Анценгрубер Людвиг
Ради науки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Im Dienste der Wissenschaft.
    Перевод Надежды Корелиной.
    Текст издания: журнал "Русская Мысль", кн. VI, 1898.

   

Ради науки.

   Тихо падалъ снѣгъ на маленькую деревушку. Однообразно, задумчиво спускались крупные хлопья на землю. Снѣгъ заглушалъ всякій звукъ; даже изъ кузницы не доносилось обычнаго гуда: прозвучитъ ударъ и точно оборвется; животныя пугливо жались въ теплыхъ хлѣвахъ. Люди съ веселыми лицами поглядывали въ окна: окружающее ихъ безмолвіе не было символомъ смерти; оно говорило только о покоѣ, настраивало душу, какъ мирная проповѣдь. Даже тѣ, кому приходилось перебираться черезъ улицу, не отряхивались отъ снѣгу, а оставляли его на шляпѣ, на рукавахъ, на карманахъ, точно онъ никогда не кололъ ихъ острыми иглами въ лицо и не знобилъ имъ уши.
   Тѣмъ пронзительнѣе раздался среди мертвой тишины рѣзкій шумъ въ крайней избѣ. Не трудно было различить три голоса: мужской, разражавшійся грубой бранью, женскій -- старческій, пискливо причитавшій, и среди нихъ звучный, чистый дѣвичій голосокъ:
   -- Отецъ, ради Бога, прости! Прости только на этотъ разъ! Никогда больше ничего не случится!
   -- Безстыдница,-- ворчалъ мужчина,-- лиха бѣда начать, а тамъ ужъ конца не будетъ; я это прекрасно знаю! Ищи себѣ подходящую нору! Въ другой разъ не допущу у себя въ домѣ такого безобразія. А теперь маршъ отсюда! Убирайся! Или хочешь, чтобы я еще разъ поучилъ тебя?
   -- Нѣтъ, нѣтъ, не надо, отецъ!-- пронзительно вскрикнула дѣвушка.-- Я уйду, если нужно, только не кричите на всю деревню. Я не могу передѣлать случившагося. По крайней мѣрѣ, не выталкивайте меня прямо на народъ! Мать, попроси за меня! Позвольте мнѣ пройти задворками!
   Старческій голосъ пробормоталъ нѣсколько невнятныхъ словъ, на что мужчина отвѣтилъ:
   -- Ладно, только убери ее съ глазъ долой, пока я за нее опять не принялся!
   Затѣмъ въ избѣ все стихло. На дворъ открылась дверь, червя нее вышла молодая дѣвушка въ сопровожденіи старухи.
   Женщина положила костлявую руку на круглое плечо дѣвушки.
   -- Старикъ такъ разозлился,-- зашептала она,-- что забылъ спросить, кто надѣлалъ тебѣ бѣду; скажи-ка мнѣ его имя и кто его родня? Можетъ быть, я дамъ тебѣ добрый совѣтъ, а если вступится отецъ, то можно будетъ иначе повернуть все дѣло. Ну-ка, кто онъ таковъ?
   -- Не спрашивай, матушка,-- возразила дочь, еще ниже опуская голову.-- Это ни къ чему не поведетъ; да и говорить-то стыдно!
   -- Что? Стыдно говорить съ родной матерью,-- съ женщиной, которая сама была молода? Скрытничай на здоровье!-- съ сердцемъ сказала старуха.-- Владѣй одна своимъ секретомъ, глупая дѣвчонка, и проваливай ко всѣмъ чертамъ!
   Не поруганная честь была причиной раздраженія старухи,-- главную роль играло неудовлетворенное любопытство.
   Обливаясь слезами, вышла дѣвушка за плетень и, спотыкаясь, пошла по занесенной снѣгомъ тропинкѣ. Дворовая собака, весело кружившаяся и игравшая въ снѣгу, очевидно считала настоящую погоду превосходной дли прогулки; не подозрѣвая, что принимаетъ участіе въ скитаніи безъ опредѣленной цѣли, она собралась провожать путницу.
   Однако въ дѣло вмѣшалась старуха.
   -- Домой, Штиріецъ!-- закричала она и толкнула собаку ногой.-- Хочешь водить съ негодной дружбу! Постой, вотъ я тебя, мерзкая тварь!
   "Штиріецъ" скроилъ глупѣйшую физіономію, насколько это доступно собакѣ. Извѣстно, что человѣкъ достигаетъ такого результата гораздо легче и проще. Однако, очевидно было, что животное не въ состояніи было понять измѣнившихся обстоятельствъ.
   Шесть лѣтъ водилъ онъ дружбу съ Евсевіей или "Себи"; послѣдней было одиннадцать лѣтъ, когда "Штиріецъ" впервые щеночкомъ появился на дворѣ крестьянина и съ тѣхъ поръ, въ счастіи и несчастіи, въ вёдро и въ непогоду, всюду сопровождалъ дѣвушку. Что же случилось? Почему долженъ онъ измѣнить обыкновенію? Хоть кого собьетъ съ толку такая непослѣдовательность!
   Пока старуха, ворча на собаку, входила въ домъ, дѣвушка побрела по снѣгу, съ трудомъ вытаскивая и переставляя ноги; она уходила изъ-подъ родительскаго крова, котораго до сихъ поръ не покидала ни на одинъ день; выброшенная на всѣ четыре стороны, безъ цѣли, безъ надежды, безъ утѣшительной перспективы возврата домой, она шла со смутнымъ страхомъ, что не переживетъ близкаго будущаго.
   Ну, и что-жъ? Пускай сердце, которое съ отчаянія такъ порывисто бьется въ груди, совсѣмъ остановится. Она пойдетъ, пока понесутъ ее ноги, потомъ ляжетъ на снѣгъ, закроетъ глаза и заснетъ навсегда. Огорчитъ ли это стариковъ? Или они равнодушно выслушаютъ на слѣдующій день извѣстіе, что Себи изъ Азенбрунна замерзла. Можетъ быть, они образумятся и будутъ лучше беречь сестрёнку, которая еще качается въ люлькѣ; можетъ быть не такъ строго обойдутся съ ней въ подобномъ случаѣ. Боже мой, развѣ можно предвидѣть, что случится съ бѣдняжкой! И своей судьбы не предусмотришь...
   Себи твердо держалась опредѣленнаго плана; она шла впередъ по протореннымъ и непротореннымъ дорожкамъ, сворачивая при встрѣчѣ съ людьми и не глядя въ глаза прохожимъ. Случалось, что встрѣчный мужикъ или парень крикнетъ ей: "Эй, куда идешь, молодка? Куда идешь, красавица?" Она упорно отвѣчала одно и то же: "Не знаю!" Прохожіе смѣялись отвѣту, считая его шуткой.
   Путешествіе по снѣгу быстро утомило дѣвушку; когда наступили сумерки, Себи, мертвенно-блѣдная, едва плелась по безлюдной мѣстности, съ трудомъ передвигая отказывавшіяся служить ноги. Стремленіе къ человѣческому жилью противорѣчью рѣшенію умереть; но это противорѣчіе, этотъ безсознательный протестъ молодой жизни противъ преждевременнаго конца, Себи старалась объяснить иначе: ей казалось, что умереть вблизи отъ людей -- пріятнѣе; пріятнѣе съ ранней зарей быть замѣченной кѣмъ-нибудь, чѣмъ лежать среди пустынной мѣстности и служить добычей волкамъ и воронамъ. Она почувствовала облегченіе, когда, опускаясь на землю, увидала невдалекѣ огонекъ, мигавшій въ окнахъ дома. Сдѣлавъ послѣднее усиліе, дѣвушка поднялась на ноги и съ дрожащими колѣнями направилась въ жилью; не дойдя нѣсколькихъ шаговъ, она поскользнулась, тихо вскрикнула и безъ чувствъ упала на снѣгъ.

-----

   Невдалекѣ стоялъ уединенный домикъ, построенный купцомъ, котораго утомила городская жизнь. Это было убѣжище отъ суетнаго міра и отъ злыхъ людей. Дѣйствительно, послѣднимъ тутъ нечего было дѣлать. Владѣлецъ окрестилъ свое жилище "Обителью", но за постройкой дома вскорѣ послѣдовали похороны хозяина. Наслѣдники, которымъ бѣлый свѣтъ и люди еще были юлы, не имѣли ни малѣйшей склонности спасать душу въ "Обители" и потому стали искать покупателя. Они считали даже неудобнымъ упоминать о настоящемъ назначеніи домика и не взывали къ человѣко-ненавистникамъ, желающимъ бѣжать отъ свѣта, но предлагали всякому любителю невозмутимой тишины воспользоваться рѣдкимъ случаемъ и пріобрѣсти владѣніе, удовлетворяющее съ этой стороны самымъ строгимъ требованіямъ.
   Любитель невозмутимой тишины нашелся, купилъ домикъ и въ продолженіе весны, лѣта и осени былъ въ восторгѣ отъ своего убѣжища; но, просидѣвъ цѣлую зиму буквально зарытымъ въ снѣгу и освободившись только къ веснѣ, послѣ продолжительнаго ненастья, онъ нашелъ заточеніе слишкомъ суровымъ и, въ свою очередь, напечаталъ въ газетахъ объявленіе, совѣтовавшее воспользоваться рѣдкимъ случаемъ.
   На этотъ разъ въ "Обители" поселился заслуженный профессоръ философіи Дорнбушъ и съ постоянствомъ, достойнымъ истиннаго философа, отнесся къ своему жилищу. Много лѣтъ подрядъ съ большимъ рвеніемъ и малымъ успѣхомъ читалъ онъ лекціи въ провинціальномъ университетѣ; изъ его слушателей не вышло ни одного ученаго, и злые языки утверждали даже, что онъ имѣть способность производить величайшую путаницу въ головахъ своей аудиторіи. Выслуживъ пенсію и выйдя въ отставку, профессоръ вздохнулъ свободно; его утомила Сизифова работа изложенія человѣческой мудрости, которая, несмотря на нѣкоторую разницу, все та же въ древніе вѣка, какъ и въ средніе и такъ до нашихъ дней. Все дѣло только въ системахъ. По большей части люди до смѣшного мало интересуются сущностью философіи; на хорошій конецъ они снимаютъ съ нея пѣнки эпикуреизма. Дорнбушъ почувствовалъ большое облегченіе, избавившись отъ Необходимости поучать мудрости другихъ и получивъ возможность быть мудрымъ только для себя. На крестьянъ, которые не только жили вдалекѣ, но и сторонились отъ профессора, его образъ жизни производилъ странное впечатлѣніе: они признавали его очень ученымъ, но чудакомъ. Сначала дѣло было не такъ: любопытство побуждало ихъ интересоваться новымъ отшельникомъ и даже, когда прошелъ слухъ, что онъ докторъ, многіе стали поговаривать, что можно будетъ обращаться къ сосѣду въ случаѣ болѣзни или тяжбы, чтобы не тратиться на фельдшера и адвоката. Но Дорнбушъ не былъ ни докторомъ медицины, ни докторомъ правъ, такъ что не оправдалъ возлагавшихся на него надеждъ, что въ значительной степени охладило сосѣдей. Что же это за докторъ, если не можетъ лѣчить и давать Адвокатскихъ совѣтовъ? На что онъ тогда годенъ?
   Не мало толковъ возбуждало отношеніе доктора къ дѣтямъ. Да не подумаютъ, что старецъ отдавалъ предпочтеніе хорошенькимъ дѣвочкамъ, прожившимъ на свѣтѣ болѣе тысячи недѣль; нѣтъ, его плѣняли настоящіе ребятишки обоихъ половъ и всѣхъ возрастовъ, грязные и оборванные, въ своемъ натуральномъ видѣ. Сначала крестьянкамъ льстило, что городской баринъ интересуется ихъ отпрысками; онѣ подозрѣвали въ немъ потребность излить на кого-нибудь отцовскую нѣжность; ихъ удивляло только, что симпатія къ ребенку никогда не выражалась пряникомъ или другимъ гостинцемъ. Нѣкоторымъ удалось подкараулить, какъ профессоръ потихоньку слегка щипалъ и шлепалъ малютокъ, причемъ, съ видомъ полнаго удовлетворенія, сверкая глазами, прислушивался къ ихъ жалобному визгу. Итакъ, странный, непонятный чудакъ оказался просто истязателемъ дѣтей, если не колдуномъ. Всѣ мамаши единодушно рѣшили не давать своихъ дѣтей старому чорту на поруганіе и, встрѣчая его на улицѣ, быстро прятали ребятишекъ, захлопывая двери подъ носомъ профессора. Доктору Дорнбушу нанесенъ былъ тяжелый ударъ: у него отняли матеріалъ для научнаго изслѣдованія,-- изслѣдованія, долженствовавшаго составить эпоху въ наукѣ! Плодомъ долгихъ размышленій среди невозмутимой тишины у профессора явилась увѣренность, что до сихъ поръ онъ слишкомъ мало работалъ, и онъ рѣшилъ основательно наверстать потерянное время, котораго теперь у него было достаточно, чтобы создать себѣ безсмертное имя и обезпечить счастье будущихъ поколѣній. Такимъ путемъ онъ хотѣлъ также посрамить неблагодарныхъ современниковъ, по отношенію къ которымъ въ сущности самъ оказывался неблагодарнымъ, такъ какъ, лишивъ его каѳедры, они направили его на стезю славы.
   Д-ръ Дорнбушъ давно составилъ себѣ опредѣленный взглядъ на первоначальный языкъ человѣчества и питалъ надежду затмить въ этой области всѣхъ предшественниковъ и возбудить восторженное удивленіе потомства. Когда у подобнаго ученаго составляется извѣстный взглядъ, на очередь выступаетъ изслѣдованіе. И какъ все идетъ гладко! почти не бываетъ случая, чтобы факты не подтверждали основного положенія; на то онъ и профессоръ или докторъ, иди и то и другое вмѣстѣ. Для Дорнбуша было очевидно, что найти основные звуки первоначальнаго языка, не искаженные примѣсью элементовъ другихъ языковъ, можно только у индивидуумовъ, которые не пользовались еще никакимъ языкомъ и у которыхъ орудія рѣчи развиваются одновременно съ потребностью говорить, т.-е. у дѣтей. Онъ съ гордостью убѣдился, что дѣтскій лепетъ блестяще подтверждаетъ его гипотезу объ односложности первоначальныхъ словъ; недоумѣніе, почему начинающіе говорить повторяютъ каждое слово по нѣскольку разъ, скоро также разъяснилось; несомнѣнно, что удвоеніе являлось слѣдствіемъ наслажденія возможностью упражняться въ только что пріобрѣтенной способности рѣчи и стремленія придать болѣе выраженія слову, ради чего плохіе ораторы нерѣдко уснащаютъ свою рѣчь ненужными: "Знаете! Понимаете?" и т. п.
   Всѣ выраженія дѣтскаго языка профессоръ объяснялъ научно: радостное ахъ, ахъ, сопровождаемое нѣжными жестами; жалобное ой-ой, тю-тю, когда прячутся; а-а, выражающее естественную потребность; звукъ, вызывающій похвалу со стороны матерей, бо-бо, при ощущеніи боли; объясненіе всѣхъ этихъ звуковъ заняло въ книгѣ доктора о происхожденіи языка цѣлую главу подъ названіемъ "Эстетика дѣтской души".
   Всякій здравомыслящій человѣкъ легко себѣ представитъ, какъ глубоко огорченъ былъ профессоръ, когда отъ него стали уносить малютокъ, а для способныхъ владѣть ногами онъ самъ сдѣлали у-у и фи-фи! Бывали минуты, когда страданія достигали такихъ размѣровъ, что старикъ проклиналъ свою холостую жизнь, лишившую его возможности безпрепятственно прослѣдить всѣ стадіи развитія языка, съ перваго крика при вступленіи человѣка въ жизнь. Наконецъ, когда у него явилась мысль объяснить сходство плача грудного ребенка съ кваканьемъ лягушки помощью теоріи развитія, какъ амфибіальную переходную ступень еще въ чревѣ матери, онъ не могъ скрыть отъ себя, что наблюденіе было бы очень важно начать съ перваго момента. Съ грустью останавливался онъ на своемъ безбрачіи и видѣлъ, что тутъ дѣло непоправимо; дли достиженія славы придется прибѣгнуть къ посторонней помощи. При этомъ докторъ косо посматривалъ на достойную дѣвицу Зефирину Канигарнъ, занимавшую въ домѣ должность экономки, и неоднократно бормоталъ себѣ подъ носъ что-то о "безполезныхъ существахъ, не исполняющихъ своего единственнаго назначенія".
   Въ тотъ самый день, когда съ утра валилъ снѣгъ и сумерки наступили раньше обыкновеннаго, дѣвица Зефирина въ невозмутимомъ спокойствіи стояла у окна и смотрѣла, какъ крутитъ и мететъ на улицѣ, ни мало не подозрѣвая, что профессоръ въ пылу научнаго рвенія ставилъ ей въ упрекъ дѣвическую скромность и съ безсердечіемъ ученаго упрекалъ за слишкомъ мягкое сердце; знай она его мысли, ни минуты не осталась бы подъ однимъ кровомъ съ отвратительнымъ человѣкомъ. Зефирина только что намѣревалась закрыть ставни и подать доктору лампу. На столѣ за ней стояли двѣ лампы, свѣтъ которыхъ отражалъ на снѣгу увеличенный четыреугольникъ окна, перерѣзанный чернымъ крестомъ оконнаго переплета. Достойная дама замѣтила на свѣтломъ пространствѣ темный предметъ; вглядѣвшись съ минуту, всплеснула руками и громко вскрикнула:
   "Милосердый Боже, тамъ лежитъ человѣкъ!"
   Она остановилась, затаивъ дыханіе, и соображала.
   Да, она серьезно соображала и на то было не мало основаній въ ея испуганномъ воображеніи. Человѣкъ, лежавшій наружѣ и прикидывавшійся безпомощнымъ, могъ быть хитрымъ воромъ, который желалъ выманить ее изъ дому, убить и потомъ забраться въ домъ; въ себѣ она не чувствовала силы сопротивленія; она умерла бы отъ страху, коснись ея только злодѣй. А что будетъ тогда съ несчастнымъ старикомъ, который попадетъ въ руки разбойника?!
   Ей не хотѣлось разыгрывать роль гусыни, сунувшейся въ лапы хитрой лисицы. Между тѣмъ какъ старая дама припоминала мораль басни, кабинетъ профессора долѣе обыкновеннаго оставался погруженнымъ въ мракъ.
   Наконецъ, за спиной экономки съ шумомъ отворилась дверь, и д-ръ Дорнбушъ, споткнувшись на порогѣ, вошелъ въ комнату.
   -- Зефиринъ,-- закричалъ онъ пронзительнымъ голосомъ.-- Громъ и молнія...
   -- Бога ради, г-нъ профессоръ, откуда громъ и молнія въ эту пору!
   --... пусть прогонятъ васъ отъ окна! Вы забываете свои обязанности! Гдѣ моя лампа? Или вы принимаете меня за сову?!
   -- Помилуй Богъ! Ваша лампа давно готова, г-нъ профессоръ, но я прошу васъ не считать меня глупою курицей, которая, ничего не видя, ощупью взбирается на насѣсть.
   -- Да, на что смотрѣть-то?-- спросилъ профессоръ, вытягивая шею къ окну.
   Экономка указала на смущавшій ее предметъ и сообщила профессору свои опасенія.
   -- Нѣтъ, это ужъ слишкомъ!-- проворчалъ онъ.-- Зачѣмъ вы давно не позвали меня?! Вы вотъ здѣсь стоите, а тотъ или та, кто его знаетъ, лежитъ на морозѣ! Пойдемте однако скорѣе, нельзя же терять времени, надо выйти и внести человѣка!
   -- Но, г-нъ профессоръ, если это разбойникъ?
   -- Ну, онъ такъ замерзъ, что пока оттаетъ, мы десять разъ успѣемъ связать его.
   Дѣвица Зефирина сдѣлала еще попытку отвратить профессора отъ опаснаго предпріятія.
   -- Ради неба, г-нъ профессоръ, подумайте о своемъ драгоцѣнномъ здоровьѣ! Какъ можно выходить на морозъ въ халатѣ и ермолкѣ!
   -- Вотъ еще! Тамъ нагрѣемся!-- и съ этими словами старикъ вышелъ на дворъ, а оробѣвшая экономка, на которую нанять еще большій страхъ при мысли остаться одной въ комнатѣ, слѣдовала за нимъ по пятамъ.
   -- Ну, вотъ вамъ!-- ворчалъ профессоръ, когда оба приблизились къ лежавшей безъ чувствъ Себя.-- Ну, вотъ вамъ... Женщина и всего только!
   Д-ръ Дорнбушъ обхватилъ обѣими руками колѣни безчувственной дѣвушки и хотѣлъ приподнять ее; онъ намѣревался взвалить тяжесть себѣ на плечи, причемъ обнаружилъ больше силы, чѣмъ ловкости.
   -- Милосердый Боже!-- стонала Зефирина, вы опускаете ее внизъ головой!
   -- Ахъ, батюшки!-- вскричалъ профессоръ, такъ придержите ноги.
   Старушка исполнила приказаніе, но такъ какъ она съ трудомъ поспѣвала за юркимъ профессоромъ, то оба направились къ дому, неровно ступая и встряхивая ношу.
   Когда, наконецъ, стукнувъ предварительно дѣвушку нѣсколько разъ головой о дверные косяки, профессоръ уложилъ ее на диванъ, Зефирина, желая разглядѣть незнакомку, нагнулась поближе, изъ устъ ея вырвался крикъ ужаса.
   -- Милосердый Боже! Въ какомъ положеніи!
   Профессоръ широко раскрылъ глаза и уставился на лежащую.
   -- Гм... я не вижу никакихъ поврежденій;мнѣ кажется, она въ хорошемъ состояніи.
   -- Конечно, конечно,-- сказала Зефирина, стыдливо отворачиваясь,-- но... какъ бы это выразиться?... особа находится въ близкомъ ожиданіи материнскихъ радостей!
   -- Такъ, такъ, такъ! Н-да, это въ высшей степени интересно,-- бормоталъ профессоръ.
   -- Несчастное созданіе,-- вздыхала старушка,-- что могло побудить ее бросить свое жилище ночью и въ такую погоду? Бѣдность или черствость мужчины?
   -- Можетъ быть ни то, ни другое,-- проворчалъ д-ръ Дорнбушь, бросая сердитый взоръ въ сторону старой Зефирины.-- Позже мы разспросимъ обо всемъ женщину, а вамъ бы лучше было оставить мужчинъ въ покоѣ; они, кажется, васъ не тревожили.
   Старушка сдѣлала обиженную мину и усиленно закивала головой...
   -- Благодарю Бога, благодарю Бога, никогда не подавала имъ повода.
   Въ это время Себи пошевельнулась.
   -- Приходитъ въ себя!-- вскрикнулъ профессоръ.
   -- И то правда! А ужъ я боялась...
   -- Она была совсѣмъ теплая, когда мы ее несли.
   Себя пролежала еще нѣсколько минутъ, плотно сжавъ вѣки, потомъ широко раскрыла глаза и спросила: "Гдѣ я?"
   -- Успокойтесь, бѣдное дитя,-- сказала Зефирина съ достоинствомъ,-- вы у добрыхъ людей.
   -- Не хвалитесь! Предоставьте ей самой составить о насъ мнѣніе, съ нашей стороны скромнѣе будетъ помолчать,-- пробурчалъ профессоръ. Когда онъ ворчалъ, то казался всегда суровымъ; дѣвушка, ничего не понявъ изъ его словъ, робко взглянула на старика. Профессоръ опустилъ глаза въ землю, точно внимательно разглядывалъ лежащій на полу предметъ. Онъ сообразилъ, что тактичнѣе будетъ оставить женщинъ на нѣкоторое время однѣхъ.
   -- Не бойтесь ничего,-- продолжала Зефирина, дѣлая руками умоляющій жестъ.-- Скажите намъ, кто вы и откуда? Отдохните хорошенько, а тамъ мы пошлемъ за экипажемъ и отвеземъ васъ къ мужу, который, вѣроятно, сильно обезпокоенъ вашимъ отсутствіемъ.
   -- У меня нѣтъ мужа,-- пролепетала Себи.
   -- Вотъ и прекрасно!-- проворчалъ профессоръ.
   -- У васъ нѣтъ мужа?-- повторила экономка,-- но какой же тогда... Здѣсь сердитый кашель профессора прервалъ ее, и она продолжала въ менѣе патетическомъ тонѣ:-- Несчастная! Есть у васъ, по крайней мѣрѣ, близкіе, у которыхъ вы живете, родители?..
   -- Они выгнали меня сегодня утромъ изъ дому,-- зарыдала дѣвушка.
   -- Недурно!-- потирая руки, сказалъ д-ръ Дорнбушъ.
   Себи вскочила съ дивана и бросилась къ двери.
   -- Пустите меня,-- вскричала она,-- пустите!... Лучше умру отъ нищеты и позора, но не позволю издѣваться надъ собой.
   Профессоръ схватилъ ее за руку и усадилъ съ собой рядомъ на диванъ. Нѣсколько минутъ сидѣли молча бокъ-о-бокъ старый профессоръ и молодая дѣвушка; докторъ гладилъ своею огромною лапой маленькую мягкую ручку съ ямочками; очевидно, такой массажъ облегчалъ душевныя страданія, потому что дѣвушка мало-по малу успокоилась, тихо всхлипывала и по временамъ вскидывала глаза на профессора. Глубоко вздохнувъ нѣсколько разъ, д-ръ Дорнбушъ началъ такую рѣчь:
   -- Милое дитя мое, вы неправильно поняли слова мои, ваше положеніе, или, вѣрнѣе, состояніе возбуждаетъ во мнѣ особый интересъ; то, что съ вами случилось, можетъ случиться со всякимъ земнымъ существомъ, понятно generis feminini, женщиной, хочу я сказать, и можетъ считаться несчастіемъ только при ненормальности соціальныхъ условій, съ общественной точки зрѣнія, хочу я сказать. По моему мнѣнію, подобный результатъ естественнаго процесса не можетъ служить ни къ потерѣ, ни къ возвеличенію чести; отсюда логическій выводъ, что мнѣ и въ голову не могло прійти издѣваться надъ вами.
   Зефирина всплеснула руками, а дѣвушка, широко раскрывъ глаза, смотрѣла на профессора.
   Тихо выдернула она руку и прошептала со вздохомъ:
   -- Если и васъ правильно понимаю, больше по тону, чѣмъ по словамъ, очень ужъ по ученому говорите, дорогой господинъ, вы хотите меня немножко утѣшить, потому вѣрно, что вамъ жаль меня, да вознаградитъ васъ за это Богъ; а сначала вы наговорили мнѣ обидныхъ словъ.
   Д-ръ Дорнбушъ замахалъ рукой, точно хотѣлъ всѣми пятью пальцами отогнать непріятное недоразумѣніе.
   -- Мы научимся понимать другъ друга, а "по ученому" я совсѣмъ не буду съ вами говорить. Возвращаюсь къ вашей обидѣ; я долженъ предупредить васъ, милое дитя, что не мало времени пройдетъ, прежде чѣмъ вы поймете причину моего особаго участія къ вамъ; во мнѣ нѣтъ состраданія, жалости вы также не возбуждаете, это имѣло бы смыслъ, еслибъ я сожалѣлъ о случившемся; тогда какъ, наоборотъ, in hoc casu меня радуетъ невозможность in vistinum statum что-нибудь измѣнить.
   Экономка захихикала, даже дѣвушка показала свои бѣлые зубы. Старикъ съ удивленіемъ посмотрѣлъ на обѣихъ.
   -- Опять говорите "по ученому", г-нъ профессоръ,-- засмѣялась Зефирина.
   -- Гм.. да!-- проворчалъ, покачивая головой, д-ръ Дорнбушъ.-- Ну, и не важно, если она чего-нибудь не поняла; но она только то сказала, что я наговорилъ ей обидныхъ словъ.-- Онъ обернулся къ Себи и ласково поглядѣлъ ей въ глаза.-- Какія же это слова?
   -- Господинъ,-- сказала дѣвушка, складывая на груди руки и вставляясь въ полъ:-- когда я сказала, что у меня нѣтъ мужа, вы закричали: "Вотъ и прекрасно!" А когда я разсказала, что родиьели прогнали меня изъ дому, вы замѣтили, что это недурно. Изъ нихъ словъ я поняла, что вы осуждаете меня и одобряете моихъ родителей.
   -- Совершенно невѣрно! Мнѣ пріятно было слышать, что вы не замужемъ и что родители отказались отъ своихъ правъ на васъ, такъ что никто не отыметъ васъ у меня, если я поселю васъ здѣсь.
   -- Милосердый Боже!-- вскричала, всплеснувъ руками, старая экономка,-- вы этого не сдѣлаете, г-нъ профессоръ!!
   -- Непремѣнно сдѣлаю!-- сухо отвѣтилъ Дорнбушъ.
   -- Нѣтъ, это шутки,-- настаивала Зефирина.-- Подумайте только! Такія хлопоты! Такое неприличіе! Нѣтъ, послѣ этого я ни минуты не останусь въ домѣ.
   -- Вотъ какъ!-- вскричалъ профессоръ, быстро вскочилъ съ дивана, вплотную подошелъ къ старушкѣ и крикнулъ ей въ лицо:
   -- Вотъ какъ! И прекрасно, уходите!
   Испуганная старушка скрестила руки и беззвучно пролепетала:
   -- Но, уважаемый, досточтимый профессоръ, подумайте о своей славѣ.
   -- Славѣ? Что такое слава? О какой славѣ говорите вы?-- закричалъ профессоръ, отчаянно жестикулируя въ воздухѣ и по временамъ ударяя себя правой рукой въ грудь.-- Добромъ имени, хотѣли вы, вѣроятно, сказать? Увольте меня отъ подобныхъ дурачествъ! Я благодарю Бога, что счастливый случай привелъ ко мнѣ въ домъ молодую особу, которая дастъ мнѣ возможность продолжать свои изслѣдованія и приблизиться къ желанной цѣли, и никакіе глупые пересуды и дурацкіе толки не могутъ помѣшать мнѣ, потому что я знаю одну только славу, славу въ неуклонномъ стремленіи по пути къ наукѣ, которой я, не задумываясь, пожертвую всѣмъ остальнымъ.
   Семейная буря, гдѣ докторъ изображалъ громъ, а глаза огорченной старушки тихо роняли крупныя капли дождя, сильно смущала невольную виновницу происшедшаго. Она не разъ порывалась закричать раздраженнымъ людямъ, что вовсе не желаетъ смущать ихъ покоя и вносить раздоръ въ мирную обитель, чтобы пустили ее идти своей дорогой, на всѣ четыре стороны.
   Но громъ скоро затихъ и дождь унялся. Профессоръ въ смущеніи увѣрялъ, что ему безконечно совѣстно, что онъ позволилъ себѣ, несмотря на преклонные годы, такъ недостойно увлечься гнѣвомъ, а старая Зефирина, тяжело вздыхая, признавала себя кругомъ виноватой и сознавала, что женщины никогда не умѣютъ съ должнымъ пониманіемъ отнестись къ серьезнымъ занятіямъ ученаго. Профессоръ милостиво улыбнулся. Въ первую минуту сознанія собственнаго превосходства у него чуть не сорвалась съ языка поговорка о свиньѣ и апельсинахъ, но онъ во-время одумался и, благодушно кивая головой, проговорилъ:
   -- "Пѣтухъ нашелъ жемчужное зерно и говоритъ, куда оно?"
   Старушка улыбнулась, чего, конечно, не могло бы случиться при первомъ сравненіи.
   Она поспѣшила приготовить гостьѣ постель, затопила печь и посовѣтовала Себи поскорѣе лечь отдохнуть.
   Съ этихъ поръ въ "Обители" водворилось новое существо. Скоро обнаружилось, что опасенія доброй старушки были неосновательны, и жертвы, которую г. профессоръ, д-ръ Дорнбушъ собирался принести наукѣ, въ погонѣ за славой, не потребовалось; никто и не думалъ посягать на его доброе имя. Ученый старикъ стоялъ въ глазахъ крестьянскаго населенія не выше, а ниже всякаго подозрѣнія. Водвореніе Себи только утвердило крестьянъ въ убѣжденіи, что "г. профессоръ очень ученый человѣкъ, но несомнѣнно круглый дуракъ". Въ деревнѣ не мало трунили надъ старикомъ и утверждали, что за благодѣяніе онъ будетъ вознагражденъ сторицею: къ нему со всей округи понесутъ дѣтей отъ неизвѣстныхъ отцовъ. Но ужъ вотъ когда вся деревня надорвала животы: крестьянинъ, привозившій въ "Обитель" акушерку, разсказалъ, что женщинамъ съ большимъ трудомъ удалось прогнать изъ комнаты родильницы старика, который кричалъ и шумѣлъ, настаивая, что человѣкъ науки имѣетъ право наблюдать природу въ самой мастерской. Деревенскій неучъ толковалъ такой протестъ со стороны ограниченнаго въ своихъ правахъ ученаго самымъ грубымъ, портнымъ ему и его слушателямъ образомъ. Въ "Обители" появился на свѣтъ мальчикъ. Мать и ребенокъ чувствовали себя прекрасно, первая, повидимому, даже лучше послѣдняго, который точно предчувствовалъ, что съ юныхъ лѣтъ будетъ объектомъ научныхъ изслѣдованій.
   Пока малютка представлялъ изъ себя матеріалъ для изученія происхожденія языка, т.-е. пока онъ безсвязно лепеталъ, д-ръ Дорнбушъ постоянно и неутомимо занимался имъ; но когда ребенокъ началъ говорить, тогда вниманіе профессора перешло съ малютки на мать.