Андреев Леонид Николаевич
Друг

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.93*78  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  ---------------------------------------------------------------
   OCR: Максим Бычков
  ---------------------------------------------------------------
  
  
  
   Когда поздний ночью он звонил у своих дверей, первым звуком после
  колокольчика был звонкий собачий лай, в котором слышались и боязнь чужого и
  радость, что это идет свой. Потом доносилось шлепанье калош и скрип
  снимаемого крючка.
   Он входил и раздевался в темноте, чувствуя недалеко от себя молчаливую
  женскую фигуру. А колена его ласково царапали когти собаки, и горячий язык
  лизал застывшую руку.
   - Ну, что? - спрашивал заспанный голос тоном официального участия.
   - Ничего. Устал, - коротко отвечал Владимир Михайлович и шел в свою
  комнату.
   За ним, стуча когтями по вощеному полу, шла собака и вспрыгивала на
  кровать. Когда свет зажженной лампы наполнял комнату, взор Владимира
  Михайловича встречал упорный взгляд черных глаз собаки. Они говорили: приди
  же, приласкай меня. И, чтобы сделать это желание более понятным, собака
  вытягивала передние лапы, клала на них боком голову, а зад ее потешно
  поднимался, и хвост вертелся, как ручка у шарманки.
   - Друг ты мой единственный! - говорил Владимир Михайлович и гладил
  черную блестящую шерсть. Точно от полноты чувства, собака опрокидывалась на
  спину, скалила белые зубы и легонько ворчала, радостная и возбужденная. А он
  вздыхал, ласкал ее и думал, что нет больше на свете никого, кто любил бы
  его.
   Если Владимир Михайлович возвращался рано и не уставал от работы, он
  садился писать, и тогда собака укладывалась комочком где-нибудь на стуле
  возле него, изредка открывала один черный глаз и спросонья виляла хвостом. И
  когда, взволнованный процессом творчества, измученный муками своих героев,
  задыхающийся от наплыва мыслей и образов, он ходил по комнате и курил
  папиросу за папиросой, она следила за ним беспокойным взглядом и сильнее
  виляла хвостом.
   - Будем мы с тобой знамениты, Васюк? - спрашивал он собаку, и та
  утвердительно махала хвостом.
   - Будем тогда печенку есть, ладно?
   "Ладно", - отвечала собака и сладко потягивалась: она любила печенку.
   У Владимира Михайловича часто собирались гости. Тогда его тетка, с
  которой он жил, добывала у соседей посуду, поила чаем, ставя самовар за
  самоваром, ходила покупать водку и колбасу и тяжело вздыхала, доставая со
  дна кармана засаленный рубль. В накуренной комнате звучали громкие голоса.
  Спорили, смеялись, говорили смешные и острые вещи, жаловались на свою судьбу
  и завидовали друг другу; советовали Владимиру Михайловичу бросить литературу
  и заняться другим, более выгодным делом. Одни говорили, что ему нужно
  лечиться, другие чокались с ним рюмками и говорили о вреде водки для его
  здоровья. Он такой больной, постоянно нервничающий. Оттого у него припадки
  тоски, оттого он ищет в жизни невозможного. Все говорили с ним на "ты", и в
  голосе их звучало участье, и они дружески звали его с собой ехать за город
  продолжать попойку. И когда он, веселый, кричащий больше всех и беспричинно
  смеющийся, уезжал, его провожали две пары глаз: серые глаза тетки, сердитые
  и упрекающие, и черные, беспокойно ласковые глаза собаки.
   Он не помнил, что он делал, когда пил и когда к утру возвращался домой,
  выпачканный в грязи и мелу и потерявший шляпу. Передавали ему, что во время
  попойки он оскорблял друзей, а дома обижал тетку, которая плакала и
  говорила, что не выдержит такой жизни и удавится, и мучил собаку за то, что
  она не идет к нему ласкаться. Когда же она, испуганная и дрожащая, скалила
  зубы, то бил ее ремнем. Наступал следующий день; все уже кончали свою
  дневную работу, а он просыпался больной и страдающий. Сердце неровно
  колотилось в груди и замирало, наполняя его страхом близкой смерти, руки
  дрожали. За стеной, в кухне, стучала тетка, и звук ее шагов разносился по
  пустой и холодной квартире. Она не заговаривала с Владимиром Михайловичем и
  молча подавала ему воду, суровая, непрощающая. И он молчал, смотрел на
  потолок в одно давно им замеченное пятнышко и думал, что он сжигает свою
  жизнь и никогда у него не будет ни славы, ни счастья. Он сознавал себя
  ничтожным, и слабым, и одиноким до ужаса. Бесконечный мир кишел движущимися
  людьми, и не было ни одного человека, который пришел бы к нему и разделил
  его муки, - безумно-горделивые помыслы о славе и убийственное сознание
  ничтожества. Дрожащей, ошибающейся рукой он хватался за холодный лоб и
  сжимал веки, но, как ни крепко он их сжимал, слеза просачивалась и скользила
  по щеке, еще сохранившей запах продажных поцелуев. А когда он опускал руку,
  она падала на другой лоб, шерстистый и гладкий, и затуманенный слезой взгляд
  встречал черные, ласковые глаза собаки, и ухо ловило ее тихие вздохи. И он
  шептал, тронутый, утешенный:
   - Друг, друг мой единственный!..
   Когда он выздоравливал, к нему приходили друзья и мягко упрекали его,
  давали советы и говорили о вреде водки. А те из друзей, кого он оскорбил
  пьяный, переставали кланяться ему. Они понимали, что он не хотел им зла, но
  они не желали натыкаться на неприятность. Так, в борьбе с самим собой,
  неизвестностью и одиночеством протекали угарные, чадные ночи и строго
  карающие светлые дни. И часто в пустой квартире гулко отдавались шаги тетки,
  и на кровати слышался шепот, похожий на вздох:
   - Друг, друг мой единственный!..
   И наконец она пришла, эта неуловимая слава, пришла нежданная-негаданная
  и наполнила светом и жизнью пустую квартиру. Шаги тетки тонули в топоте
  дружеских ног, призрак одиночества исчез, и замолк тихий шепот. Исчезла и
  водка, этот зловещий спутник одиноких, и Владимир Михайлович более не
  оскорблял ни тетки, ни друзей. Радовалась и собака. Еще звончее стал ее лай
  при поздних встречах, когда он, ее единственный друг, приходил добрый,
  веселый, смеющийся, и она сама научилась смеяться; верхняя губа ее
  приподнималась, обнажая белые зубы, и потешными складками морщился нос.
  Веселая, шаловливая, она начинала играть, хватала его вещи и делала вид, что
  хочет унести их, а когда он протягивал руки, чтобы поймать ее, подпускала
  его на шаг и снова убегала, и черные глаза ее искрились лукавством. Иногда
  он показывал собаке на тетку и кричал: "куси", и собака с притворным гневом
  набрасывалась на нее, тормошила ее юбку и, задыхаясь, косилась черным
  лукавым глазом на друга. Тонкие губы тетки кривились в суровую улыбку, она
  гладила заигравшуюся собаку по блестящей голове и говорила:
   - Умная собака, только вот супу не любит.
   А по ночам, когда Владимир Михайлович работал и только дребезжание
  стекол от уличной езды нарушало тишину, собака чутко дремала возле него и
  пробуждалась при малейшем его движении.
   - Что, брат, печенки хочешь? - спрашивал он.
   - Хочу, - утвердительно вилял хвостом Васюк.
   - Ну погоди, куплю. Что, хочешь, чтобы приласкал? Некогда, брат,
  некогда. Спи.
   Каждую ночь спрашивал он собаку о печенке, но постоянно забывал купить
  ее, так как голова его была полна планами новых творений и мыслями о
  женщине, которую он полюбил. Раз только вспомнил он о печенке; это было
  вечером, и он проходил мимо мясной лавки, а под руку с ним шла красивая
  женщина и плотно прижимала свой локоть к его локтю. Он шутливо рассказал ей
  о своей собаке, хвалил ее ум и понятливость. Немного рисуясь, он передал о
  том, что были ужасные, тяжелые минуты, когда он считал собаку единственным
  своим другом, и шутя рассказал о своем обещании купить другу печенки, когда
  будет счастлив... Он плотнее прижал к себе руку девушки.
   - Художник! - смеясь, воскликнула она. - Вы даже камни заставите
  говорить; а я очень не люблю собак: от них так легко заразиться.
   Владимир Михайлович согласился, что от собаки легко можно заразиться, и
  промолчал о том, что он иногда целовал блестящую черную морду.
   Однажды днем Васюк играл больше обыкновенного, а вечером, когда
  Владимир Михайлович пришел домой, не явился встречать его, и тетка сказала,
  что собака больна. Владимир Михайлович встревожился и пошел в кухню, где на
  тоненькой подстилке лежала собака. Нос ее был сухой и горячий, и глаза
  помутнели. Она пошевелила хвостом и печально посмотрела на друга.
   - Что, мальчик, болен? Бедный ты мой!
   Хвост слабо шевельнулся, и черные глаза стали влажными.
   - Ну, лежи, лежи.
   "Надо бы к ветеринару отвезти, а мне завтра некогда. Ну, да так
  пройдет", - думал Владимир Михайлович и забыл о собаке, мечтая о том
  счастье, какое может дать ему красивая девушка. Весь следующий день его не
  было дома, а когда он вернулся, рука его долго шарила, ища звонка, а найдя,
  долго недоумевала, что делать с этой деревяшкой.
   - Ах, да нужно же позвонить, - засмеялся он и запел: - Отворите!
   Одиноко звякнул колокольчик, зашлепали калоши, и скрипнул снимаемый
  крючок. Напевая, Владимир Михайлович прошел в комнату, долго ходил, прежде
  чем догадался, что ему нужно зажечь лампу, потом разделся, но еще долго
  держал в руках снятый сапог и смотрел на него так, как будто это была
  красивая девушка, которая сегодня сказала так просто и сердечно: да, я люблю
  вас. И, улегшись, он все продолжал видеть ее живое лицо, пока рядом с ним не
  встала черная, блестящая морда собаки, и острой болью кольнул в сердце
  вопрос: а где же Васюк? Стало совестно, что он забыл больную собаку, но не
  особенно: ведь не раз Васюк бывал болен, и ничего же. А завтра можно
  пригласить ветеринара. Но во всяком случае не нужно думать о собаке и о
  своей неблагодарности - это ничему не помогает и уменьшает счастье.
   Сутра собаке стало худо. Ее мучила рвота, и, воспитанная в правилах
  строгого приличия, она тяжело поднималась с подстилки и шла на двор,
  шатаясь, как пьяная. Ее маленькое черное тело лоснилось, как всегда, но
  голова была бессильно опущена, и посеревшие глаза смотрели печально и
  удивленно. Сперва Владимир Михайлович сам вместе с теткой раскрывал собаке
  рот с пожелтевшими деснами и вливал лекарство, но она так мучилась, так
  страдала, что ему стало тяжело смотреть на нее, и он оставил ее на попечение
  тетки. Когда же из-за стены доходил до него слабый, беспомощный стон, он
  закрывал уши руками и удивлялся, до чего он любит эту бедную собаку.
   Вечером он ушел. Когда перед тем он заглянул в кухню, тетка стояла на
  коленях и гладила сухой рукой шелковистую горячую голову. Вытянув ноги, как
  палки, собака лежала тяжелой и неподвижной, и только наклонившись к самой ее
  морде, можно было услышать тихие и частые стоны. Глаза ее, совсем
  посеревшие, устремились на вошедшего, и, когда он осторожно провел по лбу,
  стоны сделались явственнее и жалобнее.
   - Что, брат, плохо дело? Ну, погоди, выздоровеешь, печенки куплю.
   - Суп есть заставлю, - шутливо пригрозила тетка.
   Собака закрыла глаза, и Владимир Михайлович, ободренный шуткой,
  торопливо ушел и на улице нанял извозчика, так как боялся опоздать на
  свидание с Натальей Лаврентьевной.
   В эту осеннюю ночь так свеж и чист был воздух, так много звезд сверкало
  на темном небе. Они падали, оставляя огнистый след, и вспыхивали, и голубым
  светом озаряли красивое женское лицо, н отражались в темных глазах - точно
  светляк появлялся на дне черного глубокого колодца. И жадные губы беззвучно
  целовали и глаза эти, н свежие, как воздух ночи, уста, н холодную щеку.
  Ликующие, дрожащие любовью голоса, сплетаясь, шептали о радости и жизни.
   Подъезжая к дому, Владимир Михайлович вспомнил о собаке, и грудь его
  заныла от темного предчувствия. Когда тетка отворила дверь, он спросил:
   - Ну, что Васюк?
   - Околел. Через час после твоего ухода.
   Околевшую собаку уже вынесли и выбросили куда-то, н подстилка была
  убрана. Но Владимир Михайлович н не хотел видеть трупа: это было бы слишком
  тяжелое зрелище. Когда он улегся спать и в пустой квартире замолкли все
  звуки, он заплакал, сдерживая себя. Безмолвно кривились его губы, и слезы
  набухали под закрытыми веками и быстро скатывались на грудь. Ему было
  стыдно, что он целовал женщину в тот миг, когда здесь, на полу, одиноко
  умирал тот, кто был его другом. И он боялся, что подумает тетка о нем,
  серьезном человеке, услышав, что он плачет о собаке.
   С тех пор прошло много времени. Слава ушла от Владимира Михайловича так
  же, как и пришла - загадочная и жестокая. Он обманул надежды, которые
  возлагали на него, и все были злы на этот обман и выместили его негодующими
  речами и холодными насмешками. А потом, точно крышка гроба, опустилось на
  него мертвое, тяжелое забвение.
   Женщина покинула его: она также считала себя обманутой.
   Проходили угарные, чадные ночи и беспощадно карающие белые дни, и
  часто, чаще, чем прежде, гулко раздавались в пустой квартире шаги тетки, а
  он лежал на своей кровати, смотрел в знакомое пятнышко на потолке и шептал:
   - Друг, друг мой единственный...
   И бессильно падала на пустое место дрожащая рука.
  
  
  
  
   КОММЕНТАРИИ
  
   Впервые, под заглавием "Собака" и с подзаголовком "Эскиз", в газете
  "Курьер", 1899, 13 ноября, Љ 314.
  
  

Оценка: 7.93*78  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru