Андреев Леонид Николаевич
Большой шлем

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 6.26*121  Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  ---------------------------------------------------------------
   OCR: Максим Бычков
  ---------------------------------------------------------------
  
  
   Они играли в винт три раза в неделю: по вторникам, четвергам и
  субботам; воскресенье было очень удобно для игры, но его пришлось оставить
  на долю всяким случайностям: приходу посторонних, театру, и поэтому оно
  считалось самым скучным днем в неделе. Впрочем, летом, на даче, они играли и
  в воскресенье. Размещались они так: толстый и горячий Масленников играл с
  Яковом Ивановичем, а Евпраксия Васильевна - со своим мрачным братом,
  Прокопием Васильевичем. Такое распределение установилось давно, лет шесть
  назад, и настояла на нем Евпраксия Васильевна. Дело в том, что для нее и ее
  брата не представляло никакого интереса играть отдельно, друг против друга,
  так как в этом случае выигрыш одного был проигрыш для другой и в
  окончательном результате они не выигрывали и не проигрывали. И хотя в
  денежном отношении игра была ничтожная и Евпраксия Васильевна и ее брат в
  деньгах не нуждались, но она не могла понять удовольствия игры для игры и
  радовалась, когда выигрывала. Выигранные деньги она откладывала отдельно, в
  копилку, и они казались ей гораздо важнее и дороже, чем те крупные кредитки,
  которые приходилось ей платить за дорогую квартиру и выдавать на хозяйство.
  Для игры собирались у Прокопия Васильевича, так как во всей обширной
  квартире жили только они вдвоем с сестрой, - существовал еще большой белый
  кот, но он всегда спал на кресле, - а в комнатах царила необходимая для
  занятий тишина. Брат Евпраксии Васильевны был вдов: он потерял жену на
  второй год после свадьбы и целых два месяца после того провел в лечебнице
  для душевнобольных; сама она была незамужняя, хотя когда-то имела роман со
  студентом. Никто не знал, да и она, кажется, позабыла, почему ей не пришлось
  выйти замуж за своего студента, но каждый год, когда появлялось обычное
  воззвание о помощи нуждающимся студентам, она посылала в комитет аккуратно
  сложенную сторублевую бумажку "от неизвестной". По возрасту она была самой
  молодой из игроков: ей было сорок три года.
   Вначале, когда создалось распределение на пары, им особенно был
  недоволен старший из игроков, Масленников. Он возмущался тем, что ему
  постоянно придется иметь дело с Яковом Ивановичем, то есть, другими словами,
  бросить мечту о большом бескозырном шлеме. И вообще они с партнером
  совершенно не подходили друг к другу. Яков Иванович был маленький, сухонький
  старичок, зиму и лето ходивший в наваченном сюртуке и брюках, молчаливый и
  строгий. Являлся он всегда ровно в восемь часов, ни минутой раньше или
  позже, и сейчас же брал мелок сухими пальцами, на одном из которых свободно
  ходил большой брильянтовый перстень. Но самым ужасным для Масленникова в его
  партнере было то, что он никогда не играл больше четырех, даже тогда, когда
  на руках у него имелась большая и верная игра. Однажды случилось, что как
  начал Яков Иванович ходить с двойки, так и отходил до самого туза, взяв все
  тридцать взяток. Масленников с гневом бросил свои карты на стол, а седенький
  старичок спокойно собрал их и записал за игру, сколько следует при четырех.
   - Но почему же вы не играли большого шлема? - вскрикнул Николай
  Дмитриевич (так звали Масленникова).
   - Я никогда не играю больше четырех, - сухо ответил старичок и
  наставительно заметил: - Никогда нельзя знать, что может случиться.
   Так и и не мог убедить его Николай Дмитриевич. Сам он всегда рисковал
  и, так как карта ему не шла, постоянно проигрывал, но не отчаивался и думал,
  что ему удастся отыграться в следующий раз. Постепенно они свыклись со своим
  положением и не мешали друг другу: Николай Дмитриевич рисковал, а старик
  спокойно записывал проигрыш и назначал игру в четырех.
   Так играли они лето и зиму, весну и осень. Дряхлый мир покорно нес
  тяжелое ярмо бесконечного существования и то краснел от крови, то обливался
  слезами, оглашая свой путь в пространстве стонами больных, голодных и
  обиженных. Слабые отголоски этой тревожной и чуждой жизни приносил с собой
  Николай Дмитриевич. Он иногда запаздывал и входил в то время, когда все уже
  сидели за разложенным столом и карты розовым веером выделялись на его
  зеленой поверхности.
   Николай Дмитриевич, краснощекий, пахнущий свежим воздухом, поспешно
  занимал свое место против Якова Ивановича, извинялся и говорил:
   - Как много гуляющих на бульваре. Так и идут, так и идут...
   Евпраксия Васильевна считала себя обязанной, как хозяйка, не замечать
  странностей своих гостей. Поэтому она отвечала одна, в то время как старичок
  молча и строго приготовлял мелок, а брат ее распоряжался насчет чаю.
   - Да, вероятно, - погода хорошая. Но не начать ли нам?
   И они начинали. Высокая комната, уничтожавшая звук своей мягкой мебелью
  и портьерами, становилась совсем глухой. Горничная неслышно двигалась по
  пушистому ковру, разнося стаканы с крепким чаем, н только шуршали ее
  накрахмаленные юбки, скрипел мелок и вздыхал Николай Дмитриевич, поставивший
  большой ремиз. Для него наливался жиденький чай и ставился особый столик,
  так как он любит пить с блюдца и непременно с тянучками.
   Зимой Николай Дмитриевич сообщал, что днем морозу было десять градусов,
  а теперь уже дошло до двадцати. а летом говорил:
   - Сейчас целая компания в лес пошла. С корзинками.
   Евпраксия Васильевна вежливо смотрела на небо летом они играли на
  террасе - и, хотя небо было чистое и верхушки сосен золотели, замечала:
   - Не было бы дождя.
   А старичок Яков Иванович строго раскладывал карты и, вынимая червонную
  двойку, думал, что Николай Дмитриевич легкомысленный и неисправимый человек.
  Одно время Масленников сильно обеспокоил своих партнеров. Каждый раз,
  приходя, он начинал говорить одну или две фразы о Дрейфусе. Делая печальную
  физиономию, он сообщал:
   - А плохи дела нашего Дрейфуса.
   Или, наоборот, смеялся и радостно говорил, что несправедливый приговор,
  вероятно, будет отменен. Потом он стал приносить газеты и прочитывал из них
  некоторые места все о том же Дрейфусе.
   - Читали уже, - сухо говорил Яков Иванович, но партнер не слушал его и
  прочитывал, что казалось ему интересным и важным. Однажды он таким образом
  довел остальных до спора и чуть ли не до ссоры, так как Евпраксия Васильевна
  не хотела признавать законного порядка судопроизводства и требовала, чтобы
  Дрейфуса освободили немедленно, а Яков Иванович и ее брат настаивали на том,
  что сперва необходимо соблюсти некоторые формальности и потом уже
  освободить. Первым опомнился Яков Иванович и сказал, указывая на стол:
   - Но не пора ли?
   И они сели играть, и потом, сколько ни говорил Николай Дмитриевич о
  Дрейфусе, ему отвечали молчанием.
   Так играли они лето и зиму, весну и осень. Иногда случались события, но
  больше смешного характера. На брата Евпраксии Васильевны временами как будто
  что-то находило, и он не помнил, что говорили о своих картах партнеры, и при
  верных пяти оставался без одной. Тогда Николай Дмитриевич громко смеялся и
  преувеличивал значение проигрыша, а старичок улыбался и говорил:
   - Играли бы четыре - и были бы при своих.
   Особенное волнение проявлялось у всех игроков. когда назначала большую
  игру Евпраксия Васильевна. Она краснела, терялась, не зная, какую класть ей
  карту, и с мольбою смотрела на брата, а другие двое партнеров с рыцарским
  сочувствием к ее женственности и беспомощности ободряли ее снисходительными
  улыбками и терпеливо ожидали. В общем, однако, к игре относились серьезно и
  вдумчиво. Карты уже давно потеряли в их глазах значение бездушной материи, и
  каждая масть, а в масти каждая карта в отдельности, была строго
  индивидуальна и жила своей обособленной жизнью. Масти были любимые и
  нелюбимые, счастливые и несчастливые. Карты комбинировались бесконечно
  разнообразно, и разнообразие это не поддавалось ни анализу, ни правилам, но
  было в то же время закономерно. И в закономерности этой заключалась жизнь
  карт, особая от жизни игравших в них людей. Люди хотели и добивались от них
  своего, а карты делали свое, как будто они имели свою волю, свои вкусы,
  симпатии и капризы. Черви особенно часто приходили к Якову Ивановичу, а у
  Евпраксии Васильевны руки постоянно полны бывали пик, хотя она их очень не
  любила. Случалось, что карты капризничали, и Яков Иванович не знал, куда
  деваться от пик, а Евпраксия Васильевна радовалась червям, назначала большие
  игры и ремизилась. И тогда карты как будто смеялись. К Николаю Дмитриевичу
  ходили одинаково все масти, и ни одна не оставалась надолго, и все карты
  имели такой вид, как постояльцы в гостинице, которые приезжают и уезжают,
  равнодушные к тому месту, где им пришлось провести несколько дней. Иногда
  несколько вечеров подряд к нему ходили одни двойки и тройки и имели при этом
  дерзкий и насмешливый вид. Николай Дмитриевич был уверен, что он оттого не
  может сыграть большого шлема, что карты знают о его желании и нарочно не
  идут к нему, чтобы позлить. И он притворялся, что ему совершенно
  безразлично, какая игра у него будет, и старался подольше не раскрывать
  прикупа. Очень редко удавалось ему таким образом обмануть карты; обыкновенно
  они догадывались, и, когда он раскрывал прикуп, оттуда смеялись три шестерки
  и хмуро улыбался пиковый король, которого они затащили для компании.
   Меньше всех проникала в таинственную суть карт Евпраксия Васильевна;
  старичок Яков Иванович давно выработал строго философский взгляд и не
  удивлялся и не огорчался, имея верное оружие против судьбы в своих четырех.
  Один Николай Дмитриевич никак не мог примириться с прихотливым нравом карт,
  их насмешливостью и непостоянством. Ложась спать, он думал о том, как он
  сыграет большой шлем в бескозырях, и это представлялось таким простым и
  возможным: вот приходит один туз, за ним король, потом опять туз. Но когда,
  полный надежды, он садился играть, проклятые шестерки опять скалили свои
  широкие белые зубы. В этом чувствовалось что-то роковое и злобное. И
  постепенно большой шлем в бескозырях стал самым сильным желанием и даже
  мечтой Николая Дмитриевича.
   Произошли и другие события вне карточной игры. У Евпраксии Васильевны
  умер от старости большой белый кот и, с разрешения домовладельца, был
  похоронен в саду под липой. Затем Николай Дмитриевич исчез однажды на целых
  две недели, и его партнеры не знали, что думать и что делать, так как винт
  втроем ломал все установившиеся привычки и казался скучным. Сами карты точно
  сознавали это и сочетались в непривычных формах. Когда Николай Дмитриевич
  явился, розовые щеки, которые так резко отделялись от седых пушистых волос,
  посерели, и он весь стал меньше и ниже ростом. Он сообщил, что его старший
  сын за что-то арестован и отправлен в Петербург. Все удивились, так как не
  знали, что у Масленникова есть сын; может быть, он когда-нибудь и говорил,
  но все позабыли об этом. Вскоре после этого он еще один раз не явился, и,
  как нарочно, в субботу, когда игра продолжалась дольше обыкновенного, и все
  опять с удивлением узнали, что он давно страдает грудной жабой и что в
  субботу у него был сильный припадок болезни. Но потом все опять
  установилось, и игра стала даже серьезнее и интереснее, так как Николай
  Дмитриевич меньше развлекался посторонними разговорами. Только шуршали
  крахмальные юбки горничной да неслышно скользили из рук игроков атласные
  карты и жили своей таинственной и молчаливой жизнью, особой от жизни
  игравших в них людей. К Николаю Дмитриевичу они были по прежнему равнодушны
  и иногда злонасмешливы, и в этом чувствовалось что-то роковое, фатальное.
   Но в четверг, 26 ноября, в картах произошла странная перемена. Как
  только началась игра, к Николаю Дмитриевичу пришла большая коронка, и он
  сыграл, и даже не пять, как назначил, а маленький шлем, так как у Якова
  Ивановича оказался лишний туз, которого он не хотел показать. Потом опять на
  некоторое время появились шестерки, но скоро исчезли, и стали приходить
  полные масти, и приходили они с соблюдением строгой очереди, точно всем им
  хотелось посмотреть, как будет радоваться Николай Дмитриевич. Он назначал
  игру за игрой, и все удивлялись, даже спокойный Яков Иванович. Волнение
  Николая Дмитриевича, у которого пухлые пальцы с ямочками на сгибах потели и
  роняли карты, передалось и другим игрокам.
   - Ну и везет вам сегодня, - мрачно сказал брат Евпраксии Васильевны,
  сильнее всего боявшийся слишком большого счастья, за которым идет также
  большое горе. Евпраксии Васильевне было приятно, что наконец-то к Николаю
  Дмитриевичу пришли хорошие карты, и она на слова брата три раза сплюнула в
  сторону, чтобы предупредить несчастье.
   - Тьфу, тьфу, тьфу! Ничего особенного нет. Идут карты и идут, и дай
  бог, чтобы побольше шли.
   Карты на минуту словно задумались в нерешимости, мелькнуло несколько
  двоек со смущенным видом - и снова с усиленной быстротой стали являться
  тузы, короли и дамы. Николай Дмитриевич не поспевал собирать карты и
  назначать игру и два раза уже засдался, так что пришлось пересдать. И все
  игры удавались, хотя Яков Иванович упорно умалчивал о своих тузах: удивление
  его сменилось недоверием ко внезапной перемене счастья, и он еще раз
  повторил неизменное решение - не играть больше четырех. Николай Дмитриевич
  сердился на него, краснел и задыхался. Он уже не обдумывал своих ходов и
  смело назначал высокую игру, уверенный, что в прикупе он найдет, что нужно.
   Когда после сдачи карт мрачным Прокопием Васильевичем Масленников
  раскрыл свои карты, сердце его заколотилось и сразу упало, а в глазах стало
  так темно, что он покачнулся - у него было на руках двенадцать взяток: трефы
  и черви от туза до десятки и бубновый туз с королем. Если он купит пикового
  туза, у него будет большой бескозырный шлем.
   - Два без козыря, - начал он, с трудом справляясь с голосом.
   - Три пики, - ответила Евпраксия Васильевна, которая была также сильно
  взволнована: у нее находились почти все пики, начиная от короля.
   - Четыре черви, - сухо отозвался Яков Иванович.
   Николай Дмитриевич сразу повысил игру на малый шлем, но разгоряченная
  Евпраксия Васильевна не хотела уступать и, хотя видела, что не сыграет,
  назначила большой в пиках. Николай Дмитриевич задумался на секунду и с
  некоторой торжественностью, за которой скрывался страх, медленно произнес:
   - Большой шлем в бескозырях!
   Николай Дмитриевич играет большой шлем в бескозырях! Все были поражены,
  и брат хозяйки даже крякнул:
   - Ого!
   Николай Дмитриевич протянул руку за прикупом, но покачнулся и повалил
  свечку. Евпраксия Васильевна подхватила ее, а Николай Дмитриевич секунду
  сидел неподвижно и прямо, положив карты на стол, а потом взмахнул руками и
  медленно стал валиться на левую сторону. Падая, он свалил столик, на котором
  стояло блюдечко с налитым чаем, и придавил своим телом его хрустнувшую
  ножку.
   Когда приехал доктор, он нашел, что Николай Дмитриевич умер от паралича
  сердца, и в утешение живым сказал несколько слов о безболезненности такой
  смерти. Покойника положили на турецкий диван в той же комнате, где играли, и
  он, покрытый простыней, казался громадным и страшным. Одна нога, обращенная
  носком внутрь, осталась непокрытой и казалась чужой, взятой от другого
  человека; на подошве сапога, черной и совершенно новой на выемке, прилипла
  бумажка от тянучки. Карточный стол еще не был убран, и на нем валялись
  беспорядочно разбросанные, рубашкой вниз, карты партнеров и в порядке лежали
  карты Николая Дмитриевича, тоненькой колодкой, как он их положил.
   Яков Иванович мелкими и неуверенными шагами ходил по комнате, стараясь
  не глядеть на покойника и не сходить с ковра на натертый паркет, где высокие
  каблуки его издавали дробный и резкий стук. Пройдя несколько раз мимо стола,
  он остановился и осторожно взял карты Николая Дмитриевича, рассмотрел их и,
  сложив такой же кучкой, тихо положил на место. Потом он посмотрел прикуп:
  там был пиковый туз, тот самый, которого не хватало Николаю Дмитриевичу для
  большого шлема. Пройдясь еще несколько раз, Яков Иванович вышел в соседнюю
  комнату, плотнее застегнул наваченный сюртук и заплакал, потому что ему было
  жаль покойного. Закрыв глаза, он старался представить себе лицо Николая
  Дмитриевича, каким оно было при его жизни, когда он выигрывал и смеялся.
  Особенно жаль было вспомнить легкомыслие Николая Дмитриевича и то, как ему
  хотелось выиграть большой бескозырный шлем. Проходил в памяти весь
  сегодняшний вечер, начиная с пяти бубен, которые сыграл покойный, и кончая
  этим беспрерывным наплывом хороших карт, в котором чувствовалось что-то
  страшное. И вот Николай Дмитриевич умер - умер, когда мог наконец сыграть
  большой шлем.
   Но одно соображение, ужасное в своей простоте, потрясло худенькое тело
  Якова Ивановича и заставило его вскочить с кресла. Оглядываясь по сторонам,
  как будто мысль не сама пришла к нему, а кто-то шепнул ее на ухо, Яков
  Иванович громко сказал:
   - Но ведь никогда он не узнает, что в прикупе был туз и что на руках у
  него был верный большой шлем. Никогда!
   И Якову Ивановичу показалось, что он до сих пор не понимал, что такое
  смерть. Но теперь он понял, и то, что он ясно увидел, было до такой степени
  бессмысленно, ужасно и непоправимо. Никогда не узнает! Если Яков Иванович
  станет кричать об этом над самым его ухом, будет плакать и показывать карты,
  Николай Дмитриевич не услышит и никогда не узнает, потому что нет на свете
  никакого Николая Дмитриевича. Еще одно бы только движение, одна секунда
  чего-то, что есть жизнь, - и Николай Дмитриевич увидел бы туза и узнал, что
  у него есть большой шлем, а теперь все кончилось, и он не знает и никогда не
  узнает.
   - Ни-ко-гда, - мысленно, по слогам, произнес Яков Иванович, чтобы
  убедиться, что такое слово существует и имеет смысл.
   Такое слово существовало и имело смысл, но он был до того чудовищен и
  горек, что Яков Иванович снова упал в кресло и беспомощно заплакал от
  жалости к тому, кто никогда не узнает, и от жалости к себе, ко всем, так как
  то же страшно и бессмысленно жестокое будет и с ним и со всеми. Он плакал -
  и играл за Николая Дмитриевича его картами, и брал взятки одна за другой,
  пока не собралось их тринадцать, и думал, как много пришлось бы записать и
  что никогда Николай Дмитриевич этого не узнает. Это был первый и последний
  раз, когда Яков Иванович отступил от своих четырех и сыграл во имя дружбы
  большой бескозырный шлем.
   - Вы здесь, Яков Иванович? - сказала вошедшая Евпраксия Васильевна,
  опустилась на рядом стоящий стул и заплакала. - Как ужасно, как ужасно!
   Оба они не смотрели друг на друга и молча плакали, чувствуя, что в
  соседней комнате, на диване, лежит мертвец, холодный, тяжелый и немой.
   - Вы послали сказать? - спросил Яков Иванович, громко и истово
  сморкаясь.
   - Да, брат поехал с Аннушкой. Но как они разыщут его квартиру - ведь мы
  адреса его не знаем.
   - А разве он не на той же квартире, что в прошлом году? - рассеянно
  спросил Яков Иванович.
   - Нет, переменил. Аннушка говорит, что он нанимал извозчика куда-то на
  Новинский бульвар.
   - Найдут через полицию, - успокоил старичок. - У него ведь, кажется,
  есть жена?
   Евпраксия Васильевна задумчиво смотрела на Якова Ивановича и не
  отвечала. Ему показалось, что в ее глазах видна та же мысль, что пришла и
  ему в голову. Он еще раз высморкался, спрятал платок в карман наваченного
  сюртука и сказал, вопросительно поднимая брови над покрасневшими глазами:
   - А где же мы возьмем теперь четвертого?
   Но Евпраксия. Васильевна не слыхала его, занятая соображениями
  хозяйственного характера. Помолчав, она спросила:
   - А вы, Яков Иванович, все на той же квартире?
  
  
  
  

Комментарии

  
  
   Впервые, с подзаголовком "Идиллия",- в газете "Курьер", 1899, 14
  декабря, Љ 345.
  
   Возвратившись из поездки в Полтаву, где он присутствовал в качестве
  корреспондента "Курьера" на громком судебном процессе по "делу братьев
  Скитских", Андреев записал в дневнике 25 декабря 1899 г.: "В мое отсутствие
  вышел мой рассказ "Большой шлем", действительно хороший рассказ (...) И
  похвалы крайние, и почет, и заря славы..." Примечательно, что в романе М.
  Горького "Жизнь Клима Самгина" Самгин, находящийся у следователя
  Гудим-Чарнецкого, вспоминает: "Однажды Гудим и его партнеры играли
  непрерывно двадцать семь часов, а на двадцать восьмом один из них, сыграв
  "большой шлем", от радости помер, чем и предоставил Леониду Андрееву
  возможность написать хороший рассказ" (Горький М. Полн. собр. соч., т. 24,
  с. 116).
   "Лучший ваш рассказ - "Большой шлем...", - писал М. Горький автору из
  Ялты 2-4 апреля 1900 г. (ЛН, т. 72, с. 69). Жена редактора "Нижегородского
  листка" А. Д. Гриневицкая вспоминала, что, прочитав "Большой шлем", М.
  Горький сказал: "Нарождается талант... Рассказ написан очень хорошо.
  Особенно одна деталь выявляет способности автора: ему нужно было
  сопоставить жизнь и смерть - Андреев сделал это очень тонко, одним штрихом"
  (там же, с. 69-70).
   "Уже первым этим рассказом,- отмечал В. В. Воровский,- автор с
  недоумением остановился перед загадкой жизни: что ты и, главное, к чему ты?
  И почти в каждом своем рассказе заглядывал он в тот или иной уголок жизни
  человеческого общества и всюду видел нелепость и бессмыслицу, зло и
  насилие" (Воровский В. В. Литературная критика. М., 1971, с. 272). "Большой
  шлем" одобрил Л. Н. Толстой, поставив автору после прочтения его на полях
  книги "Рассказов" Андреева отметку "4". См.: Библиотека Л. Н. Толстого, с.
  21. В. Г. Короленко, отметив, что в ранних рассказах Андреева "чувствуется
  легкое веяние мистики", писал: "...припомните хотя бы превосходный и
  проникнутый глубоким юмором рассказ "Большой шлем", в котором, однако, в
  случайной игре карточных комбинаций как бы чувствуется чья-то таинственная
  сознательность, насмешливая и злая" (В. Г. Короленко о литературе. М.,
  Гослитиздат, 1957, с. 364).
  
   Большой шлем - такое положение в карточной игре, при котором противник
  не может взять старшей картой или козырем ни одной карты партнера.
  
   ...он начинал говорить одну или две фразы о Дрейфусе. -Речь идет об
  Альфреде Дрейфусе (1859-1935) -офицере французского генерального штаба,
  еврее, ложно обвиненном в 1894 г. реакционной французской военщиной в
  передаче Германии секретных документов. Несмотря на отсутствие
  доказательств, Военный суд приговорил Дрейфуса к пожизненной каторге. Под
  давлением общественности (открытое письмо "Я обвиняю" Э. Золя, адресованное
  президенту Франции) Дрейфус в 1899 г. был "помилован", а в 1906 г.
  полностью оправдан.
  
  

Оценка: 6.26*121  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru