Амфитеатров Александр Валентинович
Дорошевич

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


А. В. Амфитеатров

Дорошевич

   "Слава в прихотях вольна", и странны, капризны, часто глумливы и оскорбительны бывают ее прихоти. Вот стою я в раздумье перед близкою мне темою и только головою качаю:
   -- Сколько было славы и как она прахом пошла! Как он забыт! Бедный Влас Дорошевич! Два года тому назад исполнилось десять лет с его кончины. Никто и не вспомнил и добрым словом не откликнулся. И я промолчал. Потому что - откуда же было знать, когда он приходится, день кончины Власа Дорошевича?
   Однажды, летом 1921 года, этот знаменитый и богатый человек очутился нищим и больным в советском доме отдыха на петербургских Островах. Там его навещали и видели Василий Иванович Немирович-Данченко, я, еще два-три старика. В конце августа я бежал из Петербурга в Финляндию. Дорошевича большевики вскоре переместили с Островов в лучший дом отдыха, кажется, в Осиновую рощу, где обычно поправляли свои нервы советские сановники. Там он и умер когда-то в 1922 году.
   Вас. И. Немирович-Данченко, выехавший из Петербурга в 1923 году, привез в Берлин известие о смерти Власа как о давнем уже факте. Едва ли не он последним из литературного мира видел Дорошевича живым. Но уже в таком отупелом состоянии, что, по-видимому, совсем утратил представление о времени и обстоятельствах, которые он переживает. Спросил Василия Ивановича:
   -- Отчего Амфитеатров меня забыл - давно не был?
   -- Хватились! Его давно нет в Петербурге. Он в Финляндии.
   -- Так что ж? Взял бы автомобиль да и приехал.
   Когда человек, полжизни занимавшийся политикой, забывает о границах между враждующими государствами, -- дело плохо.
   Уже на меня в летние посещения Влас Михайлович производил тяжелое впечатление конченого человека. Трудно соображал, затруднялся в речи. К зиме он совсем развалился, так что потерял даже телесную опрятность и сдержанность, чего - при мне - еще не было. Меня он однажды даже довольно далеко проводил по парку дома отдыха, хотя и очень тихим шагом.
   Впрочем, ходок он всегда - и в здоровые годы - был плохой. В начале 90-х годов ему случилось однажды, в некоторую шалую ночь, сильно промерзнуть, и с той поры после тяжелой болезни он "пал на ноги", охромел.
   Хромота эта сделалась в литературных кружках как бы паспортного приметою Власа.
   Курьез. Впоследствии, когда Влас Михайлович сделался властным и славным, почти что хозяином "Русского слова", среди московской газетной молодежи взялась мода подражать его хромоте и ходить с палочкой. Сперва Влас смеялся этому дурачеству; потом, когда число хромых "под Дорошевича" стало непомерно возрастать, начал хмуриться; наконец, однажды, когда провинившийся и вызванный им для разноса юный репортер приблизился к нему вприхромку и опираясь на тросточку, Влас не выдержал, - взревел буйтуром Всеволодом:
   -- Это что такое?! Чтобы я больше не видел в редакции подобных глупостей! Не хромать! убрать палку прочь! выздороветь! в одну минуту!
   Выздоровел. Именно этот репортер вывел Дорошевича из терпения и попал под грозу потому, что был похож на Власа лицом и фигурой, так что с хромотой и палочкой получалась довольно схожая карикатура.
   Это был С.Н. Ракшанин, усыновленный воспитанник очень известного в свое время московского фельетониста и "бульварного" (но "с психологией") романиста Николая Осиповича Ракшанина и, как твердо держалась молва, натуральный сын Дорошевича. Я, несмотря на сходство их и твердость молвы, не вполне ей верю.
   Потому что мне хорошо известно страстное желание Власа Михайловича в зрелые его годы иметь сына - наследника и продолжателя рода, который Влас, хотя сам был в нем приемышем, очень любил.
   Едва ли я ошибусь, что обманутые надежды иметь сына играли немалую роль в частых расхождениях Власа с женщинами, с которыми он пробовал устраиваться семейно. Но на выбор подруг он был несчастен - попадал либо на неродих, либо на производительниц "девчонок". Когда одна из них осчастливила было его мальчиком, судьба злобно посмеялась: ребенок задавился пуповиной. Влас с горя чуть с ума не сошел. Отчаянное письмо его у меня цело. Вот почему я не совсем доверяю [слухам] о Ракшанине. Зачем бы Дорошевичу было так много волноваться чаянием сына, если бы имелся налицо готовый, которого стоило лишь признать?
   В годы нашей тесной дружбы и полной взаимной доверенности мы с Власом никогда не говорили об этом мальчике, которого я хорошо помню весьма избалованным Сережей у приемных его родителей Ракшаниных.
   В бесчисленном полчище репортеров "Русского слова" молодой человек не проявил дарования, которое свидетельствовало бы о наследственности от предполагаемого отца, ниже от бабки "Соколихи": этой сударыне, при всей ее злокачественности, никак нельзя было отказать в литературном таланте. Короткую, но беспутную жизнь свою "Сережка" кончил скверно. После большевицкого переворота и гибели "Русского слова" снюхался с победителями, напечатал в "Известиях" письмо с отречением от "проклятой буржуазии", получил ответственную командировку в Ростов на пост не то инспектора, не то цензора местной печати. Но там же вскоре пал "жертвою борьбы роковой" - не в поле битвы с белогвардейцами, а в пьяной трактирной драке.
   Жизнь Власа Дорошевича очень четко и определенно делится на пять периодов: московский подготовительный (мелкое репортерство и работа в юмористических журналах), московский фельетонно-хроникерский ("За день" в "Новостях дня" и "Московском листке"), одесский ("Одесский листок" и путешествие на Сахалин), петербургский (моя "Россия") и - самый важный и длительный - третий московский (создание "Русского слова"). За исключением последнего периода, когда судьба развела нас по разным дорогам (не нарушив, однако, нашей старой дружбы), мы с Дорошевичем были так тесно близки, что мне трудно писать о нем одном иначе, как анекдотически: иначе пойдет автобиография. Анекдотов же о нем достаточно включил я и в "Девятидесятников", и в "Закат старого века", и в "Дрогнувшую ночь", и в "Лиляшу", и в "Вчерашних предков", где Влас проходит иногда под собственным именем портрета, иногда в составе сборного типа журналиста Сагайдачного.
   Я очень любил Власа. Полагаю, что и он меня не меньше - по крайней мере, в годы совместной работы, как в "России", или хотя бы параллельной, как в его московских периодах. В создании им "Русского слова" я не принимал участия. Но вовсе не потому, будто, как не раз меня пытались уверить, он не хотел впустить меня в газету, опасаясь моего "непомерного" (как любил он выражаться) темперамента и своевольства, которыми я, дескать, "погубил" так блистательно преуспевавшую "Россию". Нет, помогать ему в строительстве "Русского слова" я не мог просто потому, что был в это время сперва ссыльным в Сибири и Вологде, а затем эмигрантом в Париже. А что сношения наши и в этом сроке не прекращались и продолжали быть наисердечнейшими - лучшее доказательство, что все мои "Сибирские этюды" были напечатаны в "Русском слове" Дорошевича и в "С.-Петербургских ведомостях" кн. Эспера Ухтомского: единственных двух редакторов, не убоявшихся помещать статьи литератора, которому "запрещено писать".
   Мне только пришлось расстаться с старым привычным моим псевдонимом Old Gentleman. Сперва я подписывался "Борус" (гора в Саянах, видная снежною вершиною из Минусинска, за 270 верст), потом (это уже с 1903 года в "Руси" А.А. Суворина) "Абадонна". А как скоро вырвался за рубеж, в эмиграцию, дал себе слово, что впредь никогда не напечатаю ни единой псевдонимной строки. И, слава Богу, слово свое тридцать лет сдержал, отвечая за все, что писал, именем и фамилией.
   Дорошевич терпеть не мог писать письма. Однако в Минусинске я то и дело получал от него писульки - крупным энергическим его почерком с сильными черными нажимами, - увещавшие все к одному и тому же: "Пишите, пишите, пишите! Не стесняйтесь размерами! пишите!" - это дословная выписка из одной его цидулки. А в своем "Сахалине", присланном мне в Минусинск, он написал такое "объяснение в любви", что я эту книгу прятал от знакомых, опасаясь, что кто-нибудь, прочитав, скажет с укоризною:
   -- Ну, знаете, Александр Валентинович, это уж Дорошевич хватил через край! Это вам, голубчик, не по чину!
   Теперь эта книга вместе со всею проданною библиотекою у чехов в Праге. Уповаю, что цела.
   А когда перевели меня из минусинской ссылки в вологодскую, как Дорошевич встретил меня на перепутье, в Москве на вокзале! "Суровый славянин, он слез не проливал", а тут всего меня исслезил! И я уверен, ни одна из возлюбленных дам его сердца никогда не была так исцелована, как я, мохнатый и бородатый, в сибирской дохе. Что тем замечательнее, что ни он, ни я никогда не были охотниками до изъявления чувств и "телячьих нежностей", а к поцелуйным обрядам между друзьями я чувствую решительное отвращение.
   Рано поутру мне надо было следовать дальше в Вологду, и всю-то ночь просидели мы вдвоем в кабинете "Славянского базара", не заметив, как в беседе, полной воспоминаний прошлого и предположений о будущем, пролетели часы. Ну, и что греха таить! Шампанского тоже приняли внутрь предостаточно!
   Полтора года спустя, вскоре после убийства Плеве Егором Сазоновым, моя жена при помощи А.А. Столыпина выхлопотала мне у Лопухина замену ссылки "отпуском" за границу. Я приостановился в Москве, чтобы проститься с отцом, родными и Дорошевичем. А он повез меня на Воробьевы горы - прощально поклониться Москве. Об этой поездке я года два тому назад рассказал в "Сегодня" в этюде "Вербовщица Сатаны": встретили мы тогда некоторую такую личность на пути к Воробьевке... А там сидели втроем: Влас, Виктор Александрович Гольцев и я, - смотрели через реку на Новодевичий монастырь и говорили о человеке, которого там только что похоронили.
   В это время Влас, во главе "Русского слова", был уже очень крупною - "всероссийского значения" - силою, зарабатывал огромные деньги и жил богато. Однако еще далеко не с тою нелепою и неуютною роскошью, в какую впоследствии втянула его "погубительница" Ольга Николаевна Миткевич, с которою он, безумно влюбясь, вступил в законный брак (второй).
   Предшествовавшая гражданская его супруга, тоже фарсовая артистка, тоже красавица, была хорошая русская баба-домоводка - умела окружить Власа комфортом, создать подобие семейного уюта. Однажды, проездом из Вологды в Питер, я, не желая предъявлять "проходное свидетельство" в гостинице, ночевал у них и дивился: попал - среди Москвы - в благоустроенный провинциальный помещичий дом, где в хозяйстве - полная чаша, а шикарства - ни малейшего. Не знаю, из-за чего распался этот союз, но, узнав о том, помнится, пожалел. Потому что тогда видел Власа в первый раз устроенным по-человечески - так, что обстановка его не напоминала ни номера в отеле, ни уборной кафешантанной певички, ни театрального фойе, ни "гнездышка" модной львицы. В первый и в последний.
   В эпоху "Русской воли", когда пошатнулись отношения Власа с "Русским словом" и он чуть-чуть было не сошелся с С.М. Проппером для "Биржевых ведомостей", мы виделись довольно часто, но неинтересно. Влас в это время сильно втянулся в общество крупных бюрократов и биржевиков. Даже давал какие-то вечера с присутствием посланников, правда экзотических, но - все же! Скучал он в этом обществе люто. Да и вообще скучал - жизнью уже скучал. Оживлялся только тогда, как, бывало, заведешь речь о Французской революции. Он хотел писать ее историю и собрал великолепную библиотеку по предмету, которая погибла в большевицкую революцию. Не от большевиков, а от нераспорядительности или, наоборот, чересчур уж прыткой распорядительности супруги, использовавшей отъезд Власа Михайловича на юг, чтобы спустить его книжные сокровища за бесценок.
   В Февральскую революцию Дорошевич был окрылен, но большевицкий октябрь его раздавил. Особенно после ареста, который длился, правда, всего несколько часов, но разбил его больше, чем иного год каторги. Много видел я в то время панически испуганных людей, но никого в такой мятущейся, самоубийственной тоске, как терзался Дорошевич. Помню, застал я однажды его, совсем больного, в постели, по которой он катался из стороны в сторону, как зверь, в отчаянии, не находящий места, где дать хоть минутный покой больному сердцу... Насилу-то, насилу его выпроводили на юг.
   Возвращение Власа Михайловича с юга в Петербург - такой "зеленый ужас", такое надругательство над большим, доверчивым человеком, что не хочется рассказывать. Тэффи в "Воспоминаниях" немножко намекнула, недосказав до конца. Да вряд ли и все знала: ведь ее в это время уже не было в Петербурге. И я воздержусь. Скажу только, что, возвратясь внезапно, в ночное время, Влас долго не мог быть впущен в свою квартиру и больше часу сидел - больной, в полуобмороке - на лестнице, пока что-то там внутри приводилось в пристойный для глаз хозяина порядок. А назавтра он был препровожден в дом отдыха - без единого рубля в кармане.
   Там и застал я его в том жалком состоянии, как было сказано в начале... При помощи некоего г. Фельтена мне удалось хорошо продать тогдашнему эстонскому дипломатическому представителю Альберту Георгиевичу Оргу несколько лекций Власа Михайловича о Французской революции для таллинского издательства "Библиофил". Любезные миллионы, или, как тогда говорилось, "лимоны", Орга позволили Дорошевичу обойтись на первое время. А от дальнейшего времени его освободила смерть. И - по тем обстоятельствам, в каких она его застала, - слава Богу!

--------------------------------

   Опубликовано: Сегодня. 1934. No 291. 21 октября.
   Оригинал здесь: http://dugward.ru/library/amfiteatrov/amfiteatrov_doroshevich.html.
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru