Андерсон Шервуд
Музыканты печального образа
Lib.ru/Классика:
[
Регистрация
] [
Найти
] [
Рейтинги
] [
Обсуждения
] [
Новинки
] [
Обзоры
] [
Помощь
]
Оставить комментарий
Андерсон Шервуд
(перевод: Марк Волосов) (
yes@lib.ru
)
Год: 1923
Обновлено: 13/08/2025. 62k.
Статистика.
Рассказ
:
Проза
,
Переводы
Кони и люди
Скачать
FB2
Ваша оценка:
шедевр
замечательно
очень хорошо
хорошо
нормально
Не читал
терпимо
посредственно
плохо
очень плохо
не читать
Аннотация:
The Sad Horn Blowers
.
Перевод
Марка Волосова
, 1926.
Шервуд Андерсон.
Музыканты печального образа
Страшный это был год для семьи Уилла Эпплтона.
Она жили на одной из окраинных улиц Бидвелля. Отец Уилла был маляр.
В начале февраля, когда снег толстой пеленой покрыл землю и лютый ветер дул со всех сторон, мать Уилла внезапно умерла. Ему было в то время семнадцать лет, и для своего возраста он был весьма рослым юношей.
Смерть матери произошла внезапно, без всякого предупреждения. Так человек со сна хлопнет рукой -- и не стало мухи.
В один февральский день она вернулась со двора, где развешивала белье, и подошла к плите согреть застывшие руки, на которых резко выступили синие вены. Она ласково смотрела на троих детей и при этом улыбалась своей робкой улыбкой -- а уже через неделю лежала холодная в гробу.
После этого, когда семья с большим трудом только начала приспосабливаться к новым условиям, опять случилась катастрофа.
До того дня, когда это случилось, все говорило за то, что Тому Эпплтону, маляру, предстоит исключительно хороший сезон. Сыновья его -- Фред и Уилл -- должны были в этом году работать в качестве его помощников.
Правда, Фреду не было еще пятнадцати лет, но он был превосходным помощником в любой работе. Например, когда отец брался оклеить квартиру, на обязанности Фреда лежало покрывать обои клейстером, а отец только изредка помогал парой быстро брошенных слов.
Том Эпплтон соскакивал с лестницы и подбегал к настилке из длинных досок, на которых были разостланы обои. Ему было приятно иметь двух помощников. Это льстило самолюбию. Выходило, точно он стоит во главе какого-то важного предприятия.
Он выхватывал кисть из рук Фреда и кричал:
-- Не жалей клейстера! Задай ей еще! Мазни вот сюда! Смотри, не забывай края смазывать.
Клейка обоев в мартовские и апрельские дни была приятным занятием. Хорошо, право, -- тепло и уютно. Когда на улице было холодно или шел дождь, они топили печи.
Когда работа происходила в квартирах, уже обитаемых, жильцы очищали комнаты, где шла работа; на полу расстилались газеты, а мебель покрывалась простынями.
На улице шел снег или дождь, а в доме тепло и уютно.
Детям казалось, что смерть матери теснее сплотила их. И Фред и Уилл это чувствовали, особенно последний.
Финансы их были совсем из рук вон плохи -- похороны матери съели все сбережения. Вот почему Фреду разрешено было не ходить в школу. Ему это было вполне по душе. Когда работа происходила в доме, где имелись дети, они, возвратившись домой из школы, заглядывали через дверь в комнату, где Фред мазал обои клейстером. Он небрежно шлепал кистью, делая вид, что не замечает мальчиков.
"Пошли, пошли, ребятишки!" -- думал он про себя. Он исполнял работу взрослого мужчины.
Уилл с отцом работали на лестнице, тщательно прилаживая полосу к полосе.
-- Правильно здесь сидит? -- спрашивает отец.
-- Правильно, продолжай! -- отвечает Уилл. А когда полоса обоев была наклеена, Фред деревянным роликом приглаживал ее.
Как завидовали другие мальчики, глядя на него. Пройдет немало времени, прежде чем они будут иметь возможность не ходить в школу и исполнять работу взрослого мужчины.
А потом, вечером, приятно было возвращаться домой. И Уилл, и Фред носили белые нанковые брюки и куртки, на которых запеклись краска и клейстер, что придавало мальчикам вид заправских мастеровых. Они их не снимали по окончании работы и лишь надевали пальто поверх. На руках у мальчиков тоже застыл клейстер.
На главной улице уже зажигались огни. Прохожие окликали Тома. Его все звали Тони.
-- Привет, Тони! -- кричит какой отбудь лавочник.
Это никуда не годилось, по мнению Уилла. Он полагал, что отцу следовало бы держать себя с большим достоинством. В нем было слишком много мальчишеского.
Молодые люди, которые не сегодня завтра тоже будут мужчинами, не особенно любят отцов с мальчишескими повадками.
Том Эпплтон играл на корнет-а-пистоне в местном оркестре, и, надо сказать, он играл весьма неважно -- особенно путал он, когда ему приходилось играть соло, -- но его так любили, что никто не заикался о его музыкальных недочетах.
К тому же он умел с ученым видом рассуждать о музыке и о губах, какие необходимо иметь корнетисту, -- поневоле каждому казалось, что Том знает, о чем говорит.
-- Том не получил никакого образования. Но знаете ли, что я вам скажу, -- Том многое знает. Он умница!
Вот как отзывались о Томе его сограждане.
А сын его, в свою очередь, думал:
"А, черт! Должен ведь мужчина когда-нибудь стать взрослым. Когда человек только что потерял жену, то следовало бы хотя временно держать себя с достоинством!"
У Тома Эпплтона была своеобразная манера подмигивать встречным, точно он хотел сказать:
"Сейчас со мной мои ребятишки, так мы, конечно, не станем об этом говорить, -- но, черт возьми, недурно мы провели время в прошлую среду, а? Ни слова, дружище! Пусть все остается между нами. Наше время еще впереди. Мы распустим вожжи потом, когда будем одни".
Уилл чувствовал, что его разбирает злоба, хотя и не знал почему.
Вот отец остановился перед мясной Джейка Манна.
-- Вы, ребятишки, валяйте домой. Скажите Кейт, что я принесу жаркое. Я иду следом за вами, -- говорил он.
Жаркое он действительно покупал, но потом заходил в салон Альфа Гайгера и выпивал хороший стаканчик виски. Теперь не придется беспокоиться от того, что дыхание будет отдавать водкой.
Из этого не надо будет выводить заключения, будто жена его хоть раз словом обмолвилась, когда Том выпивал рюмочку. Но вы ведь знаете психологию женатого мужчины.
-- О, привет, Смит! Как поживает ваш старый ревматизм? Вас не было на последнем концерте нашего оркестра? Жаль, -- надо бы вам послушать этот новый галоп. Чудо, я вам говорю! Уайт исполняет свое соло на тромбоне прямо-таки артистически.
Уилл и Фред в это время прошли Главную улицу. Тогда Уилл вынимает маленькую трубочку с изогнутым мундштуком и закуривает.
-- Бьюсь об заклад, -- говорит он брату, -- что я мог бы сам, без чьей-либо помощи, оклеить квартиру, если бы мне представился случай.
Теперь, когда возле него нет отца, который злит его отсутствием достоинства, Уилл чувствует себя счастливым. Опять-таки иметь возможность курить, не опасаясь чьего либо вмешательства, тоже кой-чего стоит. Раньше, когда мать была жива, она имела обыкновение его целовать, и потому, когда работники возвращались домой, приходилось быть осторожным с курением.
Теперь другое дело. Он стал мужчиной, и на нем уже покоилась ответственность мужчины.
-- Неужели тебя нисколько не тошнит? -- с уважением в голосе спрашивает Фред.
-- О, нет! -- презрительно отвечает Фреду Уилл.
Новая катастрофа в семье Уилла произошла в последних числах августа, как раз в то время, когда предстоял осенний сезон и перспективы были самые благоприятные.
Мистер А. П. Ригли, ювелир, только что построил новый дом и овин на ферме, которую он приобрел за год до этого.
Ферма находилась в одной миле от города.
Здесь предстояла работа, которая обеспечила бы семью Эпплтонов. Том получил такие инструкции: три слоя краски на стены дома и два слоя -- на овин; мальчики будут работать с ним в качестве помощников и получают определенное жалованье.
А при мысли о том, сколько работы предстояло еще внутри дома, у Тома слюнки текли. Он не переставал говорить об этом. Вечером он усаживался на стуле впереди дома и, заполучив кого-нибудь из соседей, начинал говорить все о том же.
Терминология малярного искусства так и лилась из его уст.
Двери и полки будут выкрашены под дуб, главный вход -- под липу, а другие места -- под орех.
Во всем городе не было маляра, который умел бы так искусно воспроизводить узоры дерева, как он, Том Эпплтон. Только покажите ему образец или объясните ему, даже показывать не надо. Скажите, что вы хотите, и этого достаточно.
Конечно, мастеру нужны инструменты. Но дайте ему все, что требуется для работы, а потом уже можете оставить все на его ответственность.
Еще бы, черт возьми!
Избрав Тома для этой работы, мистер А. П. Ригли, ювелир, показал себя человеком, который знает, что делает.
Что касается материальной стороны вопроса, то каждый член семьи понимал, что работа у Ригли означала обеспеченную зиму. Тут не приходилось ломать голову, как над контрактовой работой. Ригли платил за всю работу поденно, и мальчики тоже получали определенную плату.
Можно было рассчитывать на новые костюмы для мальчиков, на новое платье и, возможно, на новую шляпу для Кейт. Хватит на ренту за квартиру за всю зиму и на запас картошки в погребе. Воистину, в этой работе заключалось спокойствие за завтрашний день.
Часто вечером Том выбирал инструменты и разглядывал их. Кисти раскладывались на кухонный стол, и дети собирались вокруг.
На обязанности Фреда лежало смотреть за тем, чтобы все кисти содержались в чистоте. Том брал их в руки одну за другой, сперва пробовал щетину, а потом проводил взад и вперед по ладони.
-- Это верблюжий волос, -- говорил он и, взяв в руки кисть с тонкой, мягкой щетиной, передавал ее Уиллу. -- Я заплатил за нее четыре с лишним доллара.
Уилл тоже проводил кистью взад и вперед по ладони, точь-в-точь как делал отец, а потом ее брала в руки Кейт и повторяла тот же жест.
-- Она такая же мягкая, как спинка у кошки! -- говорила она.
Уилл находил это сравнение глупым. Он с нетерпением ждал того дня, когда у него будут свои кисти, мазки, лестницы и горшочки с красками и с клейстером, и он сумеет показывать их другим и употреблять при этом те словечки, которым он научился от отца. Уилл был уже знаком со всеми терминами своего ремесла -- ведь он не то что какой-нибудь молокосос, которому изредка приходится малевать забор.
В роковой вечер катастрофы несколько человек собралось устроить неожиданное "нашествие" на мистера и мистрис Бардшер, которые жили напротив семьи Эпплтон -- как раз через дорогу.
Туг был превосходный шанс для Тома. Уж он никогда не преминет принять участия в таком деле.
-- Послушайте, ребята. Мы это устроим с треском. После ужина они будут сидеть дома -- миссис Бардшер займется мытьем посуды, а мистер Бардшер в одних чулках усядется в кресло и закурит. Конечно, они никого ждать не будут. А мы разукрасимся по-праздничному, проскользнем в сени и испустим "боевой клич". А я еще принесу свой корнет и возьму самую высокую ноту.
Я ясно представляю себе, как мистер Бардшер вскакивает -- он подумает, что это банда мальчишек дурачит его, -- и кричит: "что за дьявольщина!"
Вы принесите бутерброды, а я приготовлю кофе у себя дома и принесу в двух больших котелках.
В доме Эпплтонов царило страшное возбуждение. Том, Уилл и Фред работали в трех милях от города, где красили овин; но в четыре часа пополудни они пошабашили и уговорили сына фермера отвезти их в город.
Том помылся в сарае в баке с водой, побрился и разоделся по-воскресному. В этом наряде он еще больше, чем когда-либо, выглядел юношей.
Было решено, что в шесть часов с ужином будет покончено. Но Том не осмеливался выйти из дому, пока не стемнеет. Бардшеры могли заприметить его в праздничном одеянии и заподозрить кое-что. Дело в том, что сегодня была годовщина свадьбы Бардшеров, и друзья решили отпраздновать ее без приглашения.
Том поминутно подбегал к окну и глядел на дом Бардшеров.
-- Ах, какой ты мальчик! -- смеялась Кейт.
Она иногда говорила с ним этим тоном, и в таких случаях он уходил наверх, доставал корнет-а-пистон и начинал наигрывать на нем так тихо, что его не слышно было даже внизу.
Когда он тихо играл, то нельзя было угадать, что он скверно играет, как это случалось, когда духовой оркестр Бидвелля проходил по главной улице и Тому приходилось в каком-нибудь месте играть соло.
Когда Кейт смеялась над ним, он испытывал такое чувство, как будто его жена была жива. В ее глазах был тот же саркастический блеск. Он уходил наверх и там задумывался.
Том впервые принимал участие в увеселениях с тех пор, как умерла его жена; возможно, найдутся люди, которые скажут, что он мог бы обождать и посидеть дома еще некоторое время.
Во время бритья он порезал подбородок, и выступила кровь. Он сошел вниз и, глядясь в зеркало над раковиной, прикладывал к порезу мокрый конец полотенца.
Уилл и Фред не спускали с него глаз.
Уилл думал об одном -- и возможно, что Кейт думала о том же.
Окажутся ли у Бардшеров и более пожилые гости?
В таких случаях обязательно приглашают вдовушек -- для равновесия, так сказать.
Кейт было двадцать лет, и у нее не было ни малейшего желания, чтобы кто-нибудь вмешивался в ее кухню.
Хорошо, если бы Том не вздумал заводить речи о детях, лишенных ласки матери. Даже Фред был с этим согласен.
В семье нарастала волна озлобления против Тома. Такая волна, которая не производит шума и медленно забирается далеко на берег.
"В таких случаях не обходится без вдовушек, а домой гости расходятся парочками".
Одна и та же картина рисовалась и Уиллу, и Кейт.
Дети представили себе в своем воображении, как поздней ночью они выглядывают из окон своего дома и видят, что гости Бардшеров начинают расходиться. Билл Бардшер стоит на улице, придерживая выходную дверь. Ему все-таки удалось ускользнуть на минутку, чтобы переодеться.
Вот появляются парочки. Тут и эта вдовушка, миссис Чайльдерз. Она уже двух мужей похоронила и теперь живет довольно далеко от Бардшеров.
-- Как это женщина ее лет может вести себя так глупо? Сатанинское наваждение! Как это женщина, схоронив двух мужей, может все еще оставаться молодой и красивой? Хотя многие говорят про нее, что еще при жизни второго мужа...
-- Правда это или нет, но почему она так ребячески глупо ведет себя?
Вот она повернулась лицом к свету и говорит на прощание одному господину: "До свидания, милое создание, целоваться некогда".
А потом происходит то, что можно ожидать от отца, в котором нет ни капли собственного достоинства.
И вот этот старый дурак, Том Эпплтон, как мальчишка, выскакивает из дома Бардшеров и подлетает прямиком к миссис Чайльдерз.
-- Разрешите проводить вас домой? -- говорит он, между тем как все окружающие лукаво улыбаются. Кровь стынет в жилах, когда подумаешь об этом!
* * *
-- Ну-с, теперь наливай кофе в котелки. Ребята скоро покажутся на улице.
Том снова забегал по дому, прервав мысли домочадцев.
Вот что случилось потом.
Когда наступил мрак и все участники набега на Бардшеров собрались перед домом Эпплтонов, Тому вдруг пришло в голову понести свой корнет-а-пистон одновременно с двумя большими котелками кофе.
Почему он не оставил кофе с тем, чтобы захватить его после?
Толпа стояла в темноте, и, как всегда, от поры до времени слышалось заглушенное хихиканье. И вдруг Том просунул голову в дверь и крикнул: "Вперед!"
Не иначе как Том совсем взбесился. Он бросился очертя голову назад в кухню, схватил корнет-а-пистон и, повесив на него два котелка с кипящим кофе, кинулся к выходу. Конечно, он в темноте споткнулся и вылил весь кипящий кофе на себя.
Это было что-то ужасное. Том лежал, корчась от страшной боли, и кричал.
Поднялось смятение!
Люди бегали вокруг него в полумраке и прыгали как одержимые. Они не понимали, в чем дело. Наверное, новый трюк этого взбалмошного Тома. Ведь он всегда мастер придумывать всевозможные штуки!
-- Надо было вам видеть, как Том однажды подражал Джоу Дугласу, когда тот садится на толстую ветвь и начинает ее пилить, и выражение его лица, когда ветка начинает трещать. Умора, я вам говорю! Мы так смеялись, глядя на него, что у нас бока разболелись!
Но, боже, что это значит? Неужели это не было шуткой?
Кейт Эпплтон с плачем пытается сорвать с отца одежду.
А Уилл Эпплтон расталкивает окружающих и подбегает к отцу.
-- Что тут случилось? Боже! Бегите за доктором! Ведь он обжегся, он страшно обжегся!
* * *
В начале октября Уилл Эпплтон сидел в вагоне для курящих поезда, курсировавшего между Кливлендом и Буффало.
Он направлялся в Эри, штат Пенсильвания. Он сел на пассажирский поезд в Аштабуле, в штате Огайо. Почему он направлялся именно в Эри, он и сам не мог бы объяснить. Факт тот, что он направлялся туда в надежде получить работу на фабрике или в доках. Может быть, он совершенно случайно остановился на этом выборе; Эри далеко не был таким большим городом, как Кливленд, Буффало, Толедо, Чикаго или любой из тех крупных центров, куда люди едут в поисках работы.
В Аштабуле, где Уилл пересел в пассажирский поезд, он вошел в вагон и сел рядом с маленьким старичком.
Одежда на Уилле промокла и топорщилась, а волосы, брови и уши почернели от угольной пыли.
В нем кипела злоба против его родного города, Бидвелля.
"Черт его возьми -- никакой работы не найдешь там зимою!"
После катастрофы с отцом, которая расстроила все планы семьи, ему удалось получить кой-какую работу на фермах. Одно время он жал пшеницу, а потом кукурузу.
Все шло гладко. Он получал доллар в день и харчи, а так как он работал все время в нанковых брюках, то выходной костюм не изнашивался и не портился. Но потом наступило время, когда нельзя было заработать ни одного цента в Бидвелле, а ожоги на теле отца были очень глубоки, и можно было ожидать, что он еще месяцами будет лежать.
Однажды, вернувшись домой после бесплодных поисков работы на фермах, Уилл принял определенное решение и сказал об этом Кейт. Хотя вначале он не думал, что это будет так скоро, и рассчитывал отправиться недели через две.
Теперь он наденет воскресное платье, пойдет в город и окликнет кого-нибудь:
-- Привет, Гарри! Что ты собираешься делать зимою? Я собираюсь съездить в Эри, в штат Пенсильвания. Мне предлагают там место на фабрике. Ну, до свидания, -- на случай, если больше не увидимся.
Но Кейт, видимо, не соображала хорошенько, что он уходит из дому; она как бы спешила даже выпроводить его. Не стыдно ли? Она могла бы выказать немного сочувствия. Впрочем, о Кейт нельзя дурного слова сказать, она, несомненно, была сильно озабочена.
Когда он сказал ей о своей намерении, она только ответила:
-- Да, по моему, это лучшее, что ты мог бы сделать.
И тотчас же пошла менять повязки на спине и на ногах отца.
Том Эпплтон сидел в гостиной в качалке, обложенный подушками.
Уилл пошел к себе наверх и уложил свои вещи в узелок -- нанковые панталоны с курткой, белье и прочее. Затем он сошел вниз и отправился прогуляться.
Он вышел на дорогу, которая вела за город, и остановился на мосту. Вблизи этого моста он часто купался вместе с другими ребятишками.
Внезапно в его мозгу пронеслась мысль.
В ювелирном магазине Поси работал один молодой парень; он часто являлся по воскресным вечерам к Эпплтонам и уходил гулять с Кейт.
"Неужели Кейт собирается замуж?"
Если так, то его уход из дому может означать -- навсегда! Он раньше не подумал об этом. А теперь вдруг весь мир, лежавший за пределами Бидвелля, начал казаться холодным и страшным; слезы наполнили глаза, но ему удалось побороть душившие рыдания. Только на одно мгновение его рот как-то странно открылся и закрылся, точно у рыбы, вынутой из воды.
Когда он вернулся домой к ужину, обстоятельства несколько изменились к лучшему.
Во-первых, Кейт перевязала узел, который он оставил на стуле в кухне, и положила туда целый ряд мелочей, им забытых.
А потом его позвали к отцу в гостиную.
-- Ты не должен огорчаться, Уилли. Каждый молодой человек должен хоть раз поискать счастья в свете. Я сам сделал то же, когда был в твоем возрасте, -- сказал Том несколько торжественно.
Кейт подала ужин на стол. Был пирог с яблоками. Возможно, что Эпплтонам следовало бы пока что воздержаться от такой роскоши. Но Уилл понимал, что Кейт испекла пирог после того, как узнала о его уходе. Съев два больших куска, он почувствовал себя лучше.
И не успел он оглянуться, как было уже около десяти часов. Уилл должен был поспеть на железную дорогу, чтобы вскочить в товарный поезд, который шел в Кливленд в десять вечера. Пора идти!
Фред уже ушел спать, а отец дремал в креслах. Уилл взял узел в руки; Кейт тоже надела шляпу.
-- Я тебя провожу, -- сказала она.
Они молча прошли несколько улиц и дошли до складов Вейла, где Уилл должен был ждать, пока пройдет товарный поезд.
Позднее, вспоминая об этом прощальном вечере, Уилл радовался тому, что, будучи на три года моложе сестры, он все же был выше ее.
Как глубоко врезалось в память все, что произошло потом.
Поезд подошел, и Уилл забрался в пустой вагон из-под угля и запрятался в угол. Когда поезд останавливался где-нибудь, он боялся, что его вагон вдруг отцепят и отведут на запасный путь. Кондуктора проходили мимо вагона, перекликаясь между собой, и их фонари набрасывали белые пятна на окружающий мрак.
"Какое черное небо", -- подумал Уилл.
Вскоре пошел дождь.
"Костюм будет в ужасном виде... Не мог же я так ни с того, ни с сего спросить сестру, собирается ли она замуж... Если Кейт выйдет замуж, то отец тоже женится..." Что Кейт, молодая девушка двадцати лет, выйдет замуж, это было в порядке вещей; но чтобы человек за сорок думал о женитьбе -- о, дьявол! Почему в нем нет ни капли собственного достоинства, в этом Томе Эпплтоне? Хотя, в конце концов, Фред еще ребенок, и, может быть, это будет хорошо для него -- иметь мать!..
Всю ночь напролет в вагоне Уилл думал о браке -- случайные мысли, которые являлись и исчезали, как птицы в кустах. В общем, как проблема отношений между мужчиной и женщиной, это его еще не трогало -- не особенно, во всяком случае.
Но вопрос о родном доме, -- это совсем другое дело. Дом -- это то, что всегда оставалось за человеком, куда бы он ни пошел. Наймешься на неделю на ферму, спишь в чужой комнате, но в мозгу все-таки мелькает твой собственный дом, дом Эпплтонов. Вот Кейт -- она только что пришла из города и поднимается наверх к себе. А вот Том Эпплтон -- он с чем-то возится на кухне. Он любит что-нибудь съесть перед сном; но вот и он поднимается наверх в свою комнату. Том любит покурить перед сном, а иногда он достает свой корнет-а-пистон и берет несколько тихих, скорбных ноток.
Приехав в Кливленд, Уилл оставил товарный поезд и пересек город в трамвае. Был тот час, когда рабочие направляются на фабрики, и никто не обратил внимания на Уилла. Его одежда была примята и измазана, но и они не лучше его были одеты. Рабочие сидели молча и глядели на пол вагона или в окна. Трамвай все время проходил по улицам, вдоль которых непрерывно тянулись фабрики.
Уиллу повезло, и он как раз попал на другой товарный поезд, отходивший в восемь утра. Но, доехав до Аштабулы, Уилл передумал и решил пересесть в пассажирский поезд. Если он собирается оставаться в Эри, то уже лучше заплатить за билет и приехать как подобает порядочному джентльмену.
Сидя в курящем вагоне, он далеко не чувствовал себя джентльменом. Угольная пыль забралась в волосы, а дождь размазал ее по всему лицу джентльмена полосами. Костюм был сильно загажен и нуждался в хорошей чистке, а узелок с рабочим костюмом и бельем, на котором газетная оболочка разлезлась, имел печальный вид.
Снаружи в окно виднелось серое небо, и не было сомнения, что ночь будет свежая. Возможно, что разразится холодный дождь.
Одна страшная общая черта чувствовалась во всех городах, мимо которых проходил поезд, -- все дома выглядели холодными и отталкивающими.
"Будь они прокляты!"
В Бидвелле, до того, как его отец обжегся благодаря своим дурацким шуткам, все дома казались уютными.
Когда вечером, бывало, Уилл проходил, насвистывая, по улицам, он видел теплый свет в окнах домов.
Он знал, что в этом доме живет Джон Уайетт, извозчик. У его жены бородавка на шее. А в той старой конюшне доктор Мосгрейв держит свою старую, сивую, костлявую кобылу; выглядит она как сатана, но бегает тоже как дьявол!
Уилл заерзал на своем сиденье и повернулся лицом к соседу. Старичок был почти такой же маленький, как Фред. Он был забавно одет -- коричневые брюки и серый пиджак в клетку. У его ног лежал кожаный футляр.
Еще задолго до того, как старичок начал говорить, Уилл знал, что произойдет.
Не было сомнения, что такой человек должен играть на корнет-а-пистоне. Он был стар, но в нем не было чувства собственного достоинства.
Уиллу пришла на память картинка -- его отец проходит с оркестром по главной улице Бидвелля... Праздничный торжественный день, скажем, Четвертое июля [
День провозглашения независимости Соединенных Штатов
] -- весь город стоит рядами по обеим сторонам улицы, и вот идет Том Эпплтон и играет вовсю на своем корнете...
Неужели не всем было очевидно, что он скверно играет? Или у взрослых существует уговор не смеяться друг над другом?
Несмотря на незавидное положение, Уилл не мог сдержать улыбки.
Его маленький сосед тоже улыбнулся.
-- М-да, -- начал он без всяких предисловий и сразу нырнул в свою повесть о горьком житье. -- Молодой человек, должен вам сказать, что я нахожусь в очень тяжелом положении.
При этом старичок сделал попытку рассмеяться над собственными словами, но едва ли это ему удалось. Его губы дрожали.
-- Я вынужден вернуться домой, поджав хвост, как побитый пес, -- отрывисто добавил он.
Он боролся между двумя желаниями.
Ему попался молодой спутник в поезде, как раз тогда, когда душа жаждала сочувственного слушателя. Чтобы завоевать расположение спутника в вагоне, нужно только развеселить его.
Вы встречаетесь с незнакомым человеком в поезде и говорите:
-- Между прочим, я слышал свеженький анекдотец на днях -- вы, вероятно, еще не слыхали.
И, не дожидаясь ответа, вы продолжаете:
-- Один золотоискатель из Аляски, уже много лет не видевший ни одной женщины...
Начало сделано, а потом, несколько спустя, можно заговорить о том, что вас мучает.
Но старик хотел без отлагательств приступить к своей повести. Он начал говорить, и из уст его лились скорбные слова, а глаза все время улыбались особенной улыбкой, которая вызывала сочувствие.
Глаза словно хотели сказать:
-- Если вам неприятно слушать то, что я говорю, или если я вам надоел, молодой человек, не обращайте на меня ни малейшего внимания. Я, в общем, довольно веселый человек, хотя пользы от меня нет никакой.
Эти глаза были бледно-голубые и водянистые. Странно было даже их видеть на лице старого человека. Их место было в голове заблудившегося пса.
И тогда они говорили бы:
-- Вы напрасно, молодой человек, собираетесь дать мне пинка. Если уж вы не можете мне дать чего-нибудь поесть, то хоть почешите мне голову. Покажите, по меньшей мере, что вы не замышляете против меня ничего дурного. Я достаточно пинков получил уже в жизни.
К своему удивлению, Уилл вдруг обнаружил, что он сочувственно улыбается старичку. Несомненно, в этом человеке было что-то напоминавшее побитую собаку, и Уиилу доставило удовольствие то, что он сразу нашел правильное определение для него.
"Человек, который глядит на вещи такими глазами, пожалуй, уживется в мире сем", -- подумал он.
Его мысли вернулись к Бидвеллю. Там жила одинокая женщина, у которой была лохматая овчарка. Каждым летом эта женщина принимала решение остричь собаку, но в последнюю минуту, уже начав затеянное дело, она передумывала.
Возьмет длинные ножницы, крепко зажмет в руке и начинает стричь бока собаки. Ее рука всегда дрожала при э