Андреев Леонид Николаевич
Валя

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.15*47  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   Оригинал находится здесь: Библиотека. Леонид Андреев.
  ----------------------------------------------------------------
  
  
   Валя сидел и читал. Книга была очень большая, только наполовину меньше
  самого Вали, с очень черными и крупными строками и картинками во всю
  страницу. Чтобы видеть верхнюю строку, Валя должен был протягивать свою
  голову чуть ли не через весь стол, подниматься на стуле на колени и пухлым
  коротеньким пальцем придерживать буквы, которые очень легко терялись среди
  других похожих букв, и найти их потом стоило большого труда. Благодаря этим
  побочным обстоятельствам, не предусмотренным издателями, чтение подвигалось
  с солидною медленностью, несмотря на захватывающий интерес книги. В ней
  рассказывалось, как один очень сильный мальчик, которого звали Бовою,
  схватывал других мальчиков за ноги и за руки, и они от этого отрывались.
  Это было и страшно и смешно, и потому в пыхтении Вали, которым
  сопровождалось его путешествие по книге, слышалась нотка приятного страха и
  ожидания, что дальше будет еще интереснее. Но Вале неожиданно помешали
  читать: вошла мама с какою-то другою женщиной.
   - Вот он! - сказала мама, глаза у которой краснели от слез, видимо
  недавних, так как в руках она мяла белый кружевной платок.
   - Валечка, милый! - вскрикнула женщина и, обняв его голову, стала
  целовать лицо и глаза, крепко прижимая к ним свои худые, твердые губы. Она
  не так ласкала, как мама: у той поцелуи были мягкие, тающие, а эта точно
  присасывалась. Валя, хмурясь, молча принимал колючие ласки. Он был
  недоволен, что прервали его интересное чтение, и ему совсем не нравилась
  эта незнакомая женщина, высокая, с костлявыми пальцами, на которых не было
  ни одного кольца. И пахло от нее очень дурно: какою-то сыростью и гнилью,
  тогда как от мамы всегда шел свежий запах духов. Наконец женщина оставила
  Валю в покое и, пока он вытирал губы, осмотрела его тем быстрым взглядом,
  который словно фотографирует человека. Его коротенький нос, но уже с
  признаками будущей горбинки, густые, не детские брови над черными глазами и
  общий вид строгой серьезности что-то напомнили ей, и она заплакала. И
  плакала она не так, как мама: лицо оставалось неподвижным, и только слезы
  быстро-быстро капали одна за другою - не успевала скатиться одна, как уже
  догоняла другая. Так же внезапно перестав плакать, как и начала, она
  спросила:
   - Валечка, ты не знаешь меня?
   - Нет.
   - Я приходила к тебе. Два раза приходила. Помнишь?
   Может быть, она и приходила, может быть, и два раза приходила,- но
  откуда Валя будет знать это? Да и не все ли равно, приходила эта незнакомая
  женщина или нет? Она только мешает читать со своими вопросами.
   - Я твоя мама. Валя! - сказала женщина.
   Валя с удивлением оглянулся на свою маму, но ее в комнате уже не было.
   - Разве две мамы бывают? - спросил он.- Какие ты глупости говоришь!
   Женщина засмеялась, но этот смех не понравился Вале: видно было, что
  женщина совсем не хочет смеяться и делает это так, нарочно, чтобы обмануть.
  Некоторое время оба молчали.
   - Ты уже умеешь читать? Вот умница!
   Валя молчал.
   - А какую ты книгу читаешь?
   - Про Бову-королевича, - сообщил Валя с серьезным достоинством и с
  очевидным чувством уважения к большой книге.
   - Ах, это должно быть очень интересно! Расскажи мне, пожалуйста,-
  заискивающе улыбнулась женщина.
   И снова что-то неестественное, фальшивое прозвучало в этом голосе,
  который старался быть мягким и круглым, как голос мамы, но оставался
  колючим и острым. Та же фальшь сквозила и в движениях женщины: она
  передвинулась на стуле и даже протянула вперед шею, точно приготовилась к
  долгому и внимательному слушанию: а когда Валя неохотно приступил к
  рассказу, она тотчас же ушла в себя и потемнела, как потайной фонарь, в
  котором внезапно задвинули крышку. Валя чувствовал обиду за себя и за Бову,
  но, желая быть вежливым, наскоро проговорил конец сказки и добавил:
   - Все.
   - Ну, прощай, мой голубчик, мой дорогой! - сказала странная женщина и
  снова стала прижимать губы к Валиному лицу.- Скоро я опять приду. Ты будешь
  рад?
   - Да, приходите, пожалуйста,- вежливо попросил Валя и, чтобы она
  скорее ушла, прибавил: - Я буду очень рад.
   Посетительница ушла, но только что Валя успел разыскать в книге слово,
  на котором он остановился, как появилась мама, посмотрела на него и тоже
  стала плакать. О чем плакала женщина, было еще понятно: она, вероятно,
  жалела, что она такая неприятная и скучная,- но чего ради плакать маме?
   - Послушай,- задумчиво сказал Валя,- как надоела мне эта женщина! Она
  говорит, что она моя мама. Разве бывают две мамы у одного мальчика?
   - Нет, деточка, не бывает. Но она говорит правду: она твоя мама.
   - А кто же ты?
   - Я твоя тетя.
   Это явилось неожиданным открытием, но Валя отнесся к нему с
  непоколебимым равнодушием: тетя так тетя - не все ли равно? Для него слово
  не имело такого значения, как для взрослых. Но бывшая мама не понимала
  этого и начала объяснять, почему так вышло, что она была мамой, а стала
  тетей. Давно, давно, когда Валя был совсем маленький...
   - Какой маленький? Такой? - Валя поднял руку па четверть аршина от
  стола.
   - Нет, меньше.
   - Как киска? - радостно изумился Валя. Рот его полуоткрылся, брови
  поднялись кверху. Он намекал на беленького котенка, которого ему недавно
  подарили и который был так мал, что всеми четырьмя лапами помещался на
  блюдце.
   - Да.
   Валя счастливо рассмеялся, но тотчас же принял свой обычный суровый
  вид и со снисходительностью взрослого человека, вспоминающего ошибки
  молодости, заметил:
   - Какой я был смешной!
   Так вот, когда он был маленький и смешной, как киска, его принесла эта
  женщина и отдала, как киску, навсегда. А теперь, когда он стал такой
  большой и умный, она хочет взять его к себе.
   - Ты хочешь к ней? - спросила бывшая мама и покраснела от радости,
  когда Валя решительно и строго произнес:
   - Нет, она мне не правится! - и снова принялся за книгу.
   Валя считал инцидент исчерпанным, но ошибся. Эта странная женщина с
  лицом, таким безжизненным, словно из него выпили всю кровь, неизвестно
  откуда появившаяся и так же бесследно пропавшая, всколыхнула тихий дом и
  наполнила его глухой тревогою. Тетя-мама часто плакала и все спрашивала
  Валю, хочет ли он уйти от нее; дядя-папа ворчал, гладил свою лысину, отчего
  белые волоски на ней поднимались торчком, и, когда мамы не было в комнате,
  также расспрашивал Валю, не хочет ли он к той женщине. Однажды вечером,
  когда Валя уже лежал в кроватке, но еще не спал, дядя и тетя говорили о нем
  и о женщине. Дядя говорил сердитым басом, от которого незаметно дрожали
  хрустальные подвески в люстре и сверкали то синими, то красными огоньками.
   - Ты, Настасья Филипповна, говоришь глупости. Мы не имеем права
  отдавать ребенка, для него самого не имеем права. Неизвестно еще, на какие
  средства живет эта особа с тех пор, как ее бросил этот... ну, да, черт его
  возьми, ты понимаешь, о ком я говорю? Даю голову на отсечение, что ребенок
  погибнет у нее.
   - Она любит его, Гриша.
   - А мы его не любим? Странно ты рассуждаешь, Настасья Филипповна,-
  похоже, что сама ты хочешь отделаться от ребенка...
   - Как тебе не грешно!
   - Ну, ну, уже обиделась. Ты обсуди этот вопрос хладнокровно, не
  горячась. Какая-нибудь кукушка, вертихвостка, наплодит ребят и с легким
  сердцем подбрасывает к вам. А потом пожалуйте: давайте мне моего ребенка,
  так как меня любовник бросил, и я скучаю. На концерты да на театры у меня
  денег нету, так мне игрушку давайте! Нет-с, сударыня, мы еще поспорим!
   - Ты не справедлив к ней, Гриша. Ведь ты знаешь, какая она больная,
  одинокая...
   - Ты, Настасья Филипповна, и святого из терпения выведешь, ей-богу!
  Ребенка-то ты забываешь? Тебе все равно, сделают ли из него честного
  человека или прохвоста? А я голову свою даю на отсечение, что из него
  сделают прохвоста, ракалью, вора и... прохвоста!
   - Гриша!
   - Христом богом прошу: не раздражай ты меня! И откуда у тебя эта
  дьявольская способность перечить? "Она такая одино-о-кая",- а мы не
  одиноки? Бессердечная ты женщина, Настасья Филипповна, и черт дернул меня
  на тебе жениться! Тебе палача в мужья надо!
   Бессердечная женщина заплакала, и муж попросил у нее прощения,
  объяснив, что только набитый дурак может обращать внимание на слова такого
  неисправимого осла, как он. Понемногу она успокоилась и спросила:
   - А что говорит Талонский?
   Григорий Аристархович снова вспылил.
   - И откуда ты взяла, что он умный человек? Говорит, все будет зависеть
  от того, как суд посмотрит... Экая новость, подумаешь, без него и не знаем,
  что все зависит от того, как суд посмотрит. Конечно, ему что,-
  потявкал-потявкал, да и к сторонке. Нет, если бы на то моя воля, я бы всех
  этих пустобрехов...
   Тут Настасья Филипповна закрыла дверь из столовой, и конца разговора
  Валя не слыхал. Но долго еще он лежал с открытыми глазами и все старался
  понять, что это за женщина, которая хочет взять его и погубить.
   На следующий день он с утра ожидал, когда тетя спросит его, не хочет
  ли он к маме; но тетя не спросила. Не спросил и дядя. Вместо того оба они
  смотрели на Валю так, точно он очень сильно болен и скоро должен умереть,
  ласкали его и привозили большие книги с раскрашенными картинками. Женщина
  более не приходила; но Вале стало казаться, что она караулит его около
  дверей и, как только он станет переходить порог, она схватит его и унесет в
  какую-то черную, страшную даль, где извиваются и дышат огнем злые чудовища.
  По вечерам, когда Григорий Аристархович занимался в кабинете, а Настасья
  Филипповна что-нибудь вязала или раскладывала пасьянс, Валя читал свои
  книги, в которых строки стали чаще и меньше. В комнате было тихо-тихо,
  только шелестели переворачиваемые листы да изредка доносился из кабинета
  басистый кашель дяди и сухое щелканье на счетах. Лампа с синим колпаком
  бросала яркий свет на пеструю бархатную скатерть стола, но углы высокой
  комнаты были полны тихого, таинственного мрака. Там стояли большие цветы с
  причудливыми листьями и корнями, вылезающими наружу и похожими на дерущихся
  змей, и чудилось, что между ними шевелится что-то большое, темное. Валя
  читал. Перед его расширенными глазами проходили страшные, красивые и
  печальные образы, вызывавшие жалость и любовь, но чаще всего страх. Валя
  жалел бедную русалочку, которая так любила красивого принца, что
  пожертвовала для него и сестрами, и глубоким, спокойным океаном; а принц не
  знал про эту любовь, потому что русалка была немая, и женился на веселой
  принцессе; и был праздник, на корабле играла музыка, и окна его были
  освещены, когда русалочка бросилась в темные волны, чтобы умереть. Бедная,
  милая русалочка, такая тихая, печальная и кроткая. Но чаще являлись перед
  Валей злые, ужасные люди-чудовища. В темную ночь они летели куда-то на
  своих колючих крыльях, и воздух свистел над их головой, и глаза их горели,
  как красные угли. А там их окружали другие такие же чудовища, и тут
  творилось что-то таинственное, страшное. Острый, как нож, смех;
  продолжительные, жалобные вопли; кривые полеты, как у летучей мыши,
  странная, дикая пляска при багровом свете факелов, кутающих свои кривые
  огненные языки в красных облаках дыма; человеческая кровь и мертвые белые
  головы с черными бородами... Все это были проявления одной загадочной и
  безумно злой силы, желающей погубить человека, гневные и таинственные
  призраки. Они наполняли воздух, прятались между цветами, шептали о чем-то и
  указывали костлявыми пальцами на Валю; они выглядывали на него из дверей
  темной комнаты, хихикали и ждали, когда он ляжет спать, чтобы безмолвно
  реять над его головою; они засматривали из сада в черные окна и жалобно
  плакали вместе с ветром.
   И все это злое, страшное принимало образ той женщины, которая
  приходила за Валей. Много людей являлось в дом Григория Аристарховича и
  уходило, и Валя не помнил их лиц, но это лицо жило в его памяти. Оно было
  такое длинное, худое, желтое, как у мертвой головы, и улыбалось хитрою,
  притворною улыбкою, от которой прорезывались две глубокие морщины по
  сторонам рта. Когда эта женщина возьмет Валю, он умрет.
   - Слушай,- сказал раз Валя своей тете, отрываясь от книги.- Слушай,-
  повторил он с своей обычной серьезной основательностью и взглядом,
  смотревшим прямо в глаза тому, с кем он говорил,- я тебя буду называть
  мамой, а не тетей. Ты говоришь глупости, что та женщина- мама. Ты мама, а
  она нет.
   - Почему? - вспыхнула Настасья Филипповна, как девочка, которую
  похвалили.
   Но вместе с радостью в ее голосе слышался страх за Валю. Он стал такой
  странный, боязливый; боялся спать один, как прежде; по ночам бредил и
  плакал.
   - Так. Я не могу этого рассказать. Ты лучше спроси у папы. Он тоже
  папа, а не дядя, - решительно ответил мальчик.
   - Нет, Валечка, это правда: она твоя мама.
   Валя подумал и ответил тоном Григория Аристарховича:
   - Удивляюсь, откуда у тебя эта способность перечить!
   Настасья Филипповна рассмеялась, но, ложась спать, долго говорила с
  мужем, который бунчал, как турецкий барабан, ругал пустобрехов и кукушек и
  потом вместе с женою ходил смотреть, как спит Валя. Они долго и молча
  всматривались в лицо спящего мальчика. Пламя свечи колыхалось в трясущейся
  руке Григория Аристарховича и придавало фантастическую, мертвую игру лицу
  ребенка, такому же белому, как те подушки, на которых оно покоилось.
  Казалось, что из темных впадин под бровями на них глядят черные глаза,
  прямые и строгие, требуют ответа и грозят бедою и неведомым горем, а губы
  кривятся в странную, ироническую усмешку. Точно на эту детскую голову легло
  смутное отражение тех злых и таинственных призраков-чудовищ, которые
  безмолвно реяли над нею.
   - Валя! - испуганно шепнула Настасья Филипповна. Мальчик глубоко
  вздохнул, но не пошевелился, словно окованный сном смерти.
   - Валя! Валя! - к голосу Настасьи Филипповны присоединился густой и
  дрожащий голос мужа.
   Валя открыл глаза, отененные густыми ресницами, моргнул от света и
  вскочил на колени, бледный и испуганный. Его обнаженные худые ручонки
  жемчужным ожерельем легли вокруг красной и полной шеи Настасьи Филипповны;
  пряча голову на ее груди, крепко жмуря глаза, точно боясь, что они
  откроются сами, помимо его воли, он шептал:
   - Боюсь, мама, боюсь! Не уходи!
   Это была плохая ночь. Когда Валя заснул, с Григорием Аристарховичем
  сделался припадок астмы. Он задыхался, и толстая, белая грудь судорожно
  поднималась и опускалась под ледяными компрессами. Только к утру он
  успокоился, и измученная Настасья Филипповна заснула с мыслью, что муж ее
  не переживет потери ребенка.
   После семейного совета, на котором решено было, что Вале следует
  меньше читать и чаще видеться с другими детьми, к нему начали привозить
  мальчиков и девочек. Но Валя сразу не полюбил этих глупых детей, шумных,
  крикливых, неприличных. Они ломали цветы, рвали книги, прыгали по стульям и
  дрались, точно выпущенные из клетки маленькие обезьянки; а он, серьезный и
  задумчивый, смотрел на них с неприятным изумлением, шел к Настасье
  Филипповне и говорил:
   - Как они мне надоели! Я лучше посижу около тебя.
   А по вечерам он снова читал, и, когда Григорий Аристархович, бурча об
  этой чертовщине, от которой не дают опомниться ребятам, пытался ласково
  взять у него книгу, Валя молча, но решительно прижимал ее к себе.
  Импровизированный педагог смущенно отступал и сердито упрекал жену:
   - Это называется воспитание! Нет, Настасья Филипповна, я вижу, тебе
  впору с котятами возиться, а не ребят воспитывать. До чего распустила, не
  может даже книги от мальчика взять. Нечего говорить, хороша наставница.
   Однажды утром, когда Валя сидел с Настасьей Филипповной за завтраком,
  в столовую ворвался Григорий Аристархович. Шляпа его съехала на затылок,
  лицо было потно; еще из дверей он радостно закричал:
   - Отказал! Суд отказал!
   Брильянты в ушах Настасьи Филипповны засверкали, и ножик звякнул о
  тарелку.
   - Ты правду говоришь? - спросила она задыхаясь.
   Григорий Аристархович сделал серьезное лицо, чтобы видно было, что он
  говорит правду, но сейчас же забыл о своем намерении, и лицо его покрылось
  целой сетью веселых морщинок. Потом снова спохватился, что ему недостает
  солидности, с которою сообщают такие крупные новости, нахмурился, подвинул
  к столу стул, положил на него шляпу и, видя, что место кем-то уже занято,
  взял другой стул. Усевшись, он строго посмотрел на Настасью Филипповну,
  потом на Валю, подмигнул Вале на жену и только после этого торжественного
  введения заявил:
   - Я всегда говорил, что Талонский умница, которого на козе не
  объедешь. Нет, Настасья Филипповна, не объедешь, лучше и не пробуй.
   - Следовательно, правда?
   - Вечно ты с сомнениями. Сказано: в иске Акимовой отказать. Ловко,
  брат,- обратился он к Вале и добавил строго-официальным тоном, ударяя на
  букву о: - И возложить на нее судебные и за ведение дела издержки.
   - Эта женщина не возьмет меня?
   - Дудки, брат! Ах, забыл: я тебе книг привез!
   Григорий Аристархович бросился в переднюю, но его остановил крик
  Настасьи Филипповны: Валя в обмороке откинул побледневшую голову на спинку
  стула.
   Наступило счастливое время. Словно выздоровел тяжелый больной,
  находившийся где-то в этом доме, и всем стало дышаться легко и свободно.
  Валя покончил свои сношения с чертовщиной, и когда к нему наезжали
  маленькие обезьянки, он был среди них самый изобретательный. Но и в
  фантастические игры он вносил свою обычную серьезность и основательность, и
  когда шла игра в индейцы, он считал необходимым раздеться почти донага и с
  ног до головы измазаться краскою. Ввиду делового характера, приданного
  игре, Григорий Аристархович счел для себя возможным принять в ней посильное
  участие. В качестве медведя он проявил лишь посредственные способности, но
  зато пользовался большим и вполне заслуженным успехом в роли индейского
  слона. И когда Валя, молчаливый и строгий, как истый сын богини Кали, сидел
  у отца на плечах и постукивал молоточком по его розовой лысине, он
  действительно напоминал собою маленького восточного князька, деспотически
  царящего над людьми и животными.
   Талонский пробовал намекать Григорию Аристарховичу о судебной палате,
  которая может не согласиться с решением суда, но тот не мог понять, как
  трое судей могут не согласиться с тем, что решили трое таких же судей,
  когда законы одни и там и здесь. Когда же адвокат настаивал, Григорий
  Аристархович начинал сердиться и в качестве неопровержимого довода выдвигал
  самого же Талонского:
   - Ведь вы же будете и в палате? Так о чем толковать,- не понимаю.
  Настасья Филипповна, хотя бы ты усовестила его.
   Талонский улыбался, а Настасья Филипповна мягко выговаривала ему за
  его напрасные сомнения. Говорили иногда и о той женщине, на которую
  возложили судебные издержки, и всякий раз прилагали к ней эпитет "бедная".
  С тех пор как эта женщина лишилась власти взять Валю к себе, она потеряла в
  его глазах ореол таинственного страха, который, словно мгла, окутывал ее и
  искажал черты худого лица, и Валя стал думать о ней, как и о других людях.
  Он слыхал частое повторение того, что она несчастна, и не мог понять
  почему; но это бледное лицо, из которого выпили всю кровь, становилось
  проще, естественнее и ближе. "Бедная женщина", как ее называли, стала
  интересовать его, и, вспоминая других бедных женщин, о которых ему
  приходилось читать, он испытывал чувство жалости и робкой нежности. Ему
  представлялось, что она должна сидеть одна в какой-нибудь темной комнате,
  бояться и все плакать, все плакать, как плакала она тогда. Напрасно он
  тогда так плохо рассказал ей про Бову-королевича.
   ...Оказалось, что трое судей могут не согласиться с тем, что решили
  трое таких же судей: палата отменила решение окружного суда, и ребенок был
  присужден его матери по крови. Сенат оставил кассационную жалобу без
  последствий.
   Когда эта женщина пришла, чтобы взять Валю, Григория Аристарховича не
  было дома; он находился у Талонского и лежал в его спальне, и только его
  розовая лысина выделялась из белого моря подушек. Настасья Филипповна не
  вышла из своей комнаты, и горничная вывела оттуда Валю уже одетым для пути.
  На нем было меховое пальтецо и высокие калоши, в которых он с трудом
  передвигал ноги. Из-под барашковой шапочки выглядывало бледное лицо с
  прямым и серьезным взглядом. Под мышкою Валя держал книгу, в которой
  рассказывалось о бедной русалочке.
   Высокая, костлявая женщина прижала его лицо к драповому подержанному
  пальто и всхлипнула.
   - Как ты вырос, Валечка! Тебя не узнаешь,- пробовала она шутить; но
  Валя молча поправил сбившуюся шапочку и, вопреки своему обычаю, смотрел не
  в глаза топ, которая отныне становилась его матерью, а на ее рот. Он был
  большой, но с красивыми мелкими зубами; две морщинки по сторонам оставались
  на своем месте, где их видел Валя и раньше, только стали глубже.
   - Ты не сердишься на меня? - спросила мама, но Валя, не отвечая на
  вопрос, сказал:
   - Ну, пойдем.
   - Валечка! - донесся жалобный крик из комнаты Настасьи Филипповны. Она
  показалась на пороге с глазами, опухшими от слез, и, всплеснув руками,
  бросилась к мальчику, встала на колени и замерла, положив голову на его
  плечо,- только дрожали и переливались бриллианты в ее ушах.
   - Пойдем, Валя,- сурово сказала высокая женщина, беря его за руку.-
  Нам не место среди людей, которые подвергли твою мать такой пытке... такой
  пытке!
   В ее сухом голосе звучала ненависть, и ей хотелось ударить ногою
  стоявшую на коленях женщину.
   - У, бессердечные! Рады отнять последнего ребенка!..- произнесла она
  злым шепотом и рванула Валю за руку: - Идем! Не будь, как твой отец,
  который бросил меня.
   - Бе-ре-гите его! - сказала Настасья Филипповна.
   Извозчичьи сани мягко стукали по ухабам и бесшумно уносили Валю от
  тихого дома с его чудными цветами, таинственным миром сказок, безбрежным и
  глубоким, как море, и темным окном, в стекла которого ласково царапались
  ветви деревьев. Скоро дом потерялся в массе других домов, похожих друг на
  друга, как буквы, и навсегда исчез для Вали. Ему казалось, что они плывут
  по реке, берега которой составляют светящиеся линии фонарей, таких близких
  друг к другу, словно бусы на одной нитке, но, когда они подъезжали ближе,
  бусы рассыпались, образуя большие темные промежутки, сзади сливаясь в такую
  же светящуюся линию. И тогда Валя думал, что они неподвижно стоят на одном
  месте; и все начинало становиться для него сказкою: и сам он, и высокая
  женщина, прижимавшая его к себе костлявою рукою, и все кругом.
   У него замерзла рука, в которой он держал книгу, но он не хотел
  просить мать, чтобы она взяла ее.
   В маленькой комнате, куда привезли Валю, было грязно и жарко. В углу,
  против большой кровати, стояла под пологом маленькая кроватка, такая, в
  каких Валя давно уже не спал.
   - Замерз! Ну, погоди, сейчас будем чай пить. Ишь, руки-то какие
  красные! Вот ты и с мамой. Ты рад? - спрашивала мать все с тою же
  насильственною, нехорошею улыбкою человека, которого всю жизнь принуждали
  смеяться под палочными ударами.
   Валя, пугаясь своей прямоты, нерешительно ответил:
   - Нет.
   - Нет? А я тебе игрушек купила. Вот, посмотри, на окне.
   Валя подошел к окну и начал рассматривать игрушки. Это были жалкие
  картонные лошадки на прямых, толстых ногах, петрушка в красном колпаке с
  носатой, глупо ухмыляющейся физиономией и тонкие оловянные солдатики,
  поднявшие одну ногу и навеки замершие в этой позе. Валя давно уже не играл
  в игрушки и не любил их, но из вежливости он не показал этого матери.
   - Да, хорошие игрушки.
   Но она заметила взгляд, который бросил Валя на окно, и сказала с тою
  же неприятною, заискивающей улыбкой:
   - Я не знала, голубчик, что ты любишь. И я уже давно купила эти
  игрушки.
   Валя молчал, не зная, что ответить.
   - Ведь я одна, Валечка, одна во всем мире, мне не с кем
  посоветоваться. Я думала, что они тебе понравятся.
   Валя молчал. Внезапно лицо женщины растянулось, слезы быстро-быстро
  закапали одна за другой, и, точно потеряв под собою землю, она рухнула на
  кровать, жалобно скрипнувшую под ее телом. Из-под платья выставилась нога в
  большом башмаке с порыжевшей резинкой и длинными ушками. Прижимая руку к
  груди, другой сжимая виски, женщина смотрела куда-то сквозь стену своими
  бледными, выцветшими глазами и шептала:
   - Не понравились!.. Не понравились!..
   Валя решительно подошел к кровати, положил свою красную ручку на
  большую, костлявую голову матери и сказал с тою серьезною основательностью,
  которая отличала все речи этого человека:
   - Не плачь, мама! Я буду очень любить тебя. В игрушки играть мне не
  хочется, но я буду очень любить тебя. Хочешь, я прочту тебе о бедной
  русалочке?..
  
   14 сентября 1899 г.
  
  
  
  
  

Оценка: 6.15*47  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru