Амфитеатров Александр Валентинович
Апостол гуманной власти

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Девятнадцать веков тому назад.*)
    *) Этюд к книге "Зверь из Бездны".

   

Апостолъ гуманной власти.

(Девятнадцать вѣковъ тому назадъ.*)

*) Этюдъ къ книгѣ "Звѣрь изъ Бездны".

   13-го октября 54 года по P. X. глава римской республики, принцепсъ Т. Клавдій Друзовъ сынъ Цезарь Августъ Германикъ скоропостижно скончался жертвою дворцоваго заговора. Душою заговора была супруга Клавдія Цезаря, Агрипина, а соучастниками первѣйшіе царедворцы и вельможи государства: Л. Анней Сенека, Афраній Бурръ, Паллантъ и др. Клавдій умеръ, отравленный Агриппиною (по романическимъ преданіямъ изъ собственныхъ ея рукъ). А преемникомъ власти его заговоръ ловко выдвинулъ,-- помимо малолѣтняго родного сына Клавдіева, Британика,-- сына пріемнаго пасынка, плодъ перваго брака Агриппины съ принцемъ Кн. Домиціемъ Аэнобарбомъ. Семнадцатилѣтній юноша этотъ, впослѣдствіи стяжавшій грозное безсмертіе подъ именемъ Нерона, началъ свое правленіе такъ мягко и симпатично, что первыя пять лѣтъ его принципата остались въ римской исторіи эпохою "Золотого пятилѣтія" (Quinquennium Aureum). Никогда ни прежде, ни послѣ императорскій Римъ не управлялся властью, болѣе порядочною и твердою въ соблюденіи конституціоннаго строя.
   Принятіе Нерономъ принципата, конечно, произвело ломку въ главныхъ должностяхъ правительства, однако, меньшую, чѣмъ можно было ожидать. Вѣдь главные участники побѣдоносной узурпаціи, и безъ того уже, занимали высшіе бюрократическіе посты, созданные режимомъ принципата. Дальше имъ идти было некуда. Имъ оставалось только сохранить свое прежнее положеніе и укрѣпить и возвысить его своимъ личнымъ авторитетомъ. Такъ и вышло. Афраній Бурръ и Паллантъ сохранили свои посты -- первый главнокомандующаго гвардіей и военнаго министра (praefeetus praetorio), второй министра финансовъ (a rationibus).
   Весьма трудно опредѣлить, какой собственно постъ занялъ Л. Анней Сенека, всѣми лѣтописцами эпохи обозначаемый, какъ самый могущественный двигатель "золотого пятилѣтія". П. Гошаръ полагаетъ, что въ данномъ случаѣ "не мѣсто красило человѣка, но человѣкъ мѣсто": оффиціально Сенека могъ числиться только "квесторомъ государя" (quaestor principes), но его общественный авторитетъ далъ ему -- и въ этомъ скромномъ званіи -- могущественное вліяніе. Квесторъ государя -- чиновникъ. изъ кандидатовъ на высшія магистратныя должности, употребляемый принцепсомъ по особымъ порученіямъ, напримѣръ -- представительствовать отъ его имени въ сенатѣ. Три столѣтія спустя, въ вѣкѣ Константина Великаго, императорскій квесторъ, quaestor sacri palatii, дѣйствительно, соотвѣтствовалъ государственному канцлеру. Но въ Неронову эпоху выжидательная и переходная цезарева квестура не имѣла еще ни того почета, ни того вліянія. Это не столько постъ, сколько кандидатура. При Неронѣ quaestor principes, даже въ лучшемъ случаѣ довѣрія къ нему, являлся только механическимъ передатчикомъ словъ и воли государя. Да и то, по словамъ Светонія, Неронъ предпочиталъ, чтобы его письма въ сенатъ оглашались не чрезъ квесторовъ, но консулами. Тотъ же писатель говоритъ, что, не зная, куда пристроить слишкомъ многочисленныхъ своихъ кандидатовъ (candidati principis), Неронъ назначалъ ихъ командирами легіоновъ. Государева квестора, котораго Неронъ прислалъ присутствовать при важномъ политическомъ процессѣ сенатора Тразеи, Тацить не нашелъ нужнымъ даже упомянуть по имени. Нероновъ квесторъ, скорѣе всего, есть просто флигель-адъютантъ. Случайныя полномочія его моі утъ быть очень вѣски и широки, но не укладываются въ строго опредѣленныя рамки постоянной служебной функціи. Совсѣмъ не такова яркая роль Сенеки въ системѣ Неронова принципата. Какъ бы ни именовалась его должность, она, прежде всего, была двойственной, то есть не только придворною, но и государственною, что особенно наглядно замѣчается въ первое время пятилѣтія, когда Сенеку можно съ полнымъ правомъ назвать "блюстителемъ конституціи". Въ эти годы главная задача его, какъ будто въ томъ именно и состоитъ, чтобы, въ качествѣ промежуточнаго, посредническаго, но все-таки рѣшительнаго авторитета, охранять равновѣсіе діархіи, то есть -- державной воли принцепса и свободной правительствущей дѣятельности сената. Щекотливыя обязанности Сенеки распространялись на огромную компетенцію, гораздо болѣе широкую и претенціозную, чѣмъ роль министра-президента въ современныхъ конституціяхъ. Это -- канцлеръ античнаго міра, уполномоченный представитель государя въ конституціи, его идейный истолкователь и, иногда, замѣститель, по довѣрію. Онъ присутствовалъ въ сенатѣ, былъ непремѣннымъ членомъ собственнаго совѣта государева (consilium principle), совмѣщалъ въ себѣ министра внутреннихъ дѣлъ, министра иностранныхъ дѣлъ и государственнаго юрисконсульта. Такимъ образомъ, это даже не Бисмаркъ, но цѣлый Меттернихъ: не только хозяинъ государства, но и нравственный опекунъ государя. А, по авторитетной роли въ частномъ быту Цезаря и, слѣдовательно, по вѣсу косвеннаго, моральнаго, такъ сказать, давленія на правительство, это -- положеніе К. И. Побѣдоносцева въ восьмидесятыхъ годахъ русскаго XIX вѣка..
   Въ первые дни по смерти Клавдія верховное правленіе вылилось было въ форму несомнѣннаго сорегенства матери-императрицы при Неронѣ-принцепсѣ, даже съ нѣкоторымъ перевѣсомъ для Агриппины во внѣшнемъ почетѣ. Напримѣръ, юный цезарь, пѣшій, показался въ свитѣ Августы, слѣдуя за ея носилками, подобно тому, какъ впослѣдствіи такой же юный Михаилъ Романовъ пѣшкомъ шелъ съ Прѣсни въ Москву за санями отца своего, Филарета Романова, когда тотъ возвратился изъ польскаго плѣна. Сорегентство это устроилось исключительно быстротою и натискомъ рѣшительной Агриппины. Она, имѣя на своей сторонѣ Палланта, приступила къ властнымъ самостоятельнымъ дѣйствіямъ,-- въ томъ числѣ, и къ казнямъ,-- прежде, чѣмъ сынъ или совѣтники сына успѣли принять мѣры противъ ея своевольствъ. Агриппина завоевывала власть не для Нерона, но для себя, чрезъ Нерона, и, когда завоевала, схватилась за нее такъ бурно и страстно, что на данный моментъ, хотя и короткій, оказалась полною госпожею положенія. Нерону и нероніанцамъ пришлось, скрѣпя сердце, признать,-- до времени,-- совершившійся фактъ и чтить въ Агриппинѣ не только вдову покойнаго государя и мать настоящаго, но и равную имъ соправительницу. Avec une bonne m'ine au mauvais jeu, Неронъ, сенатъ и новый дворъ осыпали "лучшую мать" (optima mater -- такой пароль по войскамъ далъ Неронъ въ первый день своего правленія) всевозможными знаками уваженія и преданности, но въ то же время немедленно открыли и энергически повели тихую и твердую борьбу противъ притязаній неожиданной повелительницы.
   Всякій политическій заговоръ слагается въ организацію дѣйствія изъ разнородныхъ элементовъ. Государственная или общественная идея, влагаемая въ заговоръ,-- для однихъ самодовлѣющая цѣль; для другихъ только временное орудіе, взятое поневолѣ, тогда даже антипатичное, но необходимое, какъ тайная ступень къ будущей власти. Моментъ побѣды заговора обычно разсыпаетъ искусственно связанные элементы его, потому что, какъ скоро достигнута общая задача, каждый изъ заговорщиковъ сбрасываетъ маску взаимоосторожности, инстинктивно соблюдаемой даже въ самыхъ дружескихъ и тѣсныхъ организаціяхъ политическаго дѣйствія, и разоблачаетъ тѣ свои частныя, завѣтныя надежды, оправдать которыя онъ разсчитывалъ чрезъ достиженіе цѣли общей. Люди идеи съ ужасомъ и отвращеніемъ узнаютъ, вмѣшавшихся въ ряды ихъ и своекорыстно помогавшихъ имъ, авантюристовъ и честолюбцевъ. Авантюристы и честолюбцы спѣшатъ обезсилить или истребить людей идеи, чтобы воспрепятствовать имъ укрѣпиться у власти. Между недавними союзниками закипаютъ вражда и война, болѣе лютыя, чѣмъ противъ вчерашняго общаго врага. Вспомнимъ Шиллера. Андреа Доріа палъ: притворный республиканецъ, авантюристъ Фіаско, спѣшитъ одѣться въ герцогскій пурпуръ, а республиканецъ искренній, суровый Веррина, спѣшитъ утопить своего друга Фізско въ Генуэзскомъ заливѣ.
   Обычное распаденіе случилось и въ заговорѣ противъ Клавдія въ пользу Нерона. Заполучивъ распорядительство принципатомъ въ свои руки, убійцы Клавдія -- двумя группами -- потянули власть въ разныя стороны по двумъ совершенно противоположнымъ направленіямъ. Юношеская гибкость Нерона и гуманныя начала, воспринятыя имъ изъ лекцій Сенеки, давали министрамъ-философамъ надежду возстановить и упрочить, наконецъ, зыбкую конституцію принципата въ республиканскихъ формахъ, приблизительныхъ къ Августову плану (ex Augusti praescripto imperaturum se professus,-- отмѣчаетъ о молодомъ Неронѣ Светоній) -- тогда, какъ непосредственная близость Агриппины къ верховной власти являлась безмолвною программою стараго деспотическаго клавдіанства. Торжество конституціи не могло совершиться иначе, какъ уничтоживъ временщичество, исконную язву прежнихъ принципатовъ,-- между тѣмъ, Паллантъ, управляя министерствомъ финансовъ, умѣлъ поставить себя такъ, что казался полновластнымъ распорядителемъ жизни всего государства. Разница и рознь партій не замедлили опредѣлиться съ острою рѣзкостью. Агриппина и Паллантъ сдѣлались живыми символами стараго серальнаго деспотизма, преданій Калигулы и Клавдія Цезаря. Имя Нерона, наоборотъ,-- стало знаменемъ всѣхъ "порядочныхъ людей" (boni), работавшихъ для переворота только въ чаяніи, что новый государь "возвратитъ голосъ онѣмѣлымъ законамъ". Въ немъ хотѣли видѣть, и, можетъ быть, первоначально и видѣли государя-гражданина: руковомаго Бурромъ и Сенекою, вдохновляемаго энтузіазмомъ къ ихъ политическому идеалу -- умѣренной и доброжелательной монархіи, ограниченной, хотя безъ хартіи, но (воображали!) столь же прочно, государственнымъ обычаемъ старыхъ, республиканскихъ учрежденій и народныхъ правъ.
   Нельзя сомнѣваться, что Агриппина предвидѣла будущій разрывъ съ конституціоналистами. Понятно и то, что, вопреки своей антипатіи къ ихъ идеямъ, она, покуда жилъ Клавдій, безсильна была удалить ихъ отъ сына, потому что эти люди были совершенно необходимы ей для успѣха государственнаго переворота. Но -- какимъ образомъ позволила Агриппина вліянію Бурра и Сенеки побѣдить ея вліяніе на Нерона? Когда и почему молодой принцъ -- при Клавдіи, слѣпой рабъ материнской воли -- успѣлъ освободиться изъ подъ ея неограниченной опеки? Какими чарами онъ, уже въ самую минуту переворота, очутился въ союзѣ съ чужими людьми, а не съ матерью, которой такъ трепеталъ, чьей волѣ только что и такъ безпрекословно покорялся? По мнѣнію Тацита, воспитатели купили свое преобладаніе потворствомъ дурнымъ страстямъ Нерона. Что Бурръ и Сенека очень снисходительно смотрѣли на сладострастныя шалости юноши, это -- врядъ-ли сомнительная правда. но лишь враждебное предубѣжденіе можетъ утверждать, будто Неронъ -- даже въ эту пору -- любилъ въ учителяхъ своихъ только потатчиковъ. Лучшимъ опроверженіемъ такого упрека является процессъ тетки и воспитательницы императора, Домиціи Лепиды, когда властная Агриппина заставила таки запуганнаго сына свидѣтельствовать противъ этой его баловницы и потворщицы. Нѣтъ, надо думать, что тутъ была связь благороднѣе и сильнѣе. Я объясняю внезапное освобожденіе Нерона отъ материнскаго вліянія просто тѣмъ, что цезарь находился въ томъ переломномъ возрастѣ, когда желаніе быть взрослымъ и романтически настроенное воображеніе почти непремѣнно возстановляютъ "дѣтей" противъ права и опыта "отцовъ" и отдаютъ ихъ во власть тому, кто умѣлъ заговорить умно и красиво съ ихъ душою, призналъ ихъ взрослыми и показалъ ей дорогу. Что мальчикъ-Неронъ былъ нравственно созданъ Сенекою, прочно засвидѣтельствовано лѣтописцами. Светоній упрекаетъ философа, что онъ внушилъ своему державному ученику предубѣжденіе противъ ораторовъ, чтобы тѣмъ дольше властвовать надъ нимъ своимъ собственнымъ краснорѣчіемъ. По Тациту, частыя рѣчи Нерона къ сенату произносились подъ давленіемъ Сенеки, съ цѣлью со стороны послѣдняго -- похвалиться, въ какомъ прекрасномъ направленіи воспиталъ онъ молодого государя. Діонъ Кассій, ненавистникъ Сенеки, чуть ли не всѣ пороки послѣдняго Цезаря приписываетъ вліянію философа. Нѣтъ ничего мудренаго, если, въ свои семнадцать лѣтъ, воспитанникъ Сенеки, въ самомъ дѣлѣ, думалъ, какъ Сенека, и былъ, пожалуй, даже большимъ конституціоналистомъ, чѣмъ его учитель. Иногда его либеральное рвеніе опережало политическую программу министровъ и сената. Онъ не хотѣлъ подписать смертный приговоръ разбойнику,-- спасъ отъ порабощающаго закона сословіе вольноотпущенныхъ,-- стремился къ радикальной отмѣнѣ косвенныхъ налоговъ. Книга Сенеки "De element'ia", О Милости, что въ данномъ примѣрѣ равносильно -- о гуманной власти", вызванная первымъ изъ этихъ случаевъ, конечно, не только дидактическій трудъ. Поучать своего питомца философъ могъ бы съ большимъ удобствомъ и пользою наединѣ. Книга, публично посвященная государю его наставникомъ, какъ руководство къ правленію, не могла попасть въ общественное обращеніе иначе, какъ по санкціи государя. Разсужденіе о милосердіи написано Сенекою не къ убѣжденію Нерона: это только форма,-- но для оффиціознаго оповѣщенія въ народѣ идей и взглядовъ новаго принципата. Этимъ характеромъ трактата объясняются и тѣ его прямолинейныя наивности, слащавыя "условныя лжи", которыя были бы слишкомъ прозрачны и нелѣпы въ интимномъ поученіи, но -- именно такими общими мѣстами и громкими фразами всегда вооружаются оффиціозы, толкуя обывательщинѣ "предначертанія" власти. "De dementia" -- типическій оффиціозъ новаго принципата; широкое литературное развитіе тѣхъ же самыхъ взглядовъ, которые Тацитъ изложилъ въ сжатомъ и дѣловомъ конспектѣ первой рѣчи Нерона къ сенату. Сенека съ того и начинаетъ, что трактатъ его будетъ зеркаломъ, въ которомъ Неронъ можетъ самимъ собою полюбоваться. Пышно изобразивъ все величіе и объемъ власти принцепса римскаго, какъ намѣстника боговъ на землѣ и владыки всего, населеннаго людьми міра, Сенека заставляетъ Нерона обязываться такими мягкими обѣщаніями:
   -- Въ этомъ моемъ верховномъ всемогуществѣ, ни гнѣвъ, ни горячность молодости, ни дерзость и упорство человѣческія, которыя иногда лишаютъ терпѣнія даже самыхъ спокойныхъ людей, ни свирѣпое тщеславіе,-- слишкомъ частое у обладателей большой власти!-- явить мощь свою въ ужасахъ,-- ничто не способно сдѣлать меня казнителемъ неправымъ. Мечъ мой не сверкаетъ наголо, но лежитъ въ ножнахъ, и, напротивъ, скорѣе задѣланъ въ нихъ (conditum immo consirictum apud me ferrum est),-- настолько я жалѣю пролить кровь человѣческую, хотя бы изъ самыхъ презрѣнныхъ жилъ. Для того, чтобы я былъ милостивъ къ человѣку, ему, при отсутствіи иныхъ именъ, не надо другого имени кромѣ "человѣка". Суровость свою я оставляю въ далекомъ резервѣ (abditam), а милость моя всегда наготовѣ выступить впередъ (in procinctu habeo). Я держусь такъ, какъ будто я самъ въ любую минуту готовъ предстать съ отчетомъ въ поступкахъ моихъ предъ законами, которые я очистилъ отъ плѣсени и вы звалъ изъ мрака забвенія къ всенародному дѣйствію (quas ex situ не tenehris in lucem evocavi). Въ одномъ обвиняемомъ меня трогаетъ ранняя молодость, въ другомъ преклонная старость, въ этомъ я приму въ соображеніе его высокій санъ, въ томъ ничтожество и низость среды, въ которой онъ выросъ, и, наконецъ, если даже по найду никакого логическаго повода къ снисхожденію, это будетъ для меня предлогомъ воспользоваться своимъ правомъ -- просто помиловать. Если безсмертнымъ богамъ угодно сегодня же потребовать отъ меня отчета въ судьбахъ ввѣреннаго мнѣ рода человѣческаго, я -- къ ихъ услугамъ.
   И точно, Цезарь,-- восклицаетъ Сенека,-- ты въ правѣ смѣло заявить, что изъ правъ, ввѣренныхъ республикою въ твою охрану и опеку, ты ни единаго не похитилъ ни силою (какъ Калигула), ни тайнымъ коварствомъ (какъ Августъ).
   Эта воображаемая рѣчь Нерона вполнѣ соотвѣтствуетъ по духу тѣмъ дѣйствительнымъ рѣчамъ, которыя, въ началѣ своего принципата, молодой государь, по словамъ Тацита, часто произносилъ предъ сенатомъ, "обязывая себя къ милосердію". Рѣчи эти, какъ говорено уже, тоже сочинялись Сенекою, который "публиковалъ ихъ устами государя", то есть превращалъ въ манифесты, "чтобы засвидѣтельствовать, какія хорошія правила онъ преподаетъ Нерону, или,-- добавляетъ скептическій историкъ,-- изъ желанія похвастать своимъ талантомъ". Вѣрнѣе: чтобы выдать, такъ сказать, государственный вексель,-- закрѣпить надежду политическаго идеала іласнымъ обѣщаніемъ главы правительства.
   Итакъ, предъ нами, если не прямыя цитаты изъ манифестовъ, то компактное отраженіе послѣднихъ. Какъ откликались они въ государствѣ? Сенека говоритъ о громадной популярности, которою встрѣчено правленіе Нерона, за его безупречность (innocentia).
   -- Никогда человѣкъ человѣку не былъ дорогъ, въ той мѣрѣ, какъ ты римскому народу! Но народная любовь обязываетъ. Замѣть, что въ народѣ уже не вспоминаютъ ни объ Августѣ, ни о первыхъ дняхъ Тиберія. Для тебя не ищутъ примѣровъ къ подражанію; ты самъ сталъ примѣромъ! Единственная мечта у всѣхъ, чтобы весь принципатъ твой былъ таковъ же, какъ его первый годъ.
   Эти комилементы опять-таки точнѣйшимъ образомъ сходятся съ показаніемъ Тацита о большихъ похвалахъ, которыя сенатъ усердію расточалъ Нерону за его конституціонное поведеніе,-- "чтобы духъ юноши, привыкнувъ блистать славою даже за маловажныя дѣла, укрѣплялся къ дерзанію на большія".
   -- Это (выдержать въ теченіе всего принципата начала перваго года) была бы не легкая задача,-- продолжаетъ министръ, косвенно отвѣчая на слухи и сплетни, неблагопріятные для юнаго государя, распространяемые клавдіанцами и сторонниками другихъ претендентовъ,-- если бы благость твоя не лежала въ самой природѣ твоей, если бы ты вооружился ею лишь на время. Никто не въ состояніи долго носить маску. Природа возьметъ верхъ надъ притворствомъ, и характеръ возвратится къ своимъ истиннымъ началамъ. Для народа римскаго была не шуточною лотереей будущность подъ твоею властью (magnam agibat âleâm populus romànus), покуда твое направленіе не выяснилось. Теперь же никто не боится за будущее, настолько всѣ увѣрены въ томъ, что ты не въ состояніи внезапно забыться до измѣны себѣ самому (ne te sulita tui capiat oblivio). Всѣ съ восторгомъ видятъ воочію-осуществленіе истинной республики: государства, которое допускаетъ въ себѣ рѣшительно всѣ проявленія совершенной свободы, до тѣхъ предѣловъ, за которыми уже разрушилось бы и самое государство (forma reipublicae cui ad summam Ubeltatem nihil deest, nisi pereundi licentia).
   Сенека подробно развиваетъ теорію взаимной связи между Римомъ и его государями и широко распространяется о неразрывной любви народа къ принципату, которая возникаетъ изъ этой связи. И здѣсь, какъ ранѣе въ своемъ "Утѣшеніи Полибія" и затѣмъ въ книгѣ "О благодѣяніяхъ", онъ убѣжденный сторонникъ и проповѣдникъ единовластія. Римъ перестанетъ повелѣвать въ тотъ день, когда разучится повиноваться. Притворный характеръ Августовой конституціи Сенека отлично понимаетъ, но пріемлетъ его и одобряетъ.
   -- Недаромъ нѣкогда Цезарь (т. е. Августъ) "одѣлся въ республику" (olim se induit reipublicae Caesar),-- теперь союзъ государя и государства нельзя разорвать безъ смертной опасности для того и другого: насколько государю нужны силы, настолько республикѣ глава.
   Сенека въ трактатѣ "De clemént'ia" ни разу не называетъ по имени свирѣпыхъ предшественниковъ Нерона -- Тиберія въ старости, Кая Цезаря, и лишь однажды поминаетъ Клавдія: это обстоятельство еще болѣе подчеркиваетъ оффиціозный характеръ сочиненія. Въ частныхъ письмахъ Сенеки и философскихъ посланіяхъ къ друзьямъ, судъ его надъ покойными цезарями не прячется за анонимы. Но, въ статьѣ, имѣющей значеніе коментарія къ манифестамъ, автору,-- министру, придворному и дипломату,-- этикетъ допускаетъ осуждать отжившій режимъ, но не позволяетъ показывать на мертвецовъ укоряющими пальцами. Вѣдь Неронъ наслѣдовалъ Клавдію не въ результатѣ революціи, ни даже открытаго военнаго или дворцоваго заговора, но въ спокойномъ порядкѣ мирнаго династическаго преемства, по закону усыновленія. Уклоняясь отъ постановки точекъ на і, Сенека предоставляетъ читателю находить между строками прозрачные полемическіе выпады противъ звѣрствъ Калигулы, противъ болтливыхъ самодурствъ Клавдія, и,-- въ отвращеніи къ нимъ,-- ручательства, что, отказавшись отъ режима деспотическихъ претензій, династія, въ лицѣ Нерона, совершаетъ теперь вполнѣ сознательный актъ не только общественнаго великодушія, но и самосохраненія. Она откровенно напугана и утомлена цареубійствомъ, уничтожившимъ къ этому сроку подрядъ трехъ государей: Тиберія, Кая Калигулу, Клавдія.
   -- Жизнь царей (Сенека употребляетъ здѣсь слово res, понимая его, какъ законнаго, справедливаго властителя, въ противоположность "тирану", насильнику, захватчику власти) тянется до глубокой старости, они передаютъ власть дѣтямъ и внукамъ своимъ, а жизнь тирановъ полна ужасовъ и коротка. Почему? И въ чемъ разница между царемъ и тираномъ (вѣдь внѣшнія формы ихъ положенія въ государствѣ и объемъ власти одинаковы), если не въ томъ единственно, что тиранъ проливаетъ кровь по жестокому произволу (voluptate), а царь не иначе, какъ по требованіямъ закона и по необходимости (ex causa ne necessitate).
   Весьма слабо замаскировано желаніе Сенеки указать народу, что, въ размѣрахъ этого скользкаго опредѣленія, всѣ римскіе принцепсы до Нерона были тиранами. Неприкосновенную личность божественнаго Августа онъ, въ этомъ отношеніи, ловко обходитъ тѣмъ маневромъ, что говоритъ объ Августѣ раньше своего обвинительнаго тезиса, и даже какъ бы подъ защитою извѣстнаго сентиментальнаго анекдота о примиреніи Августа съ Цинною, столь прославленнаго въ псевдоклассической трагедіи:-- Soyons amis, Cinna! Примѣрами кровожадной тираніи Сенека беретъ Діонисія Старшаго и Суллу -- излюбленный имъ образецъ тирана, повторяемый во многихъ его произведеніяхъ. Но эта цензурная хитрость развязываетъ ему руки къ знаменитой, много цитированной впослѣдствіи, отрицательной характеристикѣ Августа, которую онъ преловко подноситъ читателю, подъ страховкою параллели съ истиннымъ милосердіемъ юнаго Нерона.
   "Таковъ былъ Августъ въ старости или, пожалуй, даже въ пожилыхъ годахъ. Въ юности онъ былъ грозенъ (caluit), во гнѣвѣ свирѣпъ (arsit ira), много надѣлалъ такого, къ чему впослѣдствіи самъ лишь съ ужасомъ и неохотно возвращалъ свои раскаянные взоры. Никто не дерзнетъ опредѣлить кротость божественнаго Августа равною твоей, даже, если ужъ допустить странное состязаніе между чувствами юноши въ цвѣтѣ лѣтъ и поведеніемъ человѣка въ возрастѣ болѣе, чѣмъ зрѣломъ. Онъ обрѣлъ умѣренность и кротость,-- допускаю. Но вѣдь это же только послѣ того, какъ онъ окрасилъ море при Акціумѣ римскою кровью, погубилъ въ Сициліи флоты вражескій и свой, осквернилъ рѣзнею алтари въ Перузіи, организовалъ свирѣпости проскрипцій. Никогда я не назову гуманностью отдыхъ переутомленной жестокости (clementiam non voco lassam crudelitatem)! Истинная кротость, Цезарь,-- та, которую въ тебѣ видимъ" и т. д. Главный базисъ къ своей похвалѣ Нерону Сенека кладетъ сильною (фразою:
   -- Nullam toto orbe, stillam cruoris humani misisse! Во всемъ мірѣ земномъ ты не пролилъ ни единой капли человѣческой крови!
   И подчеркиваетъ умѣренность, съ которою свершился переворотъ, доставившій Нерону принципатъ, едва ли не со шпилькою по адресу императрицы-матери:
   -- Римъ тебѣ обязанъ, что не обагрился кровью. Дѣяніе тѣмъ болѣе великое и удивительное, что никогда еще мечъ государственный не ввѣрялся болѣе юнымъ рукамъ!
   Продолжая примѣры несносной тиранніи, Сенека рисуетъ портретъ неназываемаго Калигулы съ такою прозрачностью, что даже цитируетъ его извѣстную поговорку: oderlnt dum metuant! "Пусть ненавидятъ, только бы боялись". Мораль, выводимая Сенекою изъ этихъ страшныхъ примѣровъ, оправдываетъ тѣхъ историковъ, которые опредѣляли систему принципата первыхъ Цезарей, какъ "абсолютную монархію, ограниченную правомъ революціи". Государю, который пошелъ бы дорогою Суллы или Калигулы, Сенека откровенно грозитъ народнымъ возстаніемъ, дворцовымъ заговоромъ, убійствомъ. Жалкая участь такого государя -- трепетать въ подозрѣніяхъ предъ всѣми, не исключая ближайшихъ домашнихъ,-- почитать спасительнымъ только то, чего онъ, однако, какъ разъ, пуще всего на свѣтѣ боится: силу оружія. Громоздя преступленіе на преступленіе, ибо преступленіе преступленіемъ подпирается, онъ -- не смѣя вѣрить ни чести друзей, ни любви дѣтей -- живетъ, мучась, то въ страхѣ смерти, то почти въ жаждѣ ея, ненавистный себѣ самому еще болѣе, чѣмъ двору, которымъ онъ повелѣваетъ.
   Переходя отъ этой мрачной картины къ портрету добраго государя, набросанному эпитетами довольно общихъ мѣстъ, Сенека особенно выдѣляетъ одну подробность его предполагаемаго вліянія на страну:
   -- О немъ говорятъ втихомолку между собою то же самое, что громкимъ голосомъ при всѣхъ. Подъ его правленіемъ отцы желаютъ имѣть потомство, и прекращается безплодіе, этотъ бичъ государственный. Всякій думаетъ тогда, что не въ обиду, а во благо будетъ его дѣтямъ, если увидятъ они свѣтъ въ такомъ счастливомъ вѣкѣ. Подобному государю порукою безопасности служитъ его благая дѣятельность. Ему не нужна охрана. Конвой вокругъ него -- не болѣе, какъ почетная свита.
   Слова эти ярко подчеркиваютъ внутреннее противорѣчіе той открытой борьбы съ безсемейностью и убылью гражданъ, которую римскій принципатъ, начиная съ самого Августа, энергически велъ путемъ брачныхъ законовъ. Но, въ то же время, режимъ всѣхъ безъ исключенія преемниковъ перваго принцепса дѣлалъ рѣшительно все, чтобы уронить цѣну жизни, а, слѣдовательно, и охоту продолжать жизнь собою и семьею своею, въ глазахъ тѣхъ самыхъ сословій, которымъ онъ приказывалъ плодиться и множиться, во что бы то ни стало. Свободный римлянинъ, уклоняющійся отъ брака и дѣторожденія,-- по юридическимъ взглядамъ народа, почти что государственный преступникъ, по общественной морали, непорядочный человѣкъ. Между тѣмъ ужасъ государственной жизни, въ смѣнѣ озвѣрѣвшаго старика Тиберія, безумнаго Кая, слабоумнаго Клавдія, въ рукахъ Мессалины, Агриппины и вольноотпущенниковъ, разбудилъ человѣческую совѣсть и поставилъ ее пассивною преградою между римскимъ гражданствомъ и стариннымъ механическимъ взглядомъ на бракъ, какъ на племенную поставку новыхъ поколѣній сенаторовъ, всадниковъ, свободнорожденныхъ и т. д. Подъ безобразіями режима поставка перемѣнила свой характеръ: изъ поставки на племя она превратилась въ поставку на убой, на изгнаніе, на разореніе, на тюрьму.
   Къ чему было имѣть дѣтей подданному безумнаго Калигулы, когда этотъ звѣрь обращалъ ихъ мученія въ пытку родителей? Извѣстенъ ужасный эпизодъ его принципата. Казнивъ сына знатнаго всадника Пастора, Калигула въ тотъ же день пригласилъ отца къ себѣ къ обѣду. "Пасторъ пришелъ безъ всякаго упрека на лицѣ: Цезарь выпилъ за его здоровье кубокъ и приставилъ къ нему шпіона. Несчастный выдержалъ (испытаніе), не иначе, какъ будто онъ пилъ кровь сына. Цезарь послалъ Пастору масло и вѣнки, и велѣлъ слѣдить, приметъ ли онъ ихъ: онъ принялъ. Въ тотъ самый день, когда онъ вынесъ тѣло сына -- нѣтъ, когда онъ его не вынесъ,-- больной подагрой старикъ лежалъ за обѣдомъ, какъ сытый гость, и пилъ напитки, едва приличныя въ день рожденія дѣтей, не проливая ни одной слезы, ни однимъ знакомъ не давъ печали проявиться. Онъ обѣдалъ, точно вымолилъ сыну прощеніе. Ты спрашиваешь, почему?-- у него былъ еще другой... Можно было бы презирать римлянина отца, если-бъ онъ боялся за себя: тутъ любовь къ сыну устраняетъ гнѣвъ... И другой сынъ погибъ бы, если бы гость не понравился палачу". (Seneca, De Ira). Пасторъ -- только "знатный всадникъ", но ужасы истребленія и надругательствъ, обращаемыхъ и на дѣйствующее поколѣніе, и на ближайшее его потомство, не смягчали убійственной работы своей и на предѣльныхъ верхахъ общества. Изъ дѣтей Германика двое, правда, достигли верховной власти (Кай Цезарь и Агриппина Младшая), но остальные погибли жертвами Тиберія или, позже, Мессалины, и смерти большинства изъ нихъ были чудовищны. Сорока лѣтъ достаточно было, чтобы "кровь Германика" вымерла въ насильственныхъ смертяхъ до послѣдняго человѣка, и этимъ послѣднимъ былъ не кто иной, какъ самъ "Звѣрь изъ Бездны", Неронъ Цезарь. Антоніи, Домиціи, Плавты, Силаны, Помпеи, Манліи, исчезаютъ съ лица земли, какъ мѣловыя надписи, стираемыя губкою. Никакая семья не могла безслѣдно выдержать такого свирѣпаго террора, никакая крѣпость родового союза не могла выстоять подъ ударами подобныхъ тирановъ. Гробъ побѣждаетъ колыбель и вытѣсняетъ ее изъ домовъ. Измученные родители задумываются надъ вопросом