина... - бурчал старик. - Шальная.
   - Нет уже, ни к чему,- ответила девушка.- Им тронуться нельзя, скоро
  помрут.
   - Корень моего бедствия в том, что хвост я опустил. Живи так, чтобы
  хвост кольцом. Понял? А она дурра. Я ее бил. Она врет, что я помрру.
   Алексей Степанович несколько привык к рыкающему голосу, и теперь,
  когда лица старика не было видно, он казался только жалким и вовсе не
  страшным.
   - И долго вы тут так? - спросил он Олю.
   - Четыре дня. Со вторника. Уж очень они плохи. Вот перед вами совсем я
  испугалась.- Оля наклонилась к старику: - Иван Данилыч, спите?
   Старик молчал. Оля улыбнулась и прошептала:
   - Заснул. Он все время засыпает. Вы не верьте, что он меня бил. Это он
  перед чужими хвастает.
   На минуту Оля умолкла и продолжала, видимо радуясь звуку своего голоса
  и возможности поговорить:
   - Разве так когда ударят. Пьяные. С горя. А то они ничего, у них
  медаль есть.
   - Какая медаль?
   - За службу. Они служили раньше. А теперь тоскуют. Все плачут, умирать
  не хочется. А то разные страшные слова говорят. О черте.
   - И ничего вы тут... одна-то? - с участием спрашивал Алексей
  Степанович.
   - Днем ничего, а ночью стра-а-шно,- протянула девушка.- Особливо
  вчерась. Дождь, к нам протекло, и свечу затушило. А они кричат: умир-раю.
  Потом песни пели и ругались. Не так, не по-нашему, а благородно ругались,
  как господа.
   Внезапно домик затрясся от грохота и лязга взошедшего на мост поезда,
  и за гулом его Алексей Степанович не слыхал, что говорит Оля. Постепенно
  лязганье стихло, и далекий свисток пронесся над водой.
   - Ольга! - заговорил Данков, не открывая глаз. - Ты не уходи! А он
  ушел? Пр-рохвост.
   Оля шепнула Алексею Степановичу и ответила, что ушел.
   - Р-руку... - Данков с трудом выговаривал слова.- Руку положи. Дур-ра,
  не туда. На губы.
   Оля положила руку и тотчас же отдернула ее.
   - Ну, что это вы, Иван Данилович! Опять за глупости.
   - Не пр-ривыкла. А я, когда молодой был, всегда у барышень р-ручки
  целовал. Душистые. Молодец я был. Дур-рак был.
   Оля молчала, наклонившись над опухшей, безобразной головой. Алексей
  Степанович видел, как она поднесла к глазам конец платка, и тихонько на
  носках вышел на балкончик. Там он прислонил голову к столбу, и, когда
  посмотрел на реку, все дрожало, и звезды дробились и сверкали, как большие
  бледно-синие круги. Ночь потемнела, и от безмолвной реки несло холодом.
   Отсюда берегов не было видно, и если смотреть к городу, то казалось,
  что воде нет конца. Только по двум-трем точно висевшим в воздухе огонькам
  можно было догадаться, что в той стороне живет и волнуется многолюдный
  город.
   Внезапно на верхушке горы, там, где должна была находиться соборная
  колокольня, блеснул яркий белый свет, и тьму прорезал столб электрического
  света, узкий в начале и широкий к концу, а куда он упал, там заблестели
  влажные крыши и засверкали штукатуренные стены. И в ту же, казалось,
  секунду и река, и темная ночь, и синее небо вздрогнули и загудели, и трудно
  было понять, откуда выходил этот густой, дрожащий от полноты, могучий и
  бодрый звук. И только когда присоединились к нему мягкие, идущие волной
  звуки с ближайшей колокольни, Алексей Степанович понял, что начался
  пасхальный благовест, и показалось ему похоже на то, словно пробудилась
  сотня великанов и заговорила, сдерживая в медной груди свой мощный голос.
  Он все расширялся и рос, и скоро все тихие звуки ночи утонули в его
  властном и радостном призыве. Со всех концов темного горизонта лились
  медные голоса, одни важные, старые и задумчиво-серьезные, другие
  молоденькие, звонкие, веселые, и сплетались между собою в разноцветную
  гирлянду, и, как ручьи, вливались в мощную глубину соборного колокола.
   Алексей Степанович снял шапку и перекрестился. И когда он обернулся,
  то увидел, что рядом стоит Оля, и на бледном лице ее горит отблеск далекого
  белого света. Одной рукой она держалась за столб, другая придерживала на
  шее легкий платок.
   Вот на колокольне Василия Великого вспыхнул пожаром красный
  бенгальский огонь и багровым заревом лег на черную реку; И во всех концах
  горизонта начали зажигаться красные и голубые огни, и еще темнее стала
  великая ночь. А звуки все лились. Они падали с неба и поднимались со дна
  реки, бились, как испуганные голуби, о высокую черную насыпь и летели ввысь
  свободные, легкие, торжествующие. И Алексею Степановичу чудилось, что душа
  его такой же звук, и было страшно, что не выдержит тело ее свободного
  полета.
   Руки его коснулась другая горячая рука, и ухо различило тихий,
  боязливый и радостный шепот:
   - Правда, что который человек на пасху умирает, тот прямо на небо
  идет?
   - Не знаю... Да, правда,- так же тихо ответил он. Звуки все лились, и
  радость их становилась бурной, ликующей. Точно медные груди разрывались от
  радости и теплых слез.
   На маленьком балкончике смутно темнели две человеческие фигуры, и ночь
  и вода окружали их. В досках пола ощущалось легкое, едва уловимое
  содрогание, и казалось. что весь старый и грешный домишко трясется от
  скрытых слез и заглушенных рыданий.
  
   21 - 24 февраля 1900 г.
  
  
  
   Комментарии
  
   Впервые - в "Журнале для всех", 1900, Љ 5, май. Отдельным изданием
  рассказ вышел в "Дешевой библиотеке т-ва "Знание", Љ 55, (СПб., 1906).
   В письме редактору-издателю "Журнала для всех" В. С. Миролюбову от 23
  марта 1900 г. Андреев писал: "Посылаю Вам рассказ "На реке" и прошу Вас
  судить его построже. Признаться, я предпочел бы еще немного поработать над
  внешней отделкой, которая во многих местах не удовлетворяет меня, но в
  настоящую минуту решительно не имею времени на это <...>. Еще раз прошу
  Вас: судите строго и немилосердно. Не должно быть милости в литературном
  суде, а одна только правда" (ЛА, с. 74-75).
   М. Горький, перечитав рассказы, включенные в первую книгу Андреева,
  писал ему из Нижнего Новгорода в Москву 25...27 сентября 1901 г.: "На реке"
  очень хорошо. Да, сударь мой! Мне ужасно приятно и весело, ибо-вы славная
  фигура!" (ЛН, т, 72, с. 96).
   В 1909 г. Л. Н. Толстой в Ясной Поляне в беседе с писателем С. Т.
  Семеновым сказал об Андрееве: "Я недавно перечитывал его и нашел вещи чуть
  не первоклассные: "Жили-были", "Валя", "На реке", за исключением конца,
  очень хорошо" (Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников в 2-х томах, т.
  1. М., Гослитиздат, 1955, с. 358). Л. Н. Толстой читал "Рассказы" Андреева,
  ожидая приезда в Ясную Поляну автора. 7 октября 1909 г. после чтения С. А.
  Толстой вслух рассказа Андреева "Валя" Л. Н. Толстой заметил, что Андреев
  "большой талант, но в его рассказах надо отчеркнуть, где начинается
  фальшивая чепуха (и эту часть выпустить). В "На реке" - там, где начинается
  ненужная сцена на крыше дома" (ЛН, т. 90, с. 68); 9 октября 1909 г. он
  назвал рассказ "На реке" прекрасным, но отрицательно отнесся к писательской
  манере Андреева ("преувеличенные чувства"; см.: там же, с. 72).
  
  
  
  
  
  

Оценка: 6.18*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru