# Божья сила

Шервуд Андерсон

The Strength of God.

Перевод Петра Охрименко (1924).

## Шервуд Андерсон. Божья сила


Преподобный Кертис Хартмен был пастором пресвитерианской церкви в Уайнсбурге и находился на этом посту уже десять лет. Ему было сорок лет, и по своей натуре он был очень молчалив и замкнут. Говорить проповедь, стоя на кафедре перед прихожанами, было для него всегда тяжелой обязанностью, и от среды до субботы он ни о чем больше не думал, как о тех двух проповедях, которые должен был произнести в воскресенье. Утром воскресного дня он отправлялся в комнатку внутри церковной колокольни, называвшуюся "кабинетом", и там молился. В его молитвах постоянно преобладала одна нота,

-- Пошли мне, господи, силу и мужество для служения тебе! -- молил он, опускаясь на колени на голом полу и склоняя голову перед предстоявшей ему задачей.

Пастор Хартмен был высокий мужчина с каштановой бородой. Его жена, полная нервная женщина, была дочерью фабриканта белья из Кливленда, штата Огайо. Пастора в городе уважали. Церковные попечители любили его за скромность и простоту, а миссис Уайт, жена банкира, считала его очень образованным и благовоспитанным.

Пресвитерианская община держалась несколько в стороне от других религиозных общин Уайнсбурга. Ее церковь была больше и внушительнее других, и ее пастор оплачивался лучше. У него был даже собственный выезд, и летними вечерами он иногда катался по городу с женой. Он проезжал вдоль Мейн-стрит и по Баки-стрит, степенно кланяясь встречным, в то время как жена, преисполненная тайной гордости, поглядывала на него уголком глаза, беспокоясь, как бы не испугалась и не понесла лошадь.

Много лет после приезда Кертиса Хартмена в Уайнсбург все складывалось для него хорошо. Он был не из тех, кто мог бы зажечь пламя энтузиазма среди своих молящихся, зато у него не было я врагов. К своему призванию он относился очень серьезно и временами подолгу томился угрызениями совести при мысли, что не находит в себе силы пойти провозглашать слово божие на всех углах и перекрестках города. Он сомневался, горит ли в нем вправду божественный огонь, и мечтал о том часе, когда сильная, сладостная волна, подобно урагану, наполнит мощью его голос и душу и люди затрепещут, видя, как в нем является дух божий. "Нет, я сухая ветвь, и этого со мной не случится, -- печально размышлял Кертис, и смиренная улыбка озаряла его лицо. -- А все-таки я тружусь не так уж плохо!" -- философски добавлял он.

Комната на колокольне, где по утрам в воскресенье пастор молился об укреплении а нем божественной силы, имела лишь одно окно. Оно было высокое и узкое, и створка его открывалась наружу на петлях, подобно двери. Из его мелких разноцветных стекол в свинцовом переплете составлялось изображение Христа, чья рука покоилась на голове ребенка.

В летнюю пору, в одно из воскресений, когда пастор сидел в этой комнатке у письменного стола перед раскрытой библией и разбросанными по столу листками бумаги с текстом проповеди, он с возмущением увидел, что в верхнем этаже соседнего дома в постели лежит женщина, читает книгу и курит папиросу. Кертис Хартмен на цыпочках подошел к окну и осторожно закрыл его. Он с ужасом думал о том, что женщина курила, и содрогался при мысли, что его глаза, едва оторвавшись от священной книги, узрели голые плечи и белую шею женщины. Взбудораженный этими мыслями, он сошел с колокольни и, поднявшись на кафедру, произнес длинную проповедь, ни разу не подумав о своем голосе или жестах. Проповедь привлекла большое внимание, так как отличалась особой силой и ясностью. "Хотелось бы мне знать, слушает ли и она и падают ли мои слова ей в душу", -- думал Кертис Хартмен, и в нем рождалась надежда, что в будущих проповедях он скажет такие слова, которые тронут и пробудят эту женщину, вероятно далеко зашедшую по пути тайных пороков.

В доме, который находился рядом с пресвитерианской церковью и в окно которого пастор увидел то, что его так сильно взволновало, жили две женщины -- вдова Элизабет Свифт, строгая седая женщина, имевшая деньги в Уайнсбургском Национальном банке, и ее дочь Кэт Свифт, школьная учительница. Учительнице, обладавшей изящной, привлекательной фигурой, было тридцать лет. Друзей у нее почти не было, и о ней говорили, что у нее "острый язык". Кертис Хартмен припоминал, что она ездила в Европу и два года прожила в Нью-Йорке. "В конце концов, ее курение, может быть, ничего и не значит", -- подумал он. Он также начал вспоминать, как в студенческие годы изредка читал романы и повести и как порядочные, хотя и несколько суетные, женщины курили на страницах одной из книг, попавших ему в руки.

С необычайной энергией работал он над проповедями в течение всей недели и в жажде достигнуть слуха и души новой прихожанки забывал о своем смущении на кафедре и о необходимости воскресной молитвы в "кабинете" на колокольне.

Пастор Хартмен вообще мало знал женщин. Он был сыном каретника из Манси, штата Индиана, и в студенческие годы содержал себя своим трудом. Дочь фабриканта белья в эти годы жила в одной квартире с ним, и он женился на ней после долгого формального ухаживания -- ухаживания главным образом со стороны самой девушки. В день свадьбы фабрикант подарил своей дочери пять тысяч долларов и, по крайней мере, вдвое больше обещал оставить ей по завещанию. Пастор считал себя счастливцем в браке и никогда не позволял себе думать о других женщинах. Он не хотел, думать о других женщинах. Он хотел лишь спокойно и преданно служить господу.

В душе пастора началась борьба. Вначале он желал лишь овладеть вниманием Кэт Свифт и своими проповедями проникнуть в ее душу, теперь ему хотелось снова взглянуть на белую фигуру девушки, спокойно лежащей в постели. Раз в воскресное утро, рано проснувшись из-за обуревавших его мыслей, он встал и отправился бродить по улицам. Пройдя по Мейн-стрит почти до старого дома Ричмондов, он остановился, поднял с земли камень и поспешил в свой кабинет на колокольне. Камнем он отбил уголок стекла в окне, затем, заперев дверь, сел у стола перед открытой библией и стал ждать. Когда за окном комнаты Кэт Свифт поднялась штора, он сквозь выбитую в стекле дыру увидел постель, но девушки там не оказалось. Она тоже встала рано и ушла на прогулку, а штора была поднята рукой ее матери, Элизабет Свифт.

Пастор чуть не заплакал от радости, что так легко освободился от плотского соблазна, и, воссылая благодарение богу, пошел домой. К несчастью, он забыл заделать дыру в окне, которая приходилась как раз в том месте, где была голая пятка мальчика, застывшего в неподвижности и восторженными глазами взиравшего на Христа.

В то воскресное утро Кертис Хартмен забыл свою проповедь дома. Он повел с прихожанами беседу и в этой беседе заявил об ошибочности мнения, будто пастор -- это особенный человек, который должен вести безупречную жизнь.

-- По собственному опыту я знаю, что мы, слуги божьи, подвержены тем же соблазнам, которые осаждают и вас, -- изрек он. -- Я сам подвергся искушению и не устоял. Только рука божья отвела искушение от меня. И как бог спас меня, так спасет и вас. Не отчаивайтесь! В минуту греха возводите свои взоры к небесам и всегда обретете спасение.

Пастор решительно выбросил из головы мысль о женщине в постели и почему-то начал оказывать особое внимание своей супруге. Как-то вечером, когда они катались вдвоем, он свернул с Баки-стрит и на холме Госпел-хилл, по ту сторону пруда, в темноте обнял свою жену Сару за талию. По утрам дома, прежде чем уйти после завтрака в свой рабочий кабинет, он, встав из-за стола, целовал жену в щеку. Когда у него являлась мысль о Кэт Свифт, он улыбался и возводил очи к небесам. "Заступись за меня, боже,- бормотал он, -- не допусти меня сбиться с узкой стези, да исполнится воля твоя".

Но тут в душе бородатого пастора началась настоящая борьба. Случайно он открыл, что Кэт Свифт имела обыкновение по вечерам читать, лежа в постели. На столе возле кровати стояла лампа, и свет падал на обнаженные белые плечи и шею Кэт. В тот день, когда пастор сделал это открытие, он просидел за столом в своем кабинете с девяти вечера до начала двенадцатого, а когда свет в окне погас, сошел с колокольни, спотыкаясь, и часа два с молитвой на устах бродил по улицам. У него не было желания целовать шею и плечи Кэт Свифт, он не позволял себе даже думать об этом. Он сам не знал, чего хочет. "Я -- чадо божье, и господь должен спасти меня от меня самого!" -- восклицал он, бродя под деревьями по темным улицам. Остановившись, он поднял глаза к небу, по которому быстро проносились облака. Он начал беседовать с богом запросто, тепло: "Прошу тебя, всевышний, не покидай меня. Пошли мне силы, чтобы я завтра же заделал дыру в окне. Направь мой взор опять к небесам. Не оставляй меня, твоего слугу, в минуту испытания".

Взад и вперед по тихим улицам бродил пастор, и многие дни и недели душа его не знала покоя. Он не мог постигнуть ни своей слабости перед искушением, ни ее причины. Он начал даже роптать на бога, говоря, что всегда старался идти путем праведным и никогда не помышлял о греховном. "В молодости и за всю свою жизнь здесь я только смиренно выполнял свой долг, -- говорил он. -- Откуда же это искушение? В чем я провинился, что ты возложил на меня такое бремя?"

Трижды за осень и зиму Кертис Хартмен прокрадывался из своего дома на колокольню и, сидя в темноте, смотрел на лежавшую в постели Кэт Свифт, а затем бродил по улицам и молился. Он не мог понять самого себя. Иногда целыми неделями он совсем не думал об учительнице и уверял себя, что преодолел плотское желание глядеть на ее тело. И вдруг происходил срыв. Сидя у себя дома и упорно трудясь над составлением очередной проповеди, пастор начинал волноваться, вставал из-за стола в принимался шагать по комнате.

"Пойду погуляю по улицам", -- говорил" он себе в таких случаях и, даже отпирая церковную дверь, не верил в истинную цель своего прихода. "Я не стану заделывать дыру в окне, но приучу себя являться сюда вечером и сидеть, не глядя на эту женщину, не поднимая глаз на нее. Я не могу допустить, чтобы соблазн одержал надо мной верх. Господь послал мне это искушение, чтобы испытать мою душу, но я выберусь из мрака к свету и правде".

Раз ночью, в январе, когда стояли сильные морозы и снег толстым слоем покрывал улицы Уайнсбурга, Кертис Хартмен в последний раз посетил свой

кабинет на колокольне. Когда он вышел из дому, было начало десятого, и он так спешил, что даже забыл надеть калоши, На Мейн-стрит, кроме ночного сторожа Хопа Хиггинса, не было ни души, и во всем городке не спали только этот сторож да юноша Джордж Уиллард, который сидел в редакции "Уайнсбургского орла" и пытался сочинить рассказ. Пастор направился по улице к церкви, пробиваясь сквозь сугробы, и принял решение, что больше не станет бороться с грехом.

-- Я буду смотреть на женщину и думать о том, как хорошо было бы целовать ее плечи, и вообще буду думать о чем захочу, -- с горечью произнес он, и слезы выступили у него на глазах. Он начал размышлять о том, что откажется от духовного звания и отыщет для себя в жизни иной путь. -- Уеду в какой-нибудь большой город и наймусь коммерческими делами, -- шептал он.- Если моя натура такова, что я не могу противостоять греху, я просто предамся ему. По крайней мере, не буду лицемером, ибо больше не стану проповедовать слово божие, думая в то же время о плечах и шее женщины, которая мне не принадлежит.

В ту январскую ночь в кабинете на колокольне было ужасно холодно, и, войдя туда, Кертис Хартмен сразу понял, что простудится, если сейчас же не уйдет. Ноги у него промокли, когда он брел по снегу, а в комнате не было печки. Кэт Свифт пока не было видно. С мрачной решимостью он опустился в кресло и стал ждать. Сидя в кресле и вцепившись рукой в край письменного стола, где лежала библия, пастор напряженно вглядывался во тьму, преисполненный самых мрачных мыслей.

Он вспомнил о жене, и на минуту у него вспыхнула ненависть к ней. "Она всегда стыдилась проявлять страсть, она обманула меня! -- подумал, он. -- Мужчина имеет право ожидать от женщины пылкости и красоты. Он не должен забывать о животной стороне своей природы. А во мне, к тому же, еще есть что-то от древнего грека. Я откажусь от жены и буду добиваться любви других женщин. Я не дам покоя этой учительнице. Буду домогаться ее на глазах у всех, и раз я наделен плотскими вожделениями, я и буду жить ради вожделений".

Обезумевший человек дрожал с головы до ног, и не только от холода, но и от происходившей в нем борьбы. Проходили часы, и его начал трясти озноб. В горле появилась боль, зубы стучали. Ноги пастора оледенели. И все-таки он не сдавался. "Я увижу эту женщину и предамся таким мыслям, на какие никогда не осмеливался",- говорил он себе, ухватившись за угол стола.

Кертис Хартмен чуть не умер от простуды после той ночи ожидания на колокольне, и в том, что тогда случилось, он усмотрел предначертанный для него путь. В другие вечера, ожидая здесь, он мог видеть через небольшую дыру в стекле только ту часть комнаты учительницы, где стояла кровать. Он сидел в темноте и ждал, пока женщина в ночном одеянии не появится у себя на кровати. Зажегши свет, она располагалась на подушках и начинала читать. Иногда выкуривала папиросу. Ему были видны только ее голые плечи и шея.

В ту январскую ночь, когда пастор чуть не умер от холода и когда он раза два или три уже уплывал в страну диких видений, откуда только напряжением воли опять возвращался к сознанию, Кэт Свифт наконец появилась.

В комнате, за которой наблюдал пастор, показался свет, и Кертис Хартмен впился глазами в пустую постель. И вдруг на эту постель упала голая женщина. Уткнувшись лицом в подушки, она плакала и колотила кулаками по простыне. Наконец, с последним взрывом рыданий, она приподнялась и на глазах у того, кто ждал, чтобы поглядеть на нее и предаться соблазнительным мыслям, грешная женщина начала молиться. При свете лампы ее фигура, гибкая и сильная, напоминала фигуру мальчика, стоявшего перед Христом, на разноцветном окне.

Кертис Хартмен не помнил, как сошел с колокольни. Вскрикнув, он вскочил, толкнув тяжелый письменный стол. Библия соскользнула на пол, нарушив своим падением тишину ночи. Когда свет в комнате Кэт Свифт погас, пастор, шатаясь, спустился по лестнице и вышел на улицу. Быстро шагая, он вбежал в редакцию "Уайнсбургского орла". Здесь он застал Джорджа Уилларда, который ходил взад и вперед по комнате, поглощенный своей собственной борьбой. Кертис Хартмен заговорил с ним довольно бессвязно.

-- Пути господня неисповедимы, -- воскликнул он, ворвавшись в комнату и закрыв за собой дверь; он начал наступать на молодого человека, глаза его горели, голос звучал страстно.

-- Я обрел свет, -- закричал он. -- После десяти лет жизни в этом городе бог явил мне себя в теле женщины... -- Голос его упал, и теперь он говорил уже шепотом. -- Я не понимал. То, что я принимал за испытание моей души, было лишь подготовкой к новому и более прекрасному горению моего духа. Бог показал мне себя в лице учительницы Кэт Свифт, когда она нагая стояла на коленях в постели и молилась. Вы знаете Кэт Свифт? Сама, быть может, о том не ведая, она -- орудие господа, провозвестница истины.

Преподобный Кертис Харгмем повернулся и бросился вон из редакции. В дверях он остановился и, посмотрев вправо и влево вдоль пустынной улицы, опять повернулся к Джорджу Уилларду.

-- Я спасен! Не пугайтесь! -- Он показал молодому человеку окровавленный кулак. -- Я разбил стекло в окне! -- закричал он. -- Теперь придется вставлять новое. Божья сила снизошла на меня, и я выбил стекло кулаком!


------------------------------------------------------------------------------


Текст: Шервуд Андерсон. Рассказы. М: ГИХЛ, 1959. Перевод с английского под редакцией Д. М. Горфинкеля. Составление и вступительная статья Б. Л. Канделя.

Электронная версия: В. Есаулов, yes22vg@yandex.ru, сентябрь 2003 г.