Амфитеатров Александр Валентинович
Девятидесятники

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Александръ Амфитеатровъ.

Девятидесятники

Романъ.

Изданіе второе.

   

Изд. "Прометей" Н. Н. Михайлова.
СПБ., Поварской, Ю.

   

Могучему русскому человѣку
Герману Александровичу
Лопатину

Съ любовью и благоговѣніемъ посвящаю этотъ романъ въ память совмѣстныхъ дней подъ сѣнью кавійской.

Александръ Амфитеатровъ.

   Cavi di Lavagna. 1909 г. XI. 15.
   

Часть Первая.
Московскіе осколки.

I.

   Скорый поѣздъ Николаевской дороги, направляясь къ Москвѣ, прошелъ Крюково. Алевтина Андреевна Бараносова еще въ Клину принялась дѣлать свой утренній туалетъ и провозилась съ нимъ около часа, къ великому негодованію и даже отчаянію двухъ сухопарыхъ дамъ изъ сосѣдняго отдѣленія. Онѣ же, получивъ наконецъ уборную себѣ въ распоряженіе, въ свою очередь угнѣздились въ ней уже до самой Москвы, хотя какая-то сангвиническая толстуха лѣтъ пятидесяти, съ лицомъ, совершенно измятымъ вагонною ночью, не только стучала и ломилась къ нимъ въ запертую дверь, но даже кричала въ замокъ, что это подлость.
   Корридорчикъ предъ дверью дамской уборной въ вагонѣ перваго класса -- мѣсто, можно сказать, психологическое, особенно, въ привиллегированныхъ поѣздахъ прямого сообщенія. Изъ всѣхъ женскихъ взглядовъ, быть можетъ, самые сильные и выразительные -- взглядъ снисходительнаго торжества, съ какимъ умытая и приведшая себя въ порядокъ дама покидаетъ утромъ вагонную уборную, кротко, но радостно презирая дамъ еще неумытыхъ и туалета не сдѣлавшихъ; взглядъ пугливаго восторга, съ какимъ неумытая дама устремляется въ освободившуюся вагонную уборную; и взгляды завистливой ненависти, которыми неумойки, опоздавшія въ этотъ рай, смотрятъ на плотно затворенную дверь его или на болѣе счастливыхъ удачницъ.
   Возвратясь къ себѣ въ отдѣленіе, Алевтина Андреевна, къ своему удивленію, нашла въ немъ новую пассажирку. До сихъ поръ весь путь,-- и по Николаевской дорогѣ, и раньше по скучной узкоколейной вѣткѣ отъ большого губернскаго города, гдѣ постоянно жила и откуда теперь ѣхала Бароносова,-- она оставалась одна и очень тому радовалась. Она была сильно не въ духѣ и нуждалась во времени и покоѣ, чтобы разобраться наединѣ съ своей душой въ печальныхъ и смутныхъ мысляхъ, которыя наполняли ея голову въ теченіе послѣдней недѣли и, въ концѣ-концовъ, своимъ сумбуромъ такъ ее одолѣли, что выжили изъ дома и погнали въ Москву,-- она сама не совсѣмъ ясно знала, зачѣмъ. Увидавъ попутчицу, Алевтина Андреевна поморщилась было, но вдругъ почувствовала, что досадуетъ неискренно, больше по дорожному обычаю и привычкѣ, а въ сущности рада. Промолчавъ въ одиночку шестнадцать часовъ, Бараносова успѣла немножко заскучать и теперь осталась неожиданно довольна, что до Москвы будетъ видѣть предъ собою не полосатую спинку трясущагося дивана въ тиковомъ чехлѣ, но живое человѣческое лицо -- къ тому же весьма пріятное и ласковое.
   -- Простите, мадамъ, что я къ вамъ такъ просто влѣзла,-- поспѣшила извиниться пассажирка.-- Запоздала къ поѣзду, едва успѣла въ вагонъ. И то ужъ сигнула на ходу, послѣ третьяго звонка... Въ такомъ дурацкомъ разѣ,-- сами понимаете,-- мѣстовъ не выбирать стать,-- куда тебя плюхнуло, тамъ и сиди. До Москвы теперь не далече, не стѣсню.
   Говорила она звонко, съ апломбомъ, какъ женщина, увѣренная въ себѣ и довольная собою, ничуть, повидимому, не стѣсняясь, что жаргонъ ея звучитъ -- не по первому классу скораго поѣзда, и не опасаясь, что солидная и очень хорошо одѣтая барыня, какъ Бараносова, отвѣтитъ ей сухою, непріятною фразою или кислою гримасою. Въ веселомъ голосѣ пассажирки прозвучало Алевтинѣ Андреевнѣ что-то подкупающее и какъ-будто знакомое. А пассажирка, покуда Бараносова ее благосклонно разглядывала, успѣла заявить, что въ вагонѣ нонче ужасть какъ топятъ -- моченьки нѣтъ терпѣть!-- стащила съ себя широчайшую шляпу и богатую плюшевую шубку и осталась въ богатой же, до смѣшного модной, какой-то пестрой кофточкѣ и свѣтло-зеленой, тяжеловѣсной и дорогой, должно-быть, юбкѣ. Золота, цацокъ, цѣпочекъ, браслетовъ оказалось на ней навѣшено -- цѣлый магазинъ; даже на поясѣ болталось что-то драгоцѣнно сверкающее! Все это сіяло, качалось, звенѣло. Вульгарный шикъ курьезной дамы,-- вмѣстѣ съ бойкими, карими глазами и молодымъ еще лицомъ, весьма свѣжимъ и довольно красивымъ, хотя изъ россійскихъ лупетокъ,-- съ "астрономически" вздернутымъ носомъ и жирными переливами ямочекъ на щекахъ,-- слагался въ впечатлѣніе нѣсколько комическое, но не антипатичное. Алевтина Андреевна сразу опредѣлила, что съ нею ѣдетъ "выскочка" -- непринужденная и не робѣющая, но изъ добрыхъ и безъ претензій,-- и заинтересовалась своею попутчицею. Тѣмъ болѣе, что и въ движеніяхъ ея, какъ въ голосѣ, продолжало мелькать для Бараносовой что-то неуловимо знакомое. Пассажирка тоже вглядывалась въ попутчицу знакомыми и пріятно удивленными, смѣющимися глазами.
   -- Ну, такъ и есть!-- воскликнула она, наконецъ, ударивъ себя толстыми руками по толстымъ колѣнямъ,-- ей Богу, такъ оно и есть! Алевтина Андреевна! Ежели вы -- не вы, то, стало быть, двойникъ вашъ!
   -- Да, меня такъ зовутъ,-- отвѣтила озадаченная Бараносова. Вы мнѣ тоже какъ-будто извѣстны... Гдѣ мы могли встрѣчаться?
   Пестрая дама, не слушая, обрадованная и самодовольная, продолжала:
   -- А фамилія ваша -- не знаю, какъ теперь, но была Чаевская.
   -- Совершенно вѣрно. Я Бараносова, урожденная Чаевская.
   -- И жили вы, въ барышняхъ, въ Москвѣ на Арбатѣ, въ Никольскомъ переулкѣ, домъ Куцмана, богатаго нѣмца, у котораго сидятъ въ кабалѣ по векселямъ своимъ всѣ московскіе парикмахеры.
   -- Правда и это. Мы квартировали одно время у Куцмана.
   -- То-то! Ага!
   Дама радостно захохотала, показавъ крупные и отлично бѣлые зубы.
   -- Вотъ, вы меня не узнаете, и нисколько это мнѣ не удивительно,-- заговорила она, отсмѣявшись,-- а я васъ настолько хорошо знаю, что -- хотите, сейчасъ вамъ разскажу, сколько у васъ платьевъ было тогда въ гардеробѣ? Восемь! А девятое, помните, любимое -- фай такой золотистый, особенный, изъ-за границы вамъ тетенька Зинаида Игоревна привезли? Теперь въ любомъ магазинѣ найдете, недорога ему цѣна, а въ то время новость была,-- поди, у васъ одной на всю Москву подобный имѣлся! Ужъ и плакали же вы, когда вамъ его -- на Успеньевъ день, для дня рожденія вашего -- господинъ Каролѣевъ облили за обѣдомъ соусомъ!..
   Алевтина Андреевна только съ недоумѣніемъ шевельнула бровями: точно, какъ будто, былъ съ нею такой случай, но -- мало-мало, чуть ли не двадцать лѣтъ тому назадъ!
   -- Позвольте узнать вашу фамилію?
   -- Фамилію?
   Дама, совсѣмъ счастливая своею мистификаціей, скалила зубы все шире.
   -- Фамилія моя вамъ ничего не откроетъ.
   -- Все-таки?
   Дама порылась въ поясной вѣнской сумочкѣ, съ преогромнымъ серебрянымъ фениксомъ-птицею на желтой крокодиловой кожѣ, извлекла визитную карточку и подала Бараносовой. Та прочла:
   -- Прасковья Никоновна Венявская.
   Фамилія была прикрыта дворянскою короною, а въ уголкѣ карточки красовался гербъ въ четыре поля: на одномъ -- подкова, на другомъ рыба носомъ вверхъ, на третьемъ -- столбъ кирпичный, а на послѣднемъ -- рука по локоть, съ угрожающимъ перстомъ.
   -- Рѣшительно не помню... Не было у меня знакомыхъ Венявскихъ!
   Дама сказала:
   -- А въ дѣвицахъ была я Лапенкова.
   -- И Лапенковой не помню.
   -- Откуда вамъ помнить? Вы меня, говорю вамъ, по фамиліи, навѣрно, никогда не знали. Не такого я была важнаго рода, чтобы вамъ мою фамилію знать.
   -- Однако... если вамъ извѣстны такія интимныя подробности... даже до золотистаго фая?
   Госпожа Венявская оскалилась, хлопнула ладонями по колѣнямъ и возопила:
   -- Еще бы мнѣ этотъ анафемскій фай забыть? Мало я вамъ тогда его замывала!?
   -- Замывали?!
   -- И замывала... и бензиномъ чистила... Ничего не отошло!.. Такая поганая ядовитость заключалась въ соусѣ... А матерія нѣжная!
   Алевтина Андреевна посмотрѣла попутчицѣ въ глаза.
   -- Послушайте... да не можетъ же быть... неужели?..
   Та съ удовольствіемъ качала головою, потрясая тяжелыми серьгами, и говорила:
   -- Нѣтъ-съ, очень можетъ быть, очень!
   -- Паня! это вы?
   Венявская расцвѣла восторгомъ и крикнула:
   -- Она самая!.. Удивлены?
   -- Искренно!
   -- Ну, ежели не брезгуете, позвольте поздороваться! Будемте знакомы!
   Въ пестрой особѣ, съ дворянскими карточками и четырьмя эмблемами на гербѣ, Алевтина Андреевна признала бывшую свою горничную, красивую Паню, давно забытую -- такъ, что и изъ памяти вонъ. И теперь-то, по первой ожившей мысли о ней, вспомнилось встрѣчно только одно: что, покуда Паня служила въ домѣ Чаевскихъ, къ нимъ повадился и необыкновенно зачастилъ въ гости дальній родственникъ, капитанъ второго ранга, старикъ-домовладѣлецъ, съ состояніемъ, прежде у Чаевскихъ почти не бывавшій. Визиты эти бѣсили до неистовства Глафиру Игоревну, пожилую тетку и домоправительницу Чаевскихъ, хотя старецъ никакихъ неприличій по адресу предмета сердечной слабости своей не являлъ, а только "глазѣлъ". Но глазѣнія-то именно и не выносило ревнивое цѣломудріе старой дѣвы. Когда же обнаружилось, что, сверхъ глазѣнія, морской волкъ простираетъ свою предпріимчивость такъ далеко, что въ каждый визитъ, уходя, молчаливо суетъ Панѣ въ руку трехрублевку,-- Глафира Игоревна окончательно вызвѣрилась. Паня получила разсчетъ -- къ великому сожалѣнію всей семьи Чаевскихъ, въ томъ числѣ и самой Глафиры Игоревны, потому что дѣвушка была веселая, смирная и услужливая. Побѣдивъ первую неловкость открытія, Алевтинѣ Андреевнѣ было и любопытно и почти пріятно видѣть "Паню", какъ странный призракъ изъ далекаго и хорошаго молодого прошлаго.
   -- Итакъ, вы -- Паня... Ну, вотъ!-- съ улыбкою говорила она, мягко и вѣжливо разсматривая Венявскую:-- какъ же вы, и что же вы?
   -- Замужемъ, какъ видите. Пятнадцатый годъ. За инженеромъ-технологомъ Венявскимъ. Управляетъ Тюрюкинскимъ заводомъ., можетъ быть, слыхали? Тридцать тысячъ одного жалованья въ годъ... А еще проценты...
   -- Вотъ вы какую партію сдѣлали?
   Венявская самодовольно прищурилась.
   -- Послѣ золотистаго фая-то... а? недурно?
   -- Совсѣмъ хорошо. Даже, извините, необыкновенно.
   Венявская не согласилась.
   -- Ну, что необыкновеннаго! Такое время было. Это сейчасъ мужчинишки опять противъ нашей сестры зазнались -- фордабычатъ и, напротивъ своего грѣха, превозносятся интеллигентною фанаберіей. А если свою молодость вспомните, тогда шла полоса простая, вродѣ какъ бы даже мода была, чтобы образованный господинъ въ любви благородство къ своей женщинѣ наблюдалъ. Какъ дожили до беременности, такъ, гляди, и въ церковь. Поди, даже изъ знакомства своего насчитаете человѣкъ пять, которые судьбу свою въ этомъ родѣ нашли: кто со швейкою окрутился -- грѣхъ покрылъ, кто -- прачку свою осчастливилъ, кто -- горничную... Недалеко ходить. Ратомскихъ знавали? Владимира Александровича помните?
   -- Еще бы. Мы даже родня, хотя дальняя. Да, вы правы. Этотъ мальчикъ тоже престранно жизнь свою устроилъ.
   Венявская усмѣхнулась даже какъ будто ужъ и свысока.
   -- И опять -- ничего нѣтъ страннаго. Просто: блуждающій опеку свою нашелъ. Промыслъ! Богъ-то не безъ милости. Видитъ съ небеси, что-малый въ возрастъ вошелъ, и губы у него лакомыя, а характера не нажилъ, служба и дѣло всякое ему -- что чорту ладанъ, отъ бабы къ бабѣ мечется, собою красавецъ, деньжищъ куры не клюютъ, жестокихъ словъ знаетъ -- больше, чѣмъ въ пѣсенникѣ, да еще и самъ стихи сочиняетъ. Пусти-ка этого жеребца по свѣту безъ узды: что нашего женскаго сословія онъ несчастными сдѣлаетъ, а себя черезъ то въ подлеца преобразитъ. Ну, и призрилъ Господь твореніе свое; укротилъ прыть -- прихлопнулъ его Агашкою! У этой изъ-подъ башмака широко не погуляешь, нѣтъ!
   Прасковья Никоновна захохотала не безъ злораднаго торжества, но тотчасъ же спохватилась, сконфузилась и заторопилась:
   -- Впрочемъ, вамъ это не въ обиду, что я себѣ позволяю такъ смѣло -- о родственникѣ вашемъ? Вѣдь сущая же правда, Алевтина Андреевна. Я не со зла.
   Бараносова остановила ея извиненія равнодушнымъ движеніемъ руки.
   -- Пожалуйста, не стѣсняйтесь. Напротивъ, мнѣ интересно. Я, вѣдь, Ратомскихъ давно потеряла изъ вида, а Володю этого, собственно, почти и не знаю. Когда я выходила замужъ, онъ былъ еще гимназистомъ, классѣ въ пятомъ или шестомъ. Помню, что обувалъ меня къ вѣнцу и, дѣйствительно, прекрасный былъ мальчикъ.
   -- Ну, теперь ужъ не такъ, чтобы мальчикъ: мужичинища, поди, пудовъ шесть тянетъ.
   -- Вы его видаете?
   -- Почти сосѣди. Они -- другой губерніи, но въ смежномъ уѣздѣ. Отъ нашего завода до ихъ имѣнія, Тамерники зовется, верстъ -- не помню, тридцать, не помню, тридцать пять.
   -- Слыхала я, будто недурно живетъ?
   -- А чего ему дѣлается? Человѣкъ праздный. Хозяйка у него обстоятельная. Наливки ихнія на весь уѣздъ славятся. Выпьетъ черносмородиновки,-- вирши сочинитъ,-- выпьетъ вишневки,-- книжку почитаетъ. Такъ, день за днемъ, жизнь то и -- ничего, идетъ.
   -- Нѣтъ, я спрашивала въ смыслѣ состоянія?
   -- Первое хозяйство на всю губернію. Заѣзжайте посмотрѣть: ахнете! У всѣхъ землевладѣльцевъ кругомъ разоръ, а у Ратомскихъ -- полная чаша. Агафьѣ Михайловнѣ -- не въ женскомъ бы сословіи, а министромъ финансовъ быть. И между собою супружески живутъ въ отличномъ согласіи. Конечно, въ домѣ полная владыка она, а Владиміръ Александровичъ воли своей, можно сказать, кругомъ лишенъ: что кутнуть ли, что въ городъ или къ сосѣдямъ либо на Москву задумаетъ разгуляться, всегда во всемъ -- подъ строгимъ глазомъ. Однако, ничего, ладятъ... въ примѣръ нѣжныхъ супруговъ можно взять. Дѣтишекъ пару имѣютъ.
   Въ голосѣ Венявской неожиданно прозвучала нотка завистливой грусти, и, поймавъ ее чуткимъ женскимъ ухомъ, Алевтина Андреевна невольно спросила съ уже готовымъ участіемъ:
   -- А у васъ дѣтки есть?
   Лицо Венявской слегка потемнѣло.
   -- Нѣту,-- вздохнула она,-- нѣту... не благословилъ Господь! Больше ужъ и не жду -- рукою махнула...
   Она тряхнула головою, точно сбрасывая съ себя тяжесть, и засмѣялась. Ямочки на кругломъ лицѣ ея зашевелились, запрыгали.
   -- Старенькій онъ у меня, инженеръ-технологъ мой!-- протянула она съ шутливою жалобой.-- Когда сходились мы съ нимъ, ему уже за пятьдесятъ было, а прежде, чѣмъ онъ дался мнѣ окрутить себя въ законъ, я жила съ нимъ три года вольно, безъ вѣнца... вотъ и считайте: подъ семьдесятъ лѣтъ человѣку! Какія же дѣти? Я даже боюсь... случись что теперь,-- еще не повѣритъ мужъ мой: скажетъ, что не отъ него... А у васъ много?
   Семнадцать лѣтъ не любила Алевтина Андреевна этого вопроса, непріятно сжалось предъ нимъ сердце ея и теперь. Она опустила вѣки на глаза и отрицательно шевельнула головою.
   -- Тоже ни одного?
   -- Тоже.
   -- Отчего?-- изумилась Прасковья Никоновна.
   Вопросъ былъ предложенъ такъ быстро, просто и прямо, что Бараносова не успѣла обидѣться на его щекотливость. А Венявская продолжала:
   -- Такая вы огромаднѣйшая и цвѣтущая изъ себя дама...
   -- Да, вѣдь, и вы, Паня... Прасковья Никоновна, здоровьемъ пышете, однако, участь у насъ -- общая: безъ дѣтей!
   Венявская нахмурилась.
   -- Меня въ примѣръ не берите. Я то знаю, почему дѣтей не имѣю. Мнѣ -- такъ оно и надо. Богъ меня не любитъ, наказываетъ.
   -- А чѣмъ вы предъ Нимъ особенно виноваты?
   -- Молоденькая рожать не хотѣла -- выкидывала... Ну, вотъ,-- когда захотѣла, оказываюсь недостойна: дѣтей нѣтъ...
   -- Развѣ вы нарочно?-- воззрилась на нее Бараносова, которую покоробилъ смыслъ ея словъ и испугала простота, съ какою она признается. Прасковья Никоновна тяжело вздохнула и сказала:
   -- Кабы нѣтъ!
   Алевтина Андреевна безпокойно пошевелилась на мѣстѣ и спросила сдержаннымъ голосомъ, въ которомъ смѣшались и брезгливость, и участіе:
   -- Зачѣмъ же вы?
   Венявская отвѣчала съ угрюмостью:
   -- Мѣстовъ жалѣла. По хорошимъ мѣстамъ жила. Гдѣ же станутъ держать беременную горничную,-- тѣмъ болѣе, дѣтную? Мѣста свои оберегала.
   Алевтина Андреевна едва повѣрила своимъ. ушамъ, что она слышала эту фразу, дико прозвучавшую ей какъ-будто изъ другого, совсѣмъ чужого, незнакомаго міра. Съ.широко раскрытыми глазами, долго и неловко помолчавъ, она переспросила Венявскую сконфуженнымъ и дѣтскимъ какимъ-то лепетомъ:
   -- Но -- какъ же, право? Изъ-за мѣстъ?!.. Вѣдь это же рискъ... даже жизнью?!
   -- Да, ежели бабка дура и своя натура слаба, то легко протянуть ноги.-- не отбрыкаешься!.. Много нашей сестры потеряли въ томъ здоровье и потратили жизнь!
   -- Я понимаю, пожалуй,-- подумавъ, медленно сказала Бараносова,-- могу понять, что можно посягнуть на такое дѣло съ отчаянія или стыда... ну, изъ нужды... хотя это я уже меньше понимаю!.. Но -- посягнуть однажды, по неопытности! А повторять, помня и зная, какія муки и опасности надо будетъ претерпѣть...
   Прасковья Никоновна беззаботно прервала ее.
   -- Э, матушка Алевтина Андреевна! Дѣло наше женское: крута гора, да забывчива!
   И, помолчавъ, прибавила:
   -- Я потому, главное, на эти штуки-фокусы поднималась, что не хотѣла въ кормилицы итти. Жалостно очень думалось: какъ это, Господи? Свой ребеночекъ будетъ, а ты ею брось -- въ воспитательный снеси, либо держи на хлѣбной соскѣ у старухи какой-нибудь, а чужого питай изъ грудей своимъ молокомъ... Противно! Вмѣстить въ себѣ не смогла!
   -- А зачѣмъ бросать?-- строго и учительно сказала Бараносова.
   -- А что ѣсть?-- спокойно возразила Венявская.
   Алевтина Андреевна осѣклась. Венявская договорила:
   -- Вы, какъ природная госпожа, этого понять не можете.
   -- Материнское чувство, я думаю, во всѣхъ слояхъ общества одинаково.
   -- Не знаю. По природѣ оно, конечно, должно бы быть такъ. А только богатая мать бѣдной матери не разумѣетъ...
   -- Нѣтъ, въ этомъ вы ошибаетесь,-- рѣшительно возстала Алевтина Андреевна.-- Нѣтъ. Я, напримѣръ, съ благотворительностью много возилась и благотворительницъ нашихъ хорошо знаю. Многаго въ нихъ не похвалю. Бываютъ лицемѣрки, аферистки, ханжи, кремни. Но только не это, нѣтъ. Напротивъ, я много разъ видала, что очень черствыя и суровыя женщины состоятельнаго круга, скупыя и властныя, дѣлаются мягкими, какъ воскъ, щедрыми, отзывчивыми, когда видятъ на рукахъ просительницы страдающаго ребенка... Ни убѣжденія, ни слезы, ни жалобы и зрѣлище нужды,-- единственное, что въ состояніи разбудить ихъ чувствительность, это -- больной или голодный ребенокъ.
   Прасковья Никоновна согласно склонила голову.
   -- Вѣрно: предъ больнымъ или голоднымъ ребенкомъ и звѣриныя сердца умягчаются. А только это, что вы говорите,-- не то, что я говорю. Жалость -- сама собою, а пониманіе -- тоже особь статья. Противъ жалости не спорю. Еще бы не было жалости! Если бы человѣкъ остался безъ жалости, онъ былъ бы дикій звѣрь. Вы жалостливыя, но пониманія нашей сестры въ васъ нѣтъ.
   -- Вы тонко дѣлите,-- немного свысока улыбнулась Бараносова.-- Я не въ состояніи уловить, какую вы ставите границу...
   Венявская безъ церемоніи остановила ее.
   -- Вы вотъ говорите: больной или голодный ребенокъ. А зачѣмъ ребенку болѣть или голодать? Ребенка надо пожалѣть раньше, чѣмъ онъ голоденъ и боленъ. Кабы хозяйки были съ пониманіемъ, больныхъ и голодныхъ ребятъ было бы много меньше, и не надо бы тратить на нихъ столько жалости...
   -- Ужъ не понимаю, хозяйки тутъ при чемъ?
   -- Да притомъ, что, которая рабочая женщина, если съ малымъ ребенкомъ на рукахъ, то она, въ послугѣ, годится работать, развѣ только, поденщину. Кто ее въ домъ служить возьметъ? Приходите вы, скажемъ для примѣра, наниматься въ горничныя... Барыня смотритъ паспортъ: замужняя... Первый вопросъ:-- У тебя, миленькая, младенчикъ есть?-- Такъ точно, барыня.-- Гдѣ же онъ у тебя, миленькая? Въ деревнѣ остался?-- Нѣтъ, барыня, въ Москвѣ тетку имѣю, у тетки содержу...-- О, миленькая? Такъ близко. Нѣтъ, нѣтъ! Ты мнѣ не подойдешь!-- Помилуйте, барыня! стараться буду!-- Нѣтъ, нѣтъ! Какое ужъ можетъ быть твое старанье? Ты все время будешь думать о своемъ маленькомъ, каждую свободную минуту убѣгать къ нему станешь, велишь носить его къ себѣ... Нѣтъ, нѣтъ! Держала я горничныхъ съ маленькими: мученье! Ужъ лучше женихъ или любовникъ. Только не маленькій! Сохрани Богъ.
   За барыню Прасковья Никоновна говорила тонкимъ и пискливымъ голосомъ, за прислугу -- своимъ. Алевтина Андреевна вспомнила, что въ ея хозяйствѣ случались подобные діалоги, и почувствовала нѣкоторую неловкость. Венявская продолжала:
   -- Безъ материнскаго призора, любезный дружокъ вы мой, Алевтина Андреевна, всякому ребенку неизбѣжно узнать холодъ, голодъ и болѣзни. Не то диво, если онъ голоденъ, холоденъ и боленъ есть, а то диво, если сытъ, одѣтъ, здоровъ останется... А вотъ надзора то этого вы, барыни, намъ, матерямъ-услужницамъ, и не позволяете. О такихъ дамахъ я ужъ не говорю, которыя морщатъ носъ, если прислуга отпросится повидать дитя разъ въ мѣсяцъ:-- Ахъ-де, какая страсть! Она идетъ въ подвалъ какой-нибудь, въ углы, въ нечистоту,-- заразу въ домъ принесетъ!... Скажете вы: и у такихъ фыркалокъ оглашенныхъ пониманіе материнское имѣется?
   -- Согласитесь, Прасковья Никоновна, что вѣдь и въ самомъ дѣлѣ изъ отлучекъ очень часто приносятъ въ домъ заразу и болѣзни?
   -- Я со всѣмъ согласна!.. Все можетъ быть. И не обвиняю: всякому своя шкура дорога и своя рубашка къ тѣлу ближе! Только я о пониманіи-то,-- будто мать богатая, вы говорите, мать бѣдную разумѣетъ. Пониманія-то, увѣряю асъ, нѣтъ.
   -- Не вижу основанія...
   Венявская опять не дала договорить.
   -- Потому что, еслибы было пониманіе, то барынѣ надлежитъ разсуждать такъ. Вотъ -- просится у меня кухарка или горничная повидать сына, а я боюсь, что она принесетъ отъ него въ мой домъ заразу. Выходитъ, стало быть, что сына-то своего она держитъ тамъ, гдѣ болѣзни и зараза. Хорошо ли это, что она его держитъ въ такомъ скверномъ мѣстѣ? Довольна ли она тѣмъ? Нѣтъ, совсѣмъ даже нехорошо и нисколько не довольна: она мать, нечѣмъ ей утѣшаться, если ребенку ея худо. А отчего же она, мать, его худо держитъ? А оттого, что ей некуда его сдать въ другое мѣсто,-- все дорого! А что дешевле и удобнѣе всего, то-есть держать его при себѣ, этого ей, матери, я, барыня, не позволяю, потому что прислугу съ ребенкомъ лишь за полуприслугу почитаю и чужихъ дѣтей въ домѣ не терплю. Вотъ и выходитъ, что я, барыня, сама мать, а горничной и кухаркѣ своимъ быть матерями не допускаю... Какое же пониманье? Никакого тутъ пониманья нѣтъ. А что, ежели у ребенка рожица въ золотухѣ запеклась, да пищитъ онъ очень скорбно,-- какъ его не возжалѣть? Всякая возжалѣетъ... У меня, Алевтина Андреевна, подружка была, Машею звали. Гордая была женщина, характеромъ горячая, на языкъ -- брёхъ. Барыня увидала ейнаго ребенка и возахалась:
   -- Ахъ, какой тощій! ахъ, какой грязный! ахъ, у него сыпь! Ахъ, у него звѣри! Ты, Марья, безсовѣстная и жестокая: развѣ можно такъ запустить ребенка? Его сгноили, бѣдняжку, сгноили!..
   А Марья въ глаза ей выпучилась и говоритъ:
   -- А вы, барыня, позвольте мнѣ хоть разъ въ недѣлю отлучаться -- ходить его мыть, вотъ онъ и будетъ у меня чистенькій...
   -- Что ты?-- говоритъ барыня и ужасно оторопѣла -- отпускать тебя каждую недѣлю со двора?!.. Какая же это будетъ твоя служба? Гдѣ ты видала подобные порядки и примѣры?
   -- А ежели нельзя,-- отвѣчаетъ Марья,-- нечего и въ безсовѣстныя меня ставить: не я, значитъ, противъ моего ребенка безсовѣстная, а вы такой службы отъ меня требуете, что обязана я позабыть на ней свою материнскую совѣсть...
   -- Правильно она это сказала, Алевтина Андреевна? Какое ваше мнѣніе?
   Бараносова хмуро качнула головою въ знакъ согласія. Венявская говорила:
   -- Однако, барыня обидѣлась, заплакала. Баринъ пришелъ, на Марью натопалъ:
   -- Смѣете вы жену мою въ нервы приводить и разстраивать?! Каблука съ башмака моей жены не стоишь ты и съ поросенкомъ своимъ... Получай расчетъ!.. Вотъ твой паспортъ!..
   Марья взяла паспортъ, деньги, посмотрѣла, говоритъ:
   -- Вотъ здорово-то! Теперича, безъ мѣста оставшись, и впрямь только и занятія буду имѣть, что сына мыть стану... Такъ, покуда съ голода и холода оба не подохнемъ, и будемъ чупахаться -- то ли въ Яузѣ, то ли въ Москва-рѣкѣ...
   -- Потому что, милая вы моя, Алевтина Андреевна,-- жалованья не получая, содержать ребенка у старухи Марьи, какъ нищей, стало уже не на что... Нѣтъ! нѣтъ! нѣтъ, душечка, Алевтина Андреевна! Жалѣть, не спорю, умѣютъ, а понимать -- гдѣ же? Нѣтъ! Кабы мать богатая понимала мать бѣдную, да кабы всѣ мы, матери, могли столковаться между собою,-- это что же? Всеё Европу перевернули бы и поставили на свой солтыкъ. Всякое дѣло начиналось бы съ того обсужденія, хорошо ли отъ него или худо дѣткамъ нашимъ? А то-то и есть горе бабье, что каждой матери одно свое дитя вполнѣ дорого, и всякое дѣло на землѣ она обсуждаетъ, прежде всего, съ той стороны, каково будетъ хорошо ея дитѣ. И за доброе для своего дитя она и не почуетъ даже, какъ продастъ всѣхъ другихъ дѣтей съ матерями вмѣстѣ.
   Она, совсѣмъ увлекшись, ударила по колѣнамъ уже не себя, но Алевтину Андреевну и уставилась въ лицо ея хитро прищуренными глазами.
   -- Я чаю: царь Соломонъ былъ не глупѣе насъ съ вами -- а? Онъ зналъ, что въ дѣтскомъ расчетѣ матери -- мастерицы соблюдать справедливость только вчужѣ, а за свое дитя каждая мать полѣзетъ на рожонъ противъ всякихъ справедливостей. Когда мать любитъ, она законовъ не знаетъ, права топчетъ, у нея надъ міромъ -- судъ нутряной, не изъ головы, а изъ живота, дитя носившаго... Царь Соломонъ приказываетъ: -- Ежели двѣ матери спорятъ о дитѣ, чье оно,-- руби дитя пополамъ!., чужая, обманная мать и выдала себя, закричала:-- Справедливо! по закону судилъ царь Соломонъ! Мнѣ половину и ей половину!.. А родной-то стало не до законовъ, плачетъ предъ царемъ: -- Не ищу больше справедливости! Отрекаюсь. Отдайте ей младенца, пусть будетъ ея сынъ, только бы живъ былъ,-- не рубите!.. Потому умный царь Соломонъ и узналъ настоящую мать, что она, ради своего дитя, подъ грозный законъ итти не захотѣла и отъ своей справедливости отреклась... И такъ оно -- искони и донынѣ, а отнынѣ и до вѣка! На томъ и спотыкаются всѣ наши бабьи права, что справедливость хороша, но своего дитя каждой женщинѣ еще того пуще жаль -- и паче всего на свѣтѣ!
   Венявская развалилась на диванѣ, покачиваемая ходомъ поѣзда на мягкихъ пружинахъ, въ молодцоватой позѣ, очень развеселившаяся и довольная своимъ краснорѣчіемъ.
   -- Вы, однако, какъ я вижу, много думали объ этомъ,-- сказала Алевтина Андреевна, смотря на спутницу съ участіемъ.
   -- Подумаешь!
   Прасковья Никоновна лукаво подмигнула.
   -- Доселѣ это все, что я вамъ говорила, было о женщинахъ, о замужнихъ... А ужъ если, не дай Богъ, вдова или, того хуже, дѣвушка...
   Лицо ея выражало отвращеніе и ужасъ.
   -- Ваша тетушка, Глафира Игоревна,-- ангелъ дама. Прямо сказать: доброты райской, въ святыхъ ей быть: такъ -- прямо безъ исповѣди! А вѣдь въ одномъ моемъ грѣхѣ-то -- все же она виновата... никто другой!
   Алевтина Андреевна сильно повернулась къ ней, заинтересованная, почти встревоженная.
   -- Тетя?
   -- Онѣ самыя.
   -- Что это? Вы ошибаетесь... Какимъ образомъ?.. Тетя? Можетъ ли быть?
   -- Да, самымъ простымъ, ангелъ мой, Алевтина Андреевна, самымъ простымъ. Нагрозила она мнѣ ужъ очень, еще когда я становилась на мѣсто, что -- молъ, это у насъ въ дому самое главное, чтобы скромно вести себя -- и шашней ни съ кѣмъ никакихъ! Чуть что самое малое замѣчу сейчасъ же долой со двора и аттестата хорошаго лишу! На первомъ уговорѣ она мнѣ часа два мораль эту свою вычитывала, потомъ тоже чуть не каждый день... Когда попуталъ меня бѣсъ, случился мой грѣхъ, и стала я тяжелая, тутъ я все вспомнила, и взяли меня страхи: замѣтитъ старая барышня и -- въ три шеи! А мѣстомъ, говорю я вамъ, я очень дорожила: прекраснѣйшее у васъ мѣсто имѣла, всегда скажу... А попередъ тѣмъ, покеда къ вамъ не поступивши, я была долго не при чемъ, по угламъ околачивалась: и голода и холода -- всего было хвачено... Страсть какъ не хотѣлось опять возвращаться на ту же казнь. А -- храни Богъ всякаго!-- безъ аттестата, съ брюхомъ, куда сунешься? Клейменая!.. Хожу, работаю, сижу, а сама только одно твержу въ умѣ съ утра до вечера и во всю долгую ночь: какъ бы мнѣ обмануть старую барышню и удержаться на мѣстѣ? А Глафира Игоревна, какъ на грѣхъ,-- показалось мнѣ -- подозрѣніе возымѣла... Вижу: разъ она посмотрѣла пронзительно, два, три... Зракъ-то у нея примѣчательный, старинный, барскій, поди, еще по крѣпостнымъ дѣвичьимъ наметанъ: не укроешься!.. Какъ ни встрѣтитъ, все, будто на талію мою уставляется... Думаю: плохо! Какъ скоро обозначится мое положеніе въ ясности, тутъ и конецъ моему благополучію... Прогонятъ!.. Э! не бывать же тому! Дважды не умирать -- однажды не миновать: пошла къ знакомой бабушкѣ... та меня сразу и выпростала.
   -- А болѣли-то вы когда же? и гдѣ?-- почти вскрикнула Алевтина Андреевна.-- Я не помню, чтобы вы уходили отъ насъ надолго.
   -- Зачѣмъ надолго?-- усмѣхнулась Венявская.-- Въ субботу это было... Я выпросилась у старой барышни, чтобы -- будто съ теткою ко всенощной въ монастырь,-- а на завтра пробыть у родныхъ... дѣвченку знакомую на однѣ сутки за себя поставила -- служить вамъ... А въ понедѣльникъ къ полдню пришла назадъ... на извозчикѣ, впрочемъ, пріѣхала.
   -- И работали?
   -- Какъ же иначе?... чудная вы! Я тогда не барыня была...
   -- Это ужасно!
   -- Самоваровъ, впрочемъ, не подавала; кухарка помилосердствовала...
   -- Страданія же невыносимыя?!
   -- Да, вѣдь, какъ его взять -- это слово: невыносимыя? По настоящему, невыносимо одно: ежели человѣку голову отрѣзать. А все прочее что -- ежели человѣку въ серьезъ необходимо вынести,-- онъ, сударыня моя, понатужится и, какъ ни трудно, а сопретъ возъ, выволокетъ! Только слезою, да потомъ сильно проступитъ,-- даже и до кровавой росы! Боль, я вамъ скажу, матушка Алевтина Андреевна, такая была, что описать словъ нѣтъ. Про тамошнее -- у бабушки то-есть -- даже и памятую плохо... тупое такое что-то... обмороками зашибло...! Лежала, памяти лишена. А вотъ послѣ-то, дома-то! Съ мѣсяцъ эта боль изъ меня соками моими выходила. При каждомъ шагѣ -- будто въ тебя тысячи иголокъ раскаленныхъ вонзаются, словно все нутро тебѣ перочинными ножиками въ окрошку изрѣзали, да по живому-то мясу кипяткомъ припекаютъ. Ничего! вытерпѣла! И работала. Иной разъ -- шатнетъ тебя къ стѣнѣ вродѣ обморока, свѣтъ въ глазахъ меркнетъ, сѣтками застилается. Врешь,-- думаю,-- шалости! не поддамся! не выдамъ себя, не упаду! Ничего, помиловалъ Богъ, обошлось... Никому изъ господъ про болѣзнь мою и не чуть было, а своя братья, прислуги, спасибо, поддержали, не наябедничали. Только одинъ разъ -- мало-мало я себя не обнаружила... чудное обстоятельство могло выйти!
   Она смутилась, заулыбалась и затрясла серьгами.
   -- Смѣшно даже разсказывать. И довольно стыдно. А, впрочемъ, дѣло прошлое. Я васъ чуть не укусила.
   -- Меня?
   Алевтина Андреевна, искренно изумленная, открыла глаза во всю ширину.
   -- Васъ, васъ... Зубищами! Такъ и хотѣла тяпнуть..
   -- За что? Развѣ я васъ обижала?
   -- Нисколько вы меня не обижали, и не было никакой моей къ вамъ претензіи. Я, какъ услужающая, была предъ вами вся въ порядкѣ моей должности, но только впала въ затменіе отъ несносныхъ болей... На прогулку вы отправлялись. Сапожки мѣховые на васъ надѣть надо было. Я на колѣни стала, а сама опасаюсь про себя: поднимусь-ли? Въ головѣ, знаете, туманъ: во рту тошно, съ сердца кровь къ горлу встрепенулась,-- ножики, кипятокъ, смерть моя... Тяну сапожокъ, тяну -- силы нѣтъ!.. Разбухъ онъ отъ сырости, что-ли, или ужъ слаба-то я очень... Какъ осенняя муха!.. А вы сердитесь... Я понимаю, что виновата, а не могу... что ни потяну, то меня, взамѣнъ того, носомъ въ землю ткнетъ; тычусь вокругъ ноги въ коврикъ, какъ ворона клювомъ... А вы сердитесь, что долго... И взяла меня такая тоска, такая злоба:-- Вотъ думаю, слово ты мнѣ, одно только слово еще скажи,-- такъ и вцѣплюсь тебѣ въ икру зубами... такъ и замру!.. Просто, не знаю, какъ обула, какъ поднялась... А послѣ пошла къ себѣ въ камору,-- а въ дому-то, на счастье мое, никого изъ господъ не оставалось,-- повалилась я на постелю... часа полтора, должно быть, темная лежала, покуда очунѣла...
   Она конфузливо смѣялась, но красивое большое лицо Алевтины Андреевны было печально и строго.
   -- Господи!-- сказала она грустно.-- Какіе мы живемъ между собой далекіе! Разобщеніе жалкое какое! Сколько времени тогда было, что вы у насъ служили?
   -- Да ужъ третій годъ...
   -- Три года человѣкъ въ домѣ, и такъ мало обращается на него вниманія, такой онъ для тебя чужой, что не замѣчаешь даже, когда онъ стоитъ передъ тобою почти въ агоніи смертной! Вѣдь это ужасно, оказывается, что я тогда съ вами дѣлала!... Женщину, только что выкинувшую, поставила на колѣни надѣвать мнѣ сапоги!..
   -- Да -- почемъ вамъ было знать? Кабы знали, небось, не заставляли бы.
   -- Разумѣется нѣтъ!.. Но это-то и ужасно, что я не знала и не могла знать! что я для васъ страшилищемъ была, что отъ меня, отъ дѣвченки, вы, женщина, должны были такъ скрываться,-- предпочли рисковать смертью и претерпѣть злѣйшія пытки, лишь бы не показаться мнѣ больною! Я всегда гордилась и горжусь, что меня въ домѣ всѣ любятъ... А выходитъ такъ, что я для васъ тогда была хуже вашего злѣйшаго врага! Вотъ она -- любовь-то!... Живемъ вмѣстѣ, а другъ на друга черезъ пропасть глядимъ...
   -- Нѣтъ, ничего,-- равнодушно сказала Прасковья Никоновна,-- я на васъ не жалобилась: вы были барышня спокойная. Иныя, точно, уродятся съ капризами... ухъ, лялечки! подарила бы знакомому чорту, да совѣстно: назадъ приведетъ.
   Носъ Алевтины Андреевны немножко покраснѣлъ отъ чувствительнаго волненія, а въ рукахъ появился платокъ, который она раза два поднесла къ своимъ прекраснымъ и наивнымъ темнымъ глазамъ.
   -- А все-таки,-- сказала она, оправившись,-- я немножко не согласна съ вами... и удивляюсь. Такъ высоко ставите вы материнскій инстинктъ, такъ хорошо о немъ говорите, а, между тѣмъ, такое дѣлали надъ собою... И -- простите меня -- вѣдь и надъ ними тоже. Вы сами понимаете... надъ ними! Вы себя калѣчили и ихъ уничтожали!
   Прасковья Никоновна нахмурилась тучею. Упрекъ больно задѣлъ ее за живое. Губы ея задергала горькая судорога.
   -- Роженое дорого,-- глухо проговорила она.-- Не роженое не такъ. Пока младенецъ въ утробѣ, въ немъ дыханья нѣтъ; онъ материно тѣло. Свово тѣла не жаль,-- роженаго жаль...
   -- Я бы не могла!-- прошептала Алевтина Андреевна.-- Нѣтъ, я бы не могла...
   Венявская взглянула на нее подозрительно: ей показалось, что собесѣдница "финтитъ" -- притворяется.
   -- Гмъ...-- не безъ пытливой насмѣшки протянула она.
   -- А какъ же это вышло, что вы бездѣтны остались? Алевтина Андреевна опустила глаза, покраснѣла.
   -- Отвѣчать не совсѣмъ пріятно...-- сказала она послѣ нѣкоторой заминки.-- Но откровенность за откровенность... Когда мы только что поженились, мужъ находилъ, что намъ лучше подождать имѣть дѣтей, пока онъ хорошо направитъ свою карьеру, и мы станемъ на ноги, упрочимъ свой доходъ и сдѣлаемъ приличныя сбереженія... Ну, а потомъ... Ждали, ждали... и прождали!
   -- Развѣ вы не имѣете средствъ?-- съ удивленіемъ воскликнула Венявская, окинувъ круглыми глазами дорогой дорожный туалетъ Бараносовой.-- Въ первомъ классѣ ѣдете.
   -- Мы имѣемъ теперь очень недурныя средства,-- какъ-то мрачно возразила Бараносова, словно недурныя средства до смерти ей опротивѣли. Мужъ мой, Осипъ Ивановичъ Бараносовъ,-- предсѣдатель земской управы въ Рюриковѣ. Онъ большой дѣлецъ, знаменитость въ своемъ родѣ. А что до капитала, то, кромѣ благопріобрѣтенныхъ трудомъ, ему посчастливилось еще выиграть 75.000 по третьему займу...
   -- Ужъ подлинно, что счастье!-- воскликнула Прасковья Никоновна съ искреннимъ восторгомъ.-- Скажите, пожалуйста, какъ это прекрасно! Я, душечка, впервые въ жизни вижу живыхъ людей, которые выиграли по выигрышному билету... Стало быть, правда это, что -- бываетъ оно -- выигрываютъ? А то я ужъ думала,-- только народъ заманиваютъ для соблазна личности, и враки все.
   -- У васъ, вѣроятно, много билетовъ?-- улыбнулась Бараносова. Венявская даже рукою отмахнулась.
   -- Всякихъ!... И рента, и облигаціи!.. Толка въ нихъ не знаю: баба,-- а сроки купоновъ вытвердила... Я, душечка, однѣхъ казенныхъ бумагъ придерживаюсь, государственныхъ: въ аферы меня самъ Ротшильдъ не соблазнитъ никакимъ процентомъ... Итакъ, вотъ вамъ какой выпалъ рѣдкостный авантажъ! Ну, что же? При такихъ суммахъ, дѣтей очень можно воспитывать, и оставить имъ есть что...
   -- Говорю вамъ: прождали!-- печально улыбнулась Алевтина Андреевна.
   -- Какъ это?...-- установилась на нее Венявская.
   -- Прежде не хотѣлъ ихъ мужъ, теперь я. Боюсь!
   -- Вотъ?
   Прасковья Никоновна была въ великомъ изумленіи.
   -- Поздно, Прасковья Никоновна! Начинать поздно!-- нервно говорила Бараносова, покусывая свою темно опушенную верхнюю губу.-- Мнѣ тридцать семь лѣтъ. Это не шутка. Жизни можетъ стоить. Не шутка!
   Прасковья Никоновна вздохнула:
   -- Господи!-- сказала она,-- какъ люди разно думаютъ и чувствуютъ... Голубушка моя, Алевтина Андреевна! Я оказываюсь старше васъ на два года, но -- если бы мнѣ малая надежда открылась, самая маленькая,-- я бы, вотъ вамъ крестъ кладу, говорю, какъ предъ пресвятою Богородицею,-- согласна, чтобы докторишки искрошили меня, какъ свиную тушу...
   Алевтина Андреевна совсѣмъ померкла лицомъ и поникла головою.

* * *

   Шествіе контроля по вагонамъ прервало бесѣду дамъ. Алевтина Андреевна ѣхала съ спальною квитанціей прямого сообщенія, но у Венявской, какъ пассажирки мѣстнаго движенія, спросили билетъ, который она не безъ труда вытащила изъ подъ перчатки съ лѣвой ладони. Покуда она, со вздохами, извлекала это сокровище, контролеръ, отлично знакомый ей, солидный господинъ въ золотыхъ очкахъ,-- улыбался и говорилъ:
   -- У васъ, Прасковья Никоновна, всегда застрѣваетъ!
   -- Сколько ни ѣздятъ, обязательно это съ ними!-- почтительно подхихикнулъ оберъ, сивоусый, но еще рыжій дѣтина, слегка сдавшій на ноги, какъ всѣ долго служившіе кондуктора.
   -- Скальте зубы, скальте, пустобрехи!-- смѣялась и ворчала Венявская.-- Жалованье вамъ, видно, платятъ за пустобрехъ-то... Анъ, вотъ и не застряло.
   Она съ торжествомъ ткнула влажный и сломанный билетъ чуть не въ самый носъ контролера. Тотъ съ сдѣланнымъ изумленіемъ поднялъ брови.
   -- Скажите, пожалуйста! Можетъ ли быть? Какія вы нынче стали прыткія!
   -- Я прыткая!-- самодовольно подмигнула Венявская. Не угнаться вамъ за мною!
   -- Ахъ, неужели?!-- съ умышленно-глупою сантиментальностью и какъ будто передразнивая кого-то простоналъ контролеръ и перешелъ къ слѣдующему отдѣленію.
   Прасковья Никоновна прыснула вслѣдъ ему особымъ шипящимъ и двусмысленнымъ хохотомъ. Алевтину Андреевну покоробило.
   -- Горничную хоть въ семи водахъ кипяти, а кухни изъ нея не выварить!-- подумала она. Такъ смѣются кухарки, когда шепчутся и сплетничаютъ сальности про господъ.
   Въ продолженіе сцены съ билетомъ Алевтина Андреевна,-- сама не зная, почему,-- дѣлала видъ, что не знакома съ Венявскою, и усиленно разсматривала сквозь оттаявшее, слезливое окно чахлые подмосковные пейзажи, заваленные рыхлымъ мартовскимъ снѣгомъ, съ розгами голаго чернолѣсья и скучнымъ ельникомъ,-- какъ шпалерами,-- вдоль полотна. Ей не нравился тонъ разговора и казалось, что простыя слова, которыми обмѣнялся съ Прасковьею Никоновною контролеръ, обозначаютъ между ними не то, какъ звучатъ, но прикрываютъ нѣчто условное и не приличное.
   -- Этотъ контролеръ, Василій Сергѣевичъ,-- ухъ какой!-- съ кокетствомъ призналась не прошенная Венявская.-- Ухажеръ... убить его надо! Съ женою онъ врозь живетъ,-- вотъ и охотится за одинокими пассажирками, которыя себѣ позволяютъ... Я его давно знаю, и на заводѣ онъ у насъ бывалъ. А однажды...
   Она густо покраснѣла и опять зашипѣла и закудахтала вульгарнымъ смѣхомъ, такъ антипатичнымъ Алевтинѣ Андреевнѣ.
   -- Однажды мы съ нимъ три дня по Москвѣ хороводились... И въ Стрѣльну, и къ Яру, и къ Омону... Даже въ Эрмитажъ -- съ бокового подъѣзда -- знаете?-- тонко прищурилась она на Бараносову.
   -- Нѣтъ, не знаю... что это?-- холодно отстранилась та. Но Прасковья Никоновна не отвѣтила: въ пріятныхъ воспоминаніяхъ она цвѣла тономъ.
   -- Только все -- въ пустую!-- изливалась она,-- денегъ онъ истратилъ, угощая меня, множество, а ничего существеннаго не получилъ отъ меня, ни эстолечко... ни-ни!.. На одной словесности отъѣхалъ... Я, душечка,-- женщина -- правило! Съ знакомымъ мужчиною, особенно который можетъ быть мужу извѣстенъ, я себѣ никогда ничего не позволю. Сколько разовъ бывала влюблена по уши, и всегда обуздывала свою фантазію, чтобы безъ глупостей.. ни-ни-ни!.. Хоть весь округъ опросите, всѣ скажутъ: невозможно дамѣ строже соблюдать себя, чѣмъ Прасковья Никоновна Венявская. Къ намъ на заводъ техниковъ-практикантовъ присылаютъ,-- такіе бываютъ молоденькіе душечки... попадись мнѣ подобный милуша гдѣ-нибудь въ иномъ мѣстѣ, такъ бы и зацѣловала! Ну, а на заводѣ я ужъ и не смотрю на нихъ, чтобы въ соблазнъ не входить... самая къ нимъ пресуровая... не люблю, если который и во снѣ приснится! Потому что всякая женщина должна соблюдать свою обязанность...
   -- Я думаю, всюду, а не только на заводѣ!-- попробовала вставить свое слово Алевтина Андреевна, ошеломленная и сбитая съ толка странною логикою и моралью спутницы. Но Венявская, знай, летѣла на всѣхъ парахъ:
   -- Я, милушка моя Алевтина Андреевна, обязанности свои къ старику моему очень хорошо и всегда помню. Какъ я имъ облагодѣтельствованная и взялась покоить его старость, то все у насъ съ нимъ вполнѣ честно и аккуратно: никакой измѣны онъ отъ меня не видалъ и не увидитъ, отъ гнѣва, ревности, огорченій я его берегу пуще глаза... Ухажеры эти отъ меня всегда отскакивали, какъ шары резиновые. Любого могу такъ огрѣть словомъ, что отскочитъ -- не вскочитъ, въ другорядъ не захочетъ!.. А ужъ если очень нахалъ, то не пожалѣю про такого и десницы благословенной, какая тамъ плюха на его пай изъ пятерни моей вырастетъ!.. Ну-съ, а что, молодою за старикомъ живши, могу я свои капризы имѣть,-- въ томъ предъ вами не потаюсь и неправою себя не почитаю. Потому что старцу моему подъ семьдесятъ, а мнѣ нѣтъ еще сорока, и -- вонъ я какова уродилась, буйволъ!.. Безъ каприза мнѣ прожить невозможно. Но только капризовъ моихъ никто никогда не знаетъ и не узнаетъ, и, стало быть, все равно, что ихъ нѣту. Мои капризы, душечка, въ Москвѣ останутся и растаютъ, какъ снѣгъ, а -- на заводѣ, передъ старичкомъ моимъ, я чистенькая: ни то онъ огорченъ, ни то недоволенъ, ни то онъ обиженъ; я -- вся его, и всѣ его права ко мнѣ при немъ -- собственность цѣльная, безъ ущерба и умаленія!.. А -- какъ свою свободу взять и слабость выполнить, это -- мое бабье дѣло: на то Богъ нашей сестрѣ семьдесятъ семь увертокъ далъ...
   -- Сколько бы ни далъ вамъ Богъ увертокъ,-- съ прежнею холодностью возразила Бараносова -- но собственное самосознаніе не оправдаетъ васъ.
   Венявская упрямо затрясла головою.
   -- Мнѣ не въ чемъ оправдываться! Я не виноватая!
   Бараносова только плечами пожала.
   -- У васъ счастливая совѣсть!
   -- Да, помилуйте, вы, сударыня моя!-- уже почти разсердилась и повысила голосъ Прасковья Никоновна:-- съ чего бы мнѣ имѣть несчастную совѣсть! Говорю вамъ: ему подъ семьдесятъ, а мнѣ тридцать девятый, да и тѣхъ лѣтъ мнѣ никто не даетъ, всѣ принимаютъ много что за тридцатилѣтнюю!.. Во мнѣ кровь ходитъ, и пульсы мои играютъ!.. Я не монашка, подвига душу спасать на себя не брала,-- мнѣ, матинька, еще жить да жить хочется! И надо жить, потому что такая, значитъ, я ужъ на свѣтъ Богомъ пущена! За что-же я буду совѣстью угрызаться, когда я выхожу предъ собою во всемъ правая?
   -- А передъ мужемъ?-- строго спросила Алевтина Андреевна.
   -- И передъ мужемъ.
   -- Но вѣдь вы-же признаетесь, что ему измѣняете?
   -- Нѣтъ, никакъ не могла я въ томъ признаться,-- это съ вашей стороны ошибка!..
   -- Вы сами только что говорили, что считаете себя обязанною къ вѣрности лишь въ присутствіи мужа и въ отношеніи круга вашихъ знакомыхъ, а когда вы одна въ Москвѣ...
   Венявская спокойно возразила:
   -- Такъ, это -- совсѣмъ другое дѣло!.. Тутъ никакой измѣны нѣтъ! Ничуть не касающее.
   -- Не понимаю, почему нѣтъ никакой измѣны?!
   -- Потому что онъ ничего этого не знаетъ и никогда не узнаетъ.
   Алевтина Андреевна даже руками развела.
   -- Не могу я сообразить логики вашей... извините!
   -- Какъ вы сказали?-- съ любопытствомъ возразила Прасковья Никоновна,-- чего сообразить не можете?
   -- Не могу понять образа мыслей и доказательства въ разсужденіяхъ вашихъ.
   -- Вона какъ длинно вы не понимаете! А очень просто, что человѣкъ знаетъ, то для него есть, чего не знаетъ, того нѣту. Вотъ и все. Не знаетъ мужъ и не узнаетъ про шалости мои московскія -- стало быть, ихъ для него и нѣтъ. А -- на нѣтъ и суда нѣтъ. Если нѣтъ, я оказываюсь предъ нимъ чистая, и страдать мнѣ внутри себя, выходитъ, опять не за что... Ему не больно, и мнѣ не отъ чего болѣть. Когда я кого обижаю, это вотъ не хорошо, отъ этого должна совѣсть болѣть. А ежели я никого не обидѣла,-- почему же? Права передъ собою, права передъ добрыми людьми... что васъ вдругъ такъ швырнуло?
   -- Ничего...-- медленно, съ измѣнившимся лицомъ вымолвила Алевтина Андреевна -- Меня эта мысль ваша ужалила: что человѣкъ знаетъ, то для него есть, а чего не знаетъ, того нѣтъ... Это правда. Я это самое переживаю теперь и... очень больно! Узнала, чего не знала раньше. И вотъ для меня есть кое-что такое, чего прежде не было, и я желала бы, чтобы не было вовсе... такъ бы и не знать совсѣмъ!
   Прасковья Никоновна безцеремонно прищурилась на нее.
   -- Муженекъ что-нибудь наюрдонилъ?
   Алевтина Андреевна промолчала. На красивомъ желтоватомъ лицѣ ея легли суровыя тѣни.
   -- Воробьишки эти мужчинишки!-- сочувственно вздохнула Венявская,-- какимъ сахаромъ ни корми ихъ дома, а тянетъ ихъ на чужую мякину... Французинка небось?
   Алевтина Андреевна отрицательно качнула головою.
   -- Русская -- ничего!-- утѣшила Прасковья Никоновна.-- Отъ русской отстанетъ... Это къ французинкамъ они, мужчинье, прилипчивы -- не отодрать клещами. И дешевле русская: все-таки крещеную совѣсть имѣетъ,-- хоть и выграбитъ, да не до остатняго пуха. Французинка -- послѣднее разореніе дому, потому что она чужая иностранка и, живя внѣ своей атмосферы, должна составлять свой капиталъ... Скажите, однако, пожалуйста, какая у васъ домашняя непріятность! То-то я сразу подмѣтила, что вы сидите -- не въ себѣ и пасмурная... Да-а! Для женщины, которая къ своему закону приверженная, этакое узнать -- ужасно какъ тяжело!
   -- Нисколько я къ нему не приверженная, какъ вы говорите!-- съ силою вырвалось вдругъ у -- сразу вспыхнувшей -- Алевтины Андреевнны неожиданно для нея самой.
   Прасковья Никоновна подмигнула и сказала:
   -- Это вы сейчасъ со зла!
   -- Нѣтъ, не со зла! Я вторую недѣлю думаю и взвѣшиваю... послѣ моего открытія этого! Сужу мужа, себя, насъ обоихъ, всю жизнь... Ужасная пустота какая-то получается. Нелѣпый, безсодержательный бытъ... Не жизнь, а дыра, и въ дыру провалился весь смыслъ существованія двухъ людей!.. Не только, что теперь я не люблю его, а и никогда не любила. И онъ меня тоже. Такъ -- говорили другъ другу почему-то "ты", имѣли и расходовали общія деньги, нанимали общую квартиру, спали вмѣстѣ... Вѣнчались безъ любви, жили семнадцать лѣтъ безъ любви, разошлись вотъ теперь... безъ любви! Зачѣмъ были такъ долго вдвоемъ,-- спросите насъ,-- не сумѣемъ отвѣтить! Разорвали такія долгія отношенія... Если дерево къ дереву приложить, они срастутся за семнадцать лѣтъ,-- и попробуйте разрубить ихъ въ узлѣ,-- они оба изойдутъ сокомъ, какъ кровью!.. Мы... ничего!... Словно мебель въ комнатѣ передвинули. Стоялъ комодъ у стѣны направо, теперь будетъ стоять у стѣны налѣво... просто!... И -- только и всего!
   -- Неладно жили, стало быть?-- съ участіемъ спросила Венявская.
   Алевтина Андреевна пожала плечами.
   -- Никакъ мы не жили... ни ладно, ни неладно... чужіе!.. Не за что было жаловаться другъ на друга, не за что другъ друга любить... У него -- своя жизнь, у меня своя... и никакого мостика съ берега на берегъ!.. Вы знаете, что такое параллельная линія?
   Прасковья Никоновна самодовольно кивнула подбородкомъ.
   -- Знаю. У мужа инженеры бываютъ, механики. Говорятъ тоже за самоваромъ-то... наслушалась!
   Алевтина Андреевна задумчиво смотрѣла въ пространство передъ собою и разсуждала:
   -- Неразлучныя и самыя чужія между собою на свѣтѣ онѣ -- линіи эти!.. Говорятъ, будто онѣ сходятся гдѣ-то въ безконечности. Да безконечность-то эта -- такое далекое мѣстечко, что его не въ состояніи вообразить умъ человѣческій! Такъ точно представляется мнѣ теперь нашъ бракъ. Очень можетъ быть, что и для насъ съ мужемъ имѣется въ будущемъ какая-нибудь безконечность, въ которой мы сойдемся, но сейчасъ я одинока, онъ одинокъ, и ни у меня, ни у него нѣтъ никакой охоты прервать свое одиночество и вмѣстѣ быть... Вы понимаете меня?
   Венявская торжественно моргнула глазами.
   -- Что насчетъ одиночества, это конечно, нехорошо,-- сказала она,-- но что касающее, будто не сойдетесь, вы не сомнѣвайтесь: сойдетесь. На то вамъ вѣнчаніе въ церкви пѣто. Не здѣсь сойдетесь, такъ на томъ свѣтѣ. Эта, какъ вы говорите, безконечность у насъ простыхъ людей, иначе называется -- "идеже нѣсть печаль, болѣзнь и воздыханіе". Бракъ -- дѣло прочное: крѣпко сколоченъ -- такъ, чтобы служить и по сю, и по ту сторону гроба. Здѣсь можете ссориться съ муженькомъ своимъ, сколько угодно, но тамъ -- все равно, пойдете предъ Вѣчнаго Судію съ супругомъ подъ руку... это -- будьте покойны! Оттого и нехорошо, когда вдова опять замужъ выходитъ: надо съ однимъ мужчиною на судъ вставать, а не съ экою оравою!.. шутка ли: два мужика, а у иной и всѣ три!
   -- Вы вѣрующая?-- серьезно спросила Бараносова.
   Прасковья Никоновна строго склонила голову. Алевтина Андреевна продолжала:
   -- И безъ сомнѣній?
   Венявская задумалась.
   -- Мнѣ сомнѣваться нельзя,-- уклончиво возразила она,-- я никогда не позволю себѣ сомнѣваться... Конечно, я не изувѣрка, не охранительница какая-нибудь, какъ это говорится нынѣ. Одно уже то возьмите: мужъ -- полякъ, католикъ, изъ старыхъ ссыльныхъ, человѣкъ, скажу вамъ, души добрѣйшей,-- мало, что не святой. Было, стало быть, гдѣ отъ нетерпимости отучиться и найти привычку, чтобы чужую вѣру понимать и уважать. Ну, и молодежь-то на заводѣ, знаете, тоже толкуетъ между собою. Наслушаешься отъ нея,-- у самой вольныя мысли поползутъ въ головѣ иной разъ, муравьямъ подобно:-- то можетъ быть не такъ, и это -- не этакъ... Но я подобныя окаянныя фантазіи сейчасъ же гоню прочь... метлою изъ головы! со всѣхъ сердцовъ!..
   -- Такъ приходятъ, все-таки, значитъ, сомнѣнія-то?
   Венявская дернула плечомъ: съ кѣмъ, молъ, не бы ваетъ?-- и принялась разъяснять свою мысль:
   -- Если я впаду въ сомнѣнія, то должна потерпѣть б'ольшія страданія и опасности духа. Я женщина веселая, грѣшная, жизнь моя путанная, плоть обуянная, боретъ она меня, всю жизнь борола... Характеръ свой ломать и обуздывать себя я не умѣю: не монашка, говорю вамъ, въ міру живу и отъ міра не отказчица... Какъ же мнѣ, при этакомъ житіи моемъ, сомнѣваться? Мнѣ непремѣнно вѣрить надо!.. Ежели сомнѣнія одолѣютъ, пишите мнѣ пропало: я погибшая душа! Мнѣ такое властное надъ собою знать надо, чтобы меня всегда простить могло. Да-съ!... Покурить мнѣ позволите? Не обезпокою?-- внезапно прервала она свою рѣчь и, не дожидаясь отвѣта, добыла, все изъ той же своей сумочки съ фениксомъ, изящную черепаховую папиросницу.
   -- Я вообще-то, не курю,-- говорила она, пуская благовонный, сладковатый дымъ.-- И мужъ не любитъ и сама нахожу, что не женское баловство... Но когда волнуюсь и нервы трепещутся, имѣю необходимость... Успокаиваетъ...
   .Папиросу Венявская держала не по-дамски, между вторымъ и третьимъ пальцемъ, а какъ-то ухарски, щепотью,-- сразу видно было, что это старая, давнихъ лѣтъ привычка, что курить баба училась еще отъ фабричнаго дружка или солдата-полюбовника, сидя за парою пива въ портерной, либо въ трактирномъ низкѣ.
   -- Я, матушка Алевтина Андреевна,-- говорила она,-- и грѣшить мастерица, и каюсь по доброй совѣсти. У васъ, я вижу, по лицу улыбки ходятъ. За это самое вамъ Богъ спокойствія не дастъ! Кипитъ у васъ сердце-то, кипитъ, надъ міромъ то вы надмеваетесь, но тоже и изъ міра-то не охота вамъ отдѣлиться. Такъ вотъ -- и усиливаетесь, и возвышаетесь на него гордостью: все въ одиночку сами съ собою, мудростью своею да правиломъ житейскимъ, хотите переварить... Анъ, врешь: одною своею мудростью, одними своими правилами жизни не охзатишь, и грѣха-ли, горя-ли, которыми она тебя осѣтитъ, не изоймешь!.. Тутъ перстъ нуженъ! да! Жезлъ наказующій! вотъ что!
   -- Откуда же вы достаете себѣ этотъ перстъ и жезлъ наказующій?-- задала насмѣшливый вопросъ Алевтина Андреевна.
   Венявская удивилась.
   -- Какъ -- откуда? Ужли вы не знаете? А батюшки-то на что же? Пастыри духовные? У нихъ все въ рукахъ... и простить, и наказать! На то оно, божественное, такъ и устроено, чтобы который человѣкъ понимаетъ себя, какъ грѣшника, то было бы кому его простить. У меня-же духовникъ престрогій... Онъ меня на исповѣди-то щуняетъ, щуняетъ... Семь потовъ съ бабы сойдетъ, сердце семь зміевъ изсосутъ, очи семь рѣкъ наплачутъ, покуда умилостивится и зачитаетъ, что "прощаю и разрѣшаю"... За то и выхожу потомъ изъ-за ширмовъ именно ужъ словно какъ изъ духовной бани: когда въ церкву шла, была вся въ грязи смердячей, свинья-свиньей, а отецъ Агаѳангелъ всю нечисть словомъ крѣпкимъ отскоблилъ, слезою вымылъ, гуляй опять чистенькая до поста... Я два раза въ году говѣю: въ Госпожинки и на Страшной... всее недѣлю! И ужъ смѣю вамъ собою похвастать: ни единой службы не пропускаю, всѣ отстою на ножкахъ -- даже и кафизмы -- безъ снисхожденія, а пищи, кромѣ чаю съ булкою, не принимаю тогда никакой... Мужъ страсть не любитъ, когда я говѣю,-- кричитъ: то глупство! то глупство! Но я на своемъ предѣлѣ держусь крѣпко: меня съ пути не свернешь! Умѣла грѣшить, умѣй и каяться,-- хватила сласти отъ міра, потерпи и жезлъ отъ пастыря своего! Безъ прощенія пастырскаго мнѣ на свѣтѣ жить нельзя, а прощеніе всякій грѣхъ безъ мыла смываетъ. Вы, небось, и въ это не вѣрите?-- съ презрительнымъ сожалѣніемъ бросила она Алевтинѣ Андреевнѣ.
   Та промычала что-то вѣжливо-неопредѣленное. У Венявской сверкнули глаза.
   -- Конечно! конечно!-- съ сердитою насмѣшкою твердила она, супя брови и зловѣще кивая подбородкомъ. Вотъ этакихъ всѣхъ безбожницъ я-бы...
   -- Позвольте, вы же говорили сейчасъ, что вы -- не ?хранительница и не изувѣрка?
   Венявская азартно возразила:
   -- Что-жъ изъ того? Конечно, какъ мы теперь интеллигенты, и домъ нашъ первый, можетъ быть, на всю округу... Мужъ даже "Русскія Вѣдомости" выписываетъ... На счетъ правительства я -- на все съ вами согласна, потому что оно -- меня не касающее. Отъ правительства мнѣ, бабѣ, какъ отъ козла,-- ни шерсти, ни молока. Всѣ правительства на свѣтѣ устроены противъ женщинъ -- мужчинишкамъ въ выгодѣ, намъ во вредъ. Но за Бога, извините, всегда заступлюсь, всегда! Рѣшительно никому не дамъ своего Бога въ обиду!
   Она выразительно тряхнула кулакомъ, докурила папиросу, замяла ее въ пепельницѣ и повеселѣла.
   -- Попасть-бы вамъ въ руки моему отцу Агаѳангелу, онъ-бы прожучилъ васъ эпитимьями!.. Ухъ, здоровъ налагать эпитимьи! Ужъ на что мое усердіе, а вѣрите-ли: роптала и слезами обливалась,-- столь несносныя возлагалъ тяготы! Самое-то любезное плоти твоей въ тебѣ высмотритъ и самого-то любимаго, въ наказаніе, и лишитъ! А ужъ посты эти, поклоны!..
   Она уже опять хохотала, опять побывала въ своей сумочкѣ и, порывшись, извлекла фотографію визитнаго формата.
   -- Вотъ за этого франта,-- щелкнула она пальцемъ по физіономіи красиваго блондина съ побѣдительно-вытаращенными глазами и усами стрѣлою,-- я девять тысячъ поклоновъ положила,-- три мѣсяца отбивала... честное мое вамъ слово! по сту въ день! Даже съ тѣла спала, пять фунтовъ вѣса утратила... Ну, да и было за что! Вы посмотрите-ка!
   Она насильно всунула карточку въ руку Алевтины Андреевны.
   -- Ужъ хорошъ, такъ хорошъ, можно чести приписать!..
   -- Да, красивый...-- нехотя похвалила Бараносова.-- Только фатъ и глупъ, должно быть, безмѣрно; совсѣмъ не интеллигентное лицо.
   Венявская, принимая отъ нея фотографію, выпучила глаза и крикнула:
   -- Милушка! Да на что мнѣ его умъ? Географіи что ли меня учить я его нанимаю? Ума занять,-- у меня и мужъ уменъ... А вы глядите, каковъ красавецъ?! Пріѣду, сейчасъ же ему телеграмму дамъ. На всю Москву такихъ только два, да и то другой во хмелю не хорошъ, такъ что я его изъ-за этой глупой привычки, избѣгаю.
   -- Слушайте... но какъ это у васъ совмѣщается? Сейчасъ вы о постахъ говорили. Теперь же какъ разъ великій постъ?
   -- Э! Богъ проститъ. Пятая недѣля -- самая легкая. Впереди еще шестая, а на страшной -- говѣть.
   И вдругъ, по обычаю своему, подмигнувъ и сдѣлавъ глаза совершенно масляными, Прасковья Никоновна нагнулась къ уху Бараносовой.
   -- Эхъ, завьемъ что-ли горе веревочкою? Я противъ подругъ не ревнивая! Хотите,-- познакомлю?
   -- Богъ съ вами...
   Алевтина Андреевна отшатнулась. Она уже и не рада была встрѣчѣ съ Панею: интересна та была ей пять минутъ, а противна уже добрый часъ...
   -- Да, право!-- шептала та,-- вмѣстѣ повеселимся, пріятно время проведемъ... вы мнѣ ужъ очень по душѣ пришлись! Такъ то ли кутнемъ,-- ажъ голова кругомъ!.. И никто не узнаетъ: у меня это дѣло строго налажено... Могила!
   Алевтинѣ Андреевнѣ, противъ воли, стало смѣшно: такимъ неожиданнымъ поворотомъ заканчивались ея курьезная встрѣча и бесѣда. А поѣздъ проходилъ уже Химки...
   -- Вы такая чудачка, что на васъ и сердиться нельзя,-- сказала она Венявской,-- неужели вы не понимаете, что ваши предложенія оскорбительны?
   -- Съ глаза на глазъ ничего,-- хладнокровно возразила Прасковья Никоновна.-- Ежели при свидѣтеляхъ, я сама всякой въ рожу плюну... А этакъ, въ пріятномъ тетатетѣ, безъ чужихъ глазъ и ушей, за что же? Предъ кѣмъ скромничать-то? Можно и на чистоту. Не хотите,-- какъ хотите, была-бы честь предложена, отъ убытка Богъ избавилъ... Я вѣдь -- почему? Угодить думала: вижу, барынька въ этакихъ непріятностяхъ отъ супруга... ѣдетъ одна въ Москву...
   -- Такъ что же?
   -- Да ужъ извѣстное дѣло, зачѣмъ наша сестра, въ подобномъ разѣ, одна въ Москву ѣздитъ! Чтобы за обиды на квитъ заплатить и супругу, за насмѣшку его, самой тоже лобъ починить!.. Анъ, вы -- вонъ какая! Недотрога! Ну, и честь вамъ и слава за добродѣтель вашу. А злыми глазами смотрѣть на меня вамъ не за что: попытка не пытка, спросъ не бѣда, не съѣла я васъ моимъ простымъ бабьимъ словомъ...
   -- Да, довольно ужъ! довольно!
   -- Недотрога вы!-- вздохнула Прасковья Никоновна,-- всегда, и въ дѣвкахъ, были недотрога! Помню я васъ. Доброты вы были несказанной, а кокетствомъ и дѣвичьей удалью -- не вышли! швахъ!.. И красивая-то вы были, и образованіемъ взяли. Вы -- и одѣться, вы -- и поговорить. А, между тѣмъ, мужчинское сословіе къ вамъ немного льнуло -- не такъ, чтобы ужъ очень... За другими, которыя даже дурнорожія,-- и офицеры, и студенты. А вы, бывало, все больше съ дѣтишками на коврѣ играете, либо съ барышнями изъ подростковъ ходите, обнявшись, секреты ихніе принимаете. Либо изъ гостей выберете какого-нибудь самаго разнесчастненькаго, съ которымъ никто не разговариваетъ и всѣ его одного скучать покинули,-- и милосердуете надъ нимъ, занимаете горемыку...
   -- Вотъ вы какая наблюдательная!-- улыбнулась Бараносова.
   -- А вы думали -- какъ? Прислуга завсегда все видитъ... Господа иные насъ за людей не считаютъ: при насъ все можно. Я у одной жила -- такъ она съ воздахторомъ своимъ начнетъ, бывало, изъясняться по-французскому,-- а говорила-то, должно быть, плохо,-- опять на русское сейчасъ же съѣдетъ... Воздахторъ ей -- сію же минуту; иль не фо па, ла фамъ де шамбръ иси... А та: ахъ, оставьте! что она понимаетъ?.. Но будьте спокойны,-- ошибка! все до тонкости можемъ проникнуть, на томъ стоимъ!-- отъ чьего-чьего, а отъ нашего глаза не убережетесь. Господа должны Бога благодарить, что у нашей сестры совѣсти довольно много, потому что,-- хоть и попрекаютъ насъ сплетнями, а каждая изъ насъ могла-бы столько поразсказать и вывести на свѣжую воду, что всякая господская жизнь перевернется съ лица на изнанку... Только мы всѣ подобные поступки большою подлостью почитали, и которая дѣвушка поступаетъ такъ, слыветъ между своими въ мерзавкахъ. Нельзя! Духовникъ -- грѣха не выдаетъ, докторъ -- болѣзни, а хорошая прислуга не выноситъ сора изъ избы... У всякаго человѣка своя совѣсть, у всякаго сословія своя честь.
   -- Кто изъ гостей былъ тогда сильно въ васъ влюбленный,-- продолжала она, пристально глядя въ лицо Бараносовой:-- Тимофей Александровичъ Шапкинъ...
   Алевтина Андреевна смутилась, слегка алѣя:
   -- Кто?.. Ахъ, да... помню... Тимофей Александровичъ? Развѣ? Вотъ не подозрѣвала...
   Венявская скроила гримасу полнѣйшаго недовѣрія и даже чмокнула губами и, съ лукавою игривостью, показала Алевтинѣ Андреевнѣ кончикъ языка.
   -- Ну, ужъ и не подозрѣвали? Зачѣмъ неправду говорить? Вниманія только не обращали, потому что онъ, находясь въ бѣдности и ничтожествѣ, былъ вамъ не женихъ. А влюбленности его не замѣтить женское око не могло, это ужъ надо не имѣть никакого чутья!
   -- Онъ былъ некрасивый,-- задумчиво вспомнила Алевтина Андреевна,-- но глаза у него были прекрасные, очень хорошаго, честнаго и кроткаго человѣка глаза...
   -- Да, онъ хорошій и есть. Только счастія ему Богъ не далъ, слишкомъ много гирь разныхъ тяжелыхъ навязалъ ему на шею и на ноги. А то вышелъ господинъ во всемъ прекрасный и самый достойный въ своемъ поведеніи и разсудкѣ.
   -- Вы знаете, гдѣ онъ теперь?
   Венявская зорко глянула искоса.
   -- А что? Ужъ не старое ли хотите вспомнить? Смотрите: жена-вѣдьма прослышитъ, глаза выцарапаетъ.
   -- Боже мой! какая вы...
   -- Дура, что ли? Вы не стѣсняйтесь! Я крѣпкая: вытерплю!
   -- Нѣтъ, но у васъ странно направлено воображеніе. Я просто интересуюсь, что сталось съ хорошимъ знакомымъ, котораго не видала Богъ знаетъ сколько лѣтъ.
   -- Ну-ну... Мнѣ вѣдь все равно, то ли, другое ли... А живетъ Тимофей Александровичъ гдѣ-то въ Москвѣ. Я уже года три его не встрѣчала, но ежели вамъ понадобится, всегда могу разыскать... минутное дѣло!
   -- Нѣтъ, зачѣмъ же?
   -- Въ чинахъ и капиталахъ онъ небольшихъ... успѣха въ жизни не имѣетъ. Служилъ много -- и въ банкѣ, и по желѣзной дорогѣ, и у насъ на заводѣ бухгалтеромъ... однако, все на малыхъ должностяхъ остается, не можетъ подняться.
   -- Отчего? помнится, онъ былъ неглупый и способный?
   -- Ценза нѣтъ,-- съ аппетитомъ и гордясь, что правильно, произнесла Венявская иностранное слово.-- Сами знаете: какія нонче мѣста? Теперь и съ высшимъ-то образованіемъ скачутъ-плачутъ, пока найдутъ свой предѣлъ и теченіе службы... А Шапкинъ, какъ есть, безъ всякой бумаги, изъ мѣщанъ самоучка.
   -- Я помню, онъ готовился къ какому-то экзамену?
   Венявская только рукою махнула.
   -- Я думаю, и по сейчасъ готовится... Когда ему? Живетъ весь враздробь. До ученія ли? Хлѣбъ добывать надо... У него -- кандалы! Да и не одни... Онъ вверхъ плыветъ, а семейка его внизъ тянетъ. Сперва -- мать съ сестрами... вы никогда не видали?.. Самая сѣрая, темная, хамская, можно сказать, порода. Бываютъ промежъ насъ дуры и злющія, а все-жъ не такія... Мозги куриные, а рты широкіе -- что жрать, что ревѣть. Только и умѣютъ, что чаищемъ наливаться съ утра до вечера да Тимофея пилить! Мрази! Я этой маменькѣ его прелестной въ глаза говорю: не иначе Епистимія, что на тебя, спьяну, какой-нибудь студентъ польстился,-- потому что ужъ очень не къ масти и не въ вашу семью вышелъ сынокъ-отъ!.. что эти бабы изъ Тимофея крови выпили, это знать надо, а то -- такъ, на одинъ слухъ -- оно даже невѣроятно. Жена ему досталась,-- тоже не похвалю. У насъ на заводѣ техники прозвали ее, за разныя ея подлости, изъ итальянской оперы -- донна Стервоза. Но даже и она, донна эта, хоть ту услугу оказала Тимофею, что расшибла его съ семьей. Не съ добра старалась,-- отъ жадности и злобы. Ревнива очень была -- не къ нему, не къ Тимофею Александровичу, а къ кровопійству изъ него, понимаете: прочихъ всѣхъ пьявокъ оторвала, чтобы одной сосать поваднѣе было... Теперь, слава Богу, разъѣхались. Онъ -- не помню, гдѣ служитъ, но знаю что характеръ выдержалъ: безъ жены остался и къ маменькѣ не вернулся, А донна Стервоза его въ хору у Яра или въ Стрѣльнѣ, что ли... Шкура! Ей даже не тамъ бы, а похуже гдѣ-нибудь -- мѣсто.
   -- Изъ какихъ же она?-- удивилась Алевтина Андреевна.
   -- А чортъ ее знаетъ?! Не высокаго полета ласточка! Въ экономкахъ у полковника одного жила... изъ грѣха взята..
   -- Любилъ ее, значитъ?-- тихо спросила Бараносова.
   -- Ничего не любилъ!-- азартно отфыркнулась Прасковья Никоновна,-- изволилъ великодушіе оказать... Вы же и виноваты!
   -- Я?!
   -- То-есть не вы сами, Алевтина Андреевна, собственно,-- хотя и вы тоже отчасти,-- а весь кругъ вашего семейства и знакомые... Умничать онъ у васъ тамъ выучился, высоко взлетѣлъ... набрался отъ студентовъ словъ хорошихъ всякихъ, чтобы жалѣть да возвышать... А тутъ -- и подвернулось сокровище. А маменькѣ Епистиміи пріятно, потому что съ деньжонками ее полковникъ отпустилъ,-- стало быть, думала Епистимія, что въ домъ, а не изъ дома. И,-- какъ есть по рецепту студентскому и благородному,-- вышло и для самого Тимофея Александровича: потому что -- ужъ которую же дѣвушку и жалѣть и возвышать было, если не донну Стервозу эту? Шутка ли? Съ пятнадцати годовъ она запуталась... Ну, и возжалѣлъ Тимоша во все нутро, и окрутили парня -- такъ что и не опомнился!.. А тогда она и показала себя имъ, Шапкинымъ, во всей своей первородной прелести: всѣхъ превысила и подъ башмакъ смяла! До ножевщины у нихъ доходило прежде, чѣмъ разошлись то... сколько разъ. Отъ скандаловъ этихъ мужъ мой и на заводѣ не могъ удержать Тимофея Александровича... Конфузился онъ жены своей очень. Изсрамленный человѣкъ!
   -- Ужасно жаль... Но чѣмъ же я то отчасти,-- вы говорите,-- я то чѣмъ виновата?
   Венявская посмотрѣла въ глаза Алевтины Андреевны долго, важно, пронзительно.
   -- А тѣмъ, сударыня,-- произнесла она съ вѣскими удареніями,-- что спрашивала я его какъ-то разъ, когда онъ служилъ на заводѣ: гдѣ у него были глаза, что онъ отхватилъ за себя этакую чаду? А онъ на это пригорюнился и отвѣчалъ: -- Эхъ, Прасковья Никоновна! была у меня въ сердцѣ одна любовь и не могла быть раздѣленная... Не заикнулся я о ней даже,-- такъ во мнѣ она и живетъ -- молчитъ, съ нею и въ могилу лягу... А, когда безъ любви жениться, такъ не все ли равно, на комъ? Положеніе Анюты было самое печальное, маменькѣ она была угодна,-- понадѣялся я на свои силы, думалъ, что стерпится -- слюбится... Кто-жъ ее зналъ, что въ нее послѣ вѣнца семь бѣсовъ вселятся?... Такъ вотъ и смекайте, Алевтина Андреевна, чѣмъ вы въ Тимофеевой судьбѣ виноваты, голубушка вы моя!
   Алевтина Андреевна долго и странно молчала, строго сдвинувъ брови. Потомъ возразила неохотнымъ, угрюмымъ голосомъ:
   -- Нѣтъ, я себя виноватою передъ нимъ не чувствую.
   -- Будто? подзадорила Венявская.
   -- Если даже было то, что вы утверждаете, такъ вы сами же справедливо говорите: развѣ это мыслимо было? Развѣ онъ мнѣ пара былъ? Дико было даже и мечтать.
   -- Да онъ и не мечталъ. Вы слышали: "не заикнулся"' говоритъ.
   Алевтина Андреевна возразила быстро и съ легкою досадою, усилившею краску на ея лицѣ:
   -- У невысказанной любви -- одна сторона. Кто въ любви молчитъ, тотъ самъ за свое горе и отвѣчаетъ. Странно взваливать на меня отвѣтственность за несчастіе въ любви, которая не смѣла о себѣ даже заикнуться.
   Прасковья Никоновна хитро наблюдала ея вспышку.
   -- Ого! поддразнила она,-- вотъ у васъ какія словечки срываются. И глазки забѣгали, и въ голосѣ струнки звенятъ. Слышать бы Тимофею Александровичу,-- поздравила бы, ей Богу; за такое ваше признаніе ему половину своихъ царапинъ забыть можно... все равно, какъ на сердце бальзамъ.
   -- Никакого признанія! рѣзко оборвала Бараносова. Никакихъ словечекъ! А просто -- когда человѣкъ въ себѣ самомъ что-нибудь ненавидитъ, то въ другомъ ему это еще досаднѣе кажется. У самой вся жизнь испорчена изъ-за нерѣшимости и недосказанности. Изъ-за того, что въ самую важную минуту женскою жизни, вдругъ, почему-то струсила и сконфузилась сказать нелюбимому человѣку:-- Оставь ты меня въ покоѣ! Я тебя не люблю, ты меня не любишь,-- ну, зачѣмъ намъ жениться? Ну, давай будемъ друзьями, ну, давай уважать другъ друга, но на что намъ бракъ нашъ? какіе мы съ тобою будемъ мужъ и жена?
   Прасковья Никоновна слушала страстныя восклицанія Бараносовой и сочувственно посмѣивалась.
   -- Да, бываетъ это, бываетъ у невѣстъ, что никто тебя не гонитъ за немилаго замужъ итти, да у самой то, вдругъ, передъ женихомъ, ни съ того, ни съ сего, будто телята языкъ отжевали. Сказать бы: благодарствуйте за честь, танцуйте назадъ во свояси,-- анъ уже налепетала, себя не помня: поговорите съ маменькою. Потому что, въ дѣвушкахъ мы сердцемъ чувствительны и совѣстью робки. Стыдно за жениха-то и жалко его. Какъ это молъ изъ-за меня, подобной дѣвчонки, такой солидный и образованный господинъ, съ чиномъ и въ бородѣ, получитъ конфузъ и долженъ будетъ пойти домой дуракъ-дуракомъ въ видѣ мокрой курицы? Нѣтъ, ужъ лучше я какъ-нибудь притворюсь, приспособлюсь. Потомъ скажу... письмо напишу... обиняками дамъ понять... авось, отстанетъ. Глядь, и убѣдила себя. А убѣдила -- пріучила: то-ce... ласки да подарки... ты да Машенька, ты да Мишенька... обвертится обиходъ-то -- и какъ будто уже и сама влюблена.
   Алевтина Андреевна согласилась съ нею длинною печальною улыбкою.
   -- Почти что такъ... да! почти что такъ!
   Венявская продолжала, лукаво поблескивая веселыми карими глазами.
   -- Это само собою разумѣется, что Тимофей Александровичъ большого маха далъ, когда чувства свои въ мѣшокъ спряталъ. У кого мечта любви высоко залетѣла, тому надобно, чтобы и поступки его соотвѣтствовали и слова взвивались и щебетали, какъ жаворонки. Вотъ мы съ вами моей судьбѣ удивлялись. Агашу Ратомскую припомнили. А, вѣдь, бывало, и наоборотъ. Изъ вашихъ же подругъ -- Анимаида Васильевна Чернь-Озерова...
   -- Анимаида была всегда со странностями... Да и нищета...
   -- А то, вонъ, тожето сосѣдству отъ насъ, въ Дуботолковѣ, Постелькинъ, Тихонъ Гордѣичъ, краснымъ товаромъ торгуетъ. Онъ -- мѣщанинъ, а жена благородная. Небось, знавали родню то? Господа Арсеньевы на всю Москву были славны.
   -- Да, я слышала объ этомъ курьезномъ бракѣ. И ее помню -- маленькою дѣвочкою. Я кончала курсъ, а ее только что отдали въ приготовительный. Красавица-то какая!
   -- Да, говорятъ... Но, вѣдь, послушайте: вся же семья Арсеньевыхъ была полоумная, а эта, кажется, и совсѣмъ глупа?
   -- Эхъ!-- почти вскрикнула Прасковья Никоновна. Глупа, глупа, а мужа нашла, гдѣ сама хотѣла, взяла -- какого хотѣла, жизнь, семью выстроила -- какъ хотѣла. А вотъ мы съ вами какъ будто и не дуры, а что сейчасъ дѣлаемъ? къ чему судьба сведена? Я при старомъ мужѣ въ сидѣлкахъ натуру свою ломаю и,-- въ сорокъ лѣтъ, тайкомъ, какъ раба бѣглая,-- на Москву скачу, чтобы дать себѣ отвагу и въ просторѣ характера своего отдохнуть. Вы семнадцать лѣтъ, не любя и не любимая, сами не знаете, зачѣмъ, съ чужимъ человѣкомъ прожили -- порядочность свою соблюдали, имя мужнее оберегали, а онъ васъ за носъ водилъ. Семнадцать годовъ! Вѣдь это третья часть жизни, а кому -- и вся половина. Въ сорокъ лѣтъ, въ бабій вѣкъ, женщинѣ время думать, какъ ей обезпечить себя, чтобы отнынѣ -- подъ гору то, къ старости,-- спокойнѣе и безъ большихъ ушибовъ катиться, а вамъ -- пожалуйте! приходится начинать новую жизнь. Простите меня, голубушка, но умнаго тутъ видится тоже немного.
   -- Я не спорю,-- мрачно отозвалась Бараносова, низко спуская лицо свое. И неумно, и страшно.
   -- Ничего съ тѣмъ не подѣлаешь, Алевтина Андреевна! Любовь -- это такая штука, которая, если осѣнитъ человѣка, то требуетъ, чтобы онъ на всякое иное разсужденіе наплевалъ, а слушался бы только ея одной и въ ее одну жилъ бы. И если удостоила, слетѣла къ человѣку настоящая, хорошая любовь, долженъ онъ вцѣпиться въ нее, какъ въ Жаръ-птицу, и всѣ испытанія, насмѣшки, поруганія на себя принять, но любовью -- ни-ни! на шагъ не поступиться. Потому что -- если человѣкъ видитъ любовь къ себѣ и самъ ее раздѣляетъ, но, по разсудительности причинъ, не смѣетъ пойти за любовью, куда она приказываетъ, то будетъ онъ за то когда-нибудь наказанъ и непремѣнно въ самомъ то нужномъ, въ самомъ то дорогомъ для себя. Все избывается на свѣтѣ, миленькая вы моя, кромѣ любви хорошей, и кто ею смолоду пренебрегъ и отъ себя ее отогналъ, быть тому къ старости -- одному. Однимъ-одному, хоть собери онъ вокругъ себя всю Россію.
   Бараносова, грустно вторя, почти шептала:
   -- Да... Позади остались развалины, впереди -- невѣдѣніе и безсиліе. Перестать жить -- еще молода. Искать новыхъ путей -- слишкомъ стара.
   Венявская, одѣвая шубку, торжественно ткнула въ воздухъ толстымъ лайковымъ перстомъ.
   -- Вотъ то то и есть,-- произнесла она съ важностью нравоучительною и фамильярною. О себѣ вы -- какъ хорошо поняли! Примѣрьте и на другихъ. Вы вотъ меня осудили, что я загуламъ предаюсь. А я, можетъ быть, тоже отъ проваловъ то этихъ -- между молодостью безлюбовною и бездѣтною и старостью безрадостною,-- что подушекъ слезами промочила, сколько наволочекъ въ безсонныя ночи зубами изорвала. Ну, конечно, вы -- женщина образованная: у васъ и чувства тонкія, и владѣніе ваше собою особенное. А я грамотѣ на двадцать третьемъ году выучилась, руганью вскормлена, зуботычиною повита, у порога выросла. Значитъ: взяло за сердце горе,-- завивай его веревочкой!.. А затѣмъ -- позвольте пожелать вамъ всего лучшаго. Поѣздъ нашъ уже задерживаетъ ходъ, и мы идемъ между вагонами...
   -- Очень рада была васъ видѣть.
   Дамы расцѣловались. Венявская придержала Бараносову за руку.
   -- Я вамъ на всякій случай адресокъ свой скажу,-- продолжала о"на, хитро заглядывая той въ лицо.-- Гостинница "Викторія", на Страстномъ бульварѣ.. "Викторія" гостинница! Если и не застанете меня, тамъ всегда знаютъ, когда я опять буду въ Москву. Всѣмъ, чѣмъ могу, служить вамъ всегда готова...
   -- Благодарю васъ, но... нѣтъ... что же?..-- говорила Алевтина Андреевна.
   Но Прасковья Никоновна настаивала:
   -- А, не скажите! не скажите! Люди такъ даромъ не встрѣчаются... увидѣлись съ вами разъ, увидимся, дастъ Богъ, и въ другой. Загляните!.. "Викторія" гостинница! Только по фамиліи меня не спрашивайте, а спросите Прасковью Никоновну Тукъ... А то вамъ скажутъ, что меня нѣтъ. Это ужъ у меня, какъ на войнѣ, такой пароль условный -- для своихъ, которые допустимые... А прочихъ я когда на волѣ и въ своей московской фантазіи, то и видѣть не хочу!.. Такъ ожидаю васъ! Пож-жа-луйста!
   

II.

   Слобода Теплая, расположенная на низменномъ берегу сплавной рѣки Остры, верстахъ въ трехъ выше сѣрѣющаго по холмовому берегу уѣзднаго городка Дуботолкова, селеніе не совсѣмъ обыкновенное. Возникло оно, какъ большинство зарѣчныхъ пригородовъ, отъ брода и парома. Остра -- рѣчка быстрая и буйная. Деревянные мосты на ней держатся лишь отъ половодья до половодья, а на постоянный каменный у дуботолковскаго земства нѣтъ средствъ. То-есть -- средства-то, пожалуй, и нашлись бы: вѣдь разговоры, проекты и планы на счетъ моста черезъ Остру живутъ въ Дуботолковѣ, какъ неистребимая злоба дня, чуть ли не съ самаго введенія земскихъ учрежденій, съ шестидесятыхъ годовъ. Но всякій разъ, какъ вопросъ всплываетъ въ городской думѣ, Теплая Слобода, для обывательства которой каменный дуботолковскій мостъ -- самый страшный призракъ изъ всѣхъ кошмаровъ, приходитъ въ великое волненіе и начинаетъ ожесточенную агитацію въ городской управѣ, среди уѣздныхъ властей и передъ губернскимъ начальствомъ, чтобы моста не было. Не жалѣютъ ни просьбъ, ни интригъ, ни поклоновъ, ни взятокъ. Такъ какъ городъ бѣденъ, а Теплая Слобода богата, то побѣда всегда оказывается на ея сторонѣ.
   Отрѣзанный Острою отъ питательнаго зарѣчья, Дуботолковъ всецѣло въ рукахъ у мѣщанъ Теплой Слободы по всему своему житейскому обиходу и торговому обороту. Зимою, когда Остра покрывается льдомъ, это посредничество, казалось бы, должно было падать за ненадобностью. Но вѣковая привычка къ торговому тракту заступается за слобожанъ противъ льготы, которую природа предлагаетъ горожанамъ, и, въ концѣ концовъ, проселки изъ уѣзда къ Дуботолкову остаются такъ же не наѣзжены, какъ сто лѣтъ тому назадъ, а зимніе базары въ Теплой Слободѣ едва ли еще не люднѣе и богаче лѣтнихъ, и рыночныя цѣны въ Дуботолковѣ зимою не падаютъ, но ростутъ.
   -- Не захотимъ,-- щей не сварите! дразнятъ слобожане горожанъ.
   Вся купля и продажа между Дуботолковомъ и зарѣчнымъ крестьянствомъ -- тамъ, въ Теплой Слободѣ. Городъ ничего не производитъ и ни съ кѣмъ не торгуетъ, только перекупаетъ съ жирною надбавкою за рѣчной перевозъ, изъ которой благоденствующіе слобожане вытянули три длинныя и просторныя улицы домовъ, въ большинствѣ двухъ-этажныхъ и полукаменной стройки, и гордо подняли надъ ними пять зеленыхъ главъ-луковицъ на пяти красныхъ барабанахъ новой приходской церкви. Престолъ здѣсь на Успеніе. Попамъ живется очень хорошо. Приходъ богатъ, прихожане къ церкви и причту щедры. А, кромѣ того, въ Слободѣ, еще съ первыхъ зачатковъ ея, когда царица Елизавета правила и опредѣлила Дуботолкову быть изъ государева села городомъ, гнѣздится тайная секта, вродѣ хлыстовъ. Въ принадлежности къ ней подозрѣваются самыя богатыя и вліятельныя семьи, и православное духовенство стяжаетъ съ толстосумовъ богатыя дани за терпимость и недонесеніе. Поэтому "Поповка" въ Теплой Слободѣ -- изъ лучшихъ усадебъ, рясы на попахъ -- кашемировыя, подрясники, въ праздникъ, атласные и шелковые, попадьи, дьяконицы, псаломщицы -- толстыя и не битыя, а поповны шьютъ платья по модамъ изъ "Нивы", не знаютъ отбоя отъ жениховъ и превосходно выходятъ замужъ какъ въ духовное сословіе, такъ и за уѣздныхъ свѣтскихъ. Одну даже взялъ за себя помощникъ исправника, и попъ Анфимъ расшибся на приданое,-- ажъ всѣ завидовали: хоть бы и въ Москвѣ!
   Теплая Слобода живетъ перевозомъ черезъ Остру и очень хорошо понимаетъ всею громадою своею, до послѣдняго босоногаго мальчишки, что въ непокорствѣ рѣки и жизнь слободского существованія, чтобы отстранить угрозу каменнаго моста, сорокъ лѣтъ собирающагося перекинуться отъ Дуботолкова къ зарѣчью, въ далекій обходъ Теплой Слободы, слобожане идутъ на встрѣчу растущимъ опросамъ времени разными полумѣрами. Старинный паромъ еще работаетъ, какъ при Елизаветѣ, но уже давнымъ давно уступилъ первенство понтонному мосту. По ту сторону Остры слобожане, на свой счетъ, вымостили булыжникомъ крутой подъемъ въ гору и довели мостовую даже за черту города, до самой дуботолковской елизаветинской заставы. Больше того: наиболѣе передовые и дальновидные изъ мѣщанства слободскаго усердно подбиваютъ общество покончить разъ навсегда съ страшилищемъ быта своего, выстроивъ собственный постоянный мостъ. Теченіе Остры подъ Теплою Слободою тишаетъ, глубина не велика, и сооруженіе обойдется не слишкомъ дорого. А при наличности одного постояннаго моста въ насиженномъ торговомъ мѣстѣ, заводить другой дуботолковцамъ будетъ уже не разсчетъ, и городъ не только долженъ будетъ оставить мечту выбиться изъ данничества у слобожанъ, но еще и самъ покорно поползетъ внизъ по берегу -- поближе къ торговой переправѣ, на встрѣчу теплослободскому базару.
   -- Тогда уже мы городомъ будемъ, а Дуботолковъ назадъ въ село повернемъ! бахвалятся слобожане.
   Мѣщанству проектъ очень нравится, и есть деньги на его осуществленіе. Зацѣпка и остановка въ одномъ: въ воздухѣ носятся слухи о желѣзной дорогѣ, которая въ скоромъ времени должна прорѣзать уѣздъ, направляясь отъ одной изъ большихъ станцій Николаевской линіи къ верхнему плесу Волги. Если полотно ляжетъ близко къ Дуботолкову, желѣзная дорога побѣдитъ рѣку, а Теплая Слобода, все равно, осуждена захирѣть, такъ что незачѣмъ ей и тратиться на мостъ изъ послѣдняго. Если же рельсовый путь лишь обойдетъ городъ издали, тогда въ отношеніяхъ между Дуботолковомъ и Теплою Слободою почти что ничего не измѣнится, и слобожанамъ не только выгодно выстроить мостъ, но думные головы помышляютъ уже ходатайствовать объ узкококолейной вѣткѣ отъ переправы къ ближайшему полустанку будущей магистрали. Нищій Дуботолковъ, по безденежью и отсутствію мѣстныхъ производствъ, о подобныхъ блестящихъ возможностяхъ даже и мечтать не смѣетъ.
   Улицы въ Теплой Слободѣ, конечно, не мощеныя. Только церковная площадь испещрена безобразными булыжными заплатами, рядомъ съ которыми особенно глубокими и невылазными кажутся, выбитыя колесами, ямины, провалы и ухабы мягкой почвы. Лѣтомъ, въ засуху, слобожане бродятъ, какъ желтыя привидѣнія, чуть зримыя сквозь облачные столпы густой пыли. А въ осеннія и весеннія грязи не только обозы вязнутъ въ мягкихъ, затяжныхъ раствореніяхъ рыжаго суглинка, но случается и скоту ревѣть, и прохожему путнику вопить, беззащитно стоя среди коварства непроходимыхъ лужъ и взывая къ туземцамъ о помощи съ твердаго берега. Одна извилистая заболотина, не просыхающая даже въ іюньскія жары, носитъ названіе "Поповъ Сапогъ". Ибо былъ нѣкогда случай, что батюшка, отецъ Мокей, нынѣ древній, полуслѣпой старикъ, уже лѣтъ двадцать находящійся за штатомъ, забрелъ въ пучину эту въ ночное время и въ легкомъ подпитіи и былъ схваченъ ею съ такою упрямою силою, что возмогъ высвободиться не иначе, какъ покинувъ въ жертву лужѣ обувь свою, которая въ ней затѣмъ и перезимовала, и весну мокла -- и только на слѣдующій Петровъ день возвратила обмелѣвшая трясина попу Мокею лѣвый сапогъ его, а правый такъ и погибъ безслѣдно въ нѣдрахъ. Галоши, при столь цѣпкой почвѣ, снарядъ безполезный, почему ихъ даже слободскіе франты и интеллигенты не носятъ. Зимы вьюжны и люты, потому что лѣса кругомъ истреблены. Первая порядочная роща -- въ пятнадцати верстахъ отъ Теплой Слободы, при имѣньи господъ Ратомскихъ, усадьбѣ Тамерники. Туда бѣжитъ гладкими, какъ скатерть, полями, красивый казенный большакъ, съ чудесными аракчеевскими березами. Еще не всѣ ихъ навѣсы погублены морозомъ, грачами, воровскимъ топоромъ и деревенскими мальчишками, добывающими по веснамъ кленовику -- сладкій розовый березовый сокъ.
   Заслоенныя лѣтнею пылью, заплеванныя колесною грязью проходящихъ обозовъ,-- сколько разъ въ мѣсяцъ ни мой стекла, не намоешься!-- рѣдко отворяются на улицу окна мѣщанскихъ домовъ. Иныя годами стоятъ въ двойныхъ рамахъ, съ простилкою между тусклыхъ стеколъ посѣрѣвшей ваты подъ крошевомъ червячковъ изъ цвѣтной шерсти. Заборы усадебъ, вдоль улицъ, высокіе, съ гвоздями и битымъ бутылочнымъ ивернемъ, ворота крѣпкія, калитки скрипучія, съ острожными замками, во дворахъ басисто брешутъ сѣролохматые Волчки, гладкошерстые каріе, бурые, пѣгіе Трезоры. Всѣ эти предосторожности -- противъ проѣзжаго и прохожаго, трактоваго, чужого, пьянаго, вороватаго люда. Потому что, если пойти къ Теплой слободѣ съ задовъ, то сразу видать, что между собою, другъ отъ друга, слобожане нисколько не берегутся. Большинство плетней между роскошными огородами ихъ повалено временемъ, и сосѣди страхъ лѣнивы на починку граней своихъ. А то и вовсе нѣтъ плетня, и раздѣльную черту между своими и чужими грядами хозяйскій глазъ находитъ лишь по наслѣдственно привычнымъ примѣтамъ и по сосѣдскому соглашенію. Въ случаѣ переброда скотины и потравы, хозяева неистово ругаются въ пространство вообще и между собою въ особенности; свирѣпо бьютъ преступное животное, вслѣдствіе чего оно, съ перепуга, непремѣнно вытопчетъ еще нѣсколько грядъ или сломаетъ плодовое деревцо; иногда въ азартѣ справедливыхъ негодованій, даже колотятъ другъ друга по мордамъ и ведутъ междоусобицу шестами и кольями. Но загораживаться все-таки, откладываютъ: не повелось изъ старины, а на новшество какъ-то ни у кого нѣтъ почина.
   Благодаря вліянію секты, Теплая Слобода, хотя лежитъ на бойкомъ мѣстѣ, хотя имѣетъ два базара -- большой по четвергамъ, малый по воскресеньямъ, хотя слѣдованіе обозовъ со случайностями его, часто обращаетъ въ ней и будни въ нечаянный праздникъ,-- селеніе трезвое. Впрочемъ, на выѣздѣ изъ слободы, въ отлетѣ отъ главной Успенской улицы, у спуска къ понтонному мосту, существуетъ такъ называемый "Пьяный Уголъ". Два шумныхъ трактира -- "Ардаганъ" и "Русское Геройство" -- одинъ насупротивъ другого, и одноэтажный домикъ, за красными занавѣсками котораго укрываетъ житье-бытье свое нѣкая Аниска, обрусѣлая цыганка, якобы содержащая постоялый дворъ, но, въ дѣйствительности, обслуживающая дуботолковскую интеллигенцію по женской части. Когда то, за сто лѣтъ назадъ, на мѣстѣ Пьянаго Угла была роща со рвомъ и засѣкою. Выходили изъ нея въ сумеречное время люди-бѣсы -- удалые добры-молодцы -- и грабили проѣзжихъ у брода. Но этой были уже и старѣйшіе старики на Теплой Слободѣ не запомнятъ. Грабительское урочище грабительскимъ и осталось, но не подъ ножомъ, занесеннымъ съ звѣриною ухваткою, разстается теперь съ казною своею базарный дуракъ-удачникъ, наѣзжій изъ уѣзда вахлакъ-гуляка, а за сладкою наливкою, за кашинскою мадерою, за ярославскими хересами, подъ визгъ аристона, подъ задорныя пѣсни и льстивый шепотъ накрашенныхъ модницъ въ городскихъ платьяхъ. Мѣстный житель въ притонахъ Пьянаго Угла -- величайшая рѣдкость. И съ дѣломъ-то неохотно опускаются слобожане въ омутъ этотъ, а ужъ, если попалъ въ "Ардаганъ" просто ради загула, либо того хуже, сохрани Богъ всякаго, занесло тебя хмѣльною силою къ Анискѣ,-- это такой позоръ, что хоть и домой не возвращаться. Ревомъ обревется жена, не пожалѣютъ полѣна отецъ и большуха, и годами, не забывая и не прощая, будетъ ходить по слободѣ нехорошая слава, лишающая непутеваго вѣры въ дѣлахъ и почета въ жизни. Никогда не бывало того, чтобы слобожане торговали виномъ и промышляли распутствомъ человѣческимъ. Трактиры держатъ пришлые люди, одинъ рязанецъ, другой коломенецъ и, хотя платятъ хорошую аренду, общество, все-таки смотритъ на нихъ косо и терпитъ ихъ только потому, что ничего не подѣлаешь: никакъ невозможно оставить базаръ безъ питейнаго уюта, чтобы ужъ -- негдѣ и могарычи запить, что касается Аниски, давно бы общество выселило ее за Остру, на гору, если бы не благопріятель ея и главный потребитель, земскій начальникъ Беневоленскій. За то Анискѣ строго заказано даже подниматься безъ особой необходимости изъ Пьянаго Угла въ Слободу и разъ навсегда заявлено, что, если она вздумаетъ закидывать удочку на слободскихъ дѣвушекъ и женщинъ, то общество пришибетъ ее, какъ блудливую кошку, и заведеньишко ея пуститъ полымемъ къ облакамъ. Такъ какъ Аниска, и безъ того уже крива и сухорука -- послѣ того, какъ одинъ благочестивый слобожанинъ мѣрялъ ее скалкою, за то, что она приваживала къ дѣвицамъ своимъ его неженатаго сына,-- то къ завѣту Теплой Слободы сводня относится съ трепетнымъ довѣріемъ и преступить его не дерзаетъ даже ради самого господина Беневоленскаго.
   Ушедшая отъ пыльной, крикливой, скрипучей, пьяной, проѣзжей улицы, семейная жизнь сосредоточилась внутри усадебъ крѣпкимъ, опрятнымъ и сытымъ бытомъ. Рѣдкій купецъ уѣздный живетъ такою полною чашею, какъ теплослободскій мѣщанинъ. Паразитъ на тѣлѣ богатой округи, приживальщикъ даровой кормилицы Остры, роковая добродушно-безсознательная піявка холмового берега, слобожанинъ не знаетъ утомленій принудительнаго чернаго труда. Только раннія утра у него добычливы. Либо онъ, творя куплю-продажу, топчется между мужицкихъ возовъ, будто вопіющихъ къ нему поднятыми оглоблями своими:
   -- Будьте свидѣтелями, какъ эта слободская бестія моего дурака-хозяина облапошиваетъ!
   Либо купецки сидитъ въ темной низенькой лавкѣ стариннаго приземистаго лабаза, окружающаго, подъ громкимъ именемъ Гостиннаго Двора, пятиглавое Успенье. Послѣ полудня, убивающаго базаръ обѣдомъ, уже рѣдкій слобожанинъ отягчяетъ себя торговою суетнею у понтоннаго моста или выходитъ въ лавку. Развѣ -- чтобы сыграть въ шашки съ сосѣдомъ или послушать газету. А то, на невзначай-случай встрѣчнаго дѣла либо торговишки по мелочамъ, имѣется подручный молодецъ, сынъ либо племянникъ, которому тогда отъ хозяина и книги въ руки. Зимою въ сумерки, а лѣтомъ задолго до нихъ, Гостинный Дворъ запирается, переправа пуста, и открывается слобожанину огромный сытый досугъ, требующій отъ здоровыхъ и крѣпкотѣлыхъ людей, чтобы они наполнили его какою-нибудь дѣятельностью,-- не то неизрасходованная энергія отомститъ имъ лютою тоскою долгихъ вечеровъ и неизбытною безсонницею черныхъ ночей. Почти вся слобода грамотна, но -- школа не процвѣтаетъ, книга въ народъ не идетъ, чтенія съ туманными картинами еле прививаются. Образованіе ползетъ еще старозавѣтными путями, и слободской грамотѣй покуда только счетчикъ, потому что это необходимо у понтоннаго моста, и начетчикъ, потому что онъ страстный любитель божественнаго, и сцѣпиться въ словопреніе отъ Писанія по духу и тексту -- съ попомъ-ли, съ сектантомъ-ли -- для него наслажденіе паче зимнихъ конскихъ бѣговъ по льду Остры и пѣтушинаго боя о масляницѣ.
   Женщины Теплой Слободы еще досужнѣе мужчинъ. Онѣ ославлены избалованными -- настолько, что къ дѣвушкамъ-слобожанкамъ, несмотря на знаменитую по всей губерніи красоту ихъ, рѣдко сватаются не только деревенскіе женихи, но и городскіе мѣщане: опасаются ихъ сытыхъ привычекъ и насмѣшливаго нрава. Да и сами слобожанки неохотно идутъ за чужаковъ, кромѣ тѣхъ случаевъ, когда зять согласенъ остаться примакомъ въ жениной семьѣ. Лишь очень бѣдный и неудачливый слобожанинъ неволитъ жену черною работою: въ каждомъ хозяйствѣ имѣется либо работникъ по двору, либо работница по дому, а то и оба два. Горда и самостоятельна женщина въ Теплой Слободѣ, властна и неуступчива, умомъ дерзка, рукою крѣпка и на слово зубата. Живетъ въ Дуботолковѣ подъ полицейскимъ надзоромъ молодой ученый Кроликовъ,-- такъ онъ увѣряетъ, будто въ бытѣ Теплой Слободы еще остатки матріархата, доисторическаго женовластія, слышатся. Но это -- его ученая шутка, а вотъ что въ самомъ дѣлѣ было и вотъ, говорятъ, откуда взялась на Слободѣ эта женская привычка быть свободными хозяйками и громко возвышать свой голосъ наравнѣ съ мужьями.
   Есть въ верстѣ, вверхъ по Острѣ, урочище, называемое Вдовьи Дворы, хотя никакихъ дворовъ тамъ нѣту, и только поросшіе бурьяномъ бугры обличаютъ, что стояло здѣсь когда-то жилье человѣческое. Отсюда пошла вся Теплая Слобода. И говоритъ преданіе народное, будто потому Дворы -- Вдовьи, что положили имъ начало три вдовы-стрѣльчихи, бѣжавшія сюда при Петрѣ Великомъ съ Москвы отъ царскаго гнѣва, послѣ того, какъ государь собственноручно отрубилъ мужьямъ ихъ бунтовскія головы на Красной площади, а домы и животы повелѣлъ отписать въ казну. Сколько ни сваталось къ вдовамъ жениховъ,-- а навязывалось ихъ много, потому что были стрѣльчихи еще молоды и сохранили изрядно добра отъ былыхъ достатковъ,-- вдовы всѣмъ отказали и дожили вѣкъ свой едиными -- сами себѣ и дѣтямъ, и внукамъ своимъ -- владыками. А, помирая, каждая лѣтъ восьмидесяти, приказали онѣ свое хозяйство старшимъ невѣсткамъ, съ тѣмъ, чтобы онѣ были большухами въ семьяхъ, и всѣ остальные домашніе слушались бы ихъ, паче родныхъ отца-матери. Съ того-то, будто бы, и пошло бабье засилье въ Теплой Слободѣ, и потому-то въ каждомъ слободскомъ семействѣ маменька, даже при наличности тятеньки, большой человѣкъ, а ужъ маменька-вдовица -- всегда истинная глава и повелительница, и не только дочери и невѣстки, но и домохозяинъ по закону, сорокалѣтній, либо и постарше, сынъ, сгибается обычаемъ предъ волею большухи, какъ полевая лозина подъ вѣтромъ.
   Другіе старожилы, вопреки преданію, думаютъ, что не по наслѣдству отъ вольныхъ стрѣльчихъ досталась слобожанкамъ ихъ привычная самостоятельность, а подарила имъ ее все та же тайная секта, которой придерживается добрая треть Теплой Слободы. Въ ея понятіяхъ, женщина не только равна мужчинѣ, но и достойна высшей предъ нимъ чести, потому что каждая женщина -- возможная богородица, и неизвѣстно, которую изъ нихъ осѣнитъ благодать -- ввести въ плотскій міръ будущаго Христа. Въ сектантскихъ семьяхъ женщины пользуются глубокимъ почтеніемъ, а, глядя на сосѣдокъ, и православныя бабы выучились не поддаваться своимъ мужикамъ и стали вольницею.
   По мягкости отношеній между двумя полами и различаются, главнымъ образомъ, сектантскія семьи, потому что во всемъ остальномъ наружномъ быту онѣ ничѣмъ не разнятся отъ православныхъ: въ церковь ходятъ, у причастія бываютъ, поповъ съ крестомъ принимаютъ.
   -- Всякая вѣра свята,-- толкуютъ они. У насъ -- свое, у другихъ -- свое, а всѣ не дьяволу, но Богу служимъ. Приди къ намъ люторъ, мы и лютору рады. Придетъ ксендзъ польскій, мы и съ кзендзомъ душевно поговоримъ. Церковь -- церковью, опчество -- опчествомъ, а Духъ -- Духомъ. И на комъ Онъ почіетъ, сего никакой человѣкъ, въ уединенности своей, вѣдать не можетъ. Открывается она, Тайна, лишь сообществу избранному, въ сборищахъ боговдохновенныхъ,-- ліется, яко вино сладкое въ сосуды честные на брачномъ пирѣ въ Канѣ Галилейской.
   Двоевѣріе въ Теплой Слободѣ обычно и сліянно. Ходятъ слухи, будто самъ о. Анфимъ, настоятель Успенской церкви, мирволитъ сектѣ не только за мзду, но и за совѣсть: попустился вовлечь себя и самъ, во гнѣвъ сану, попрыгиваетъ на радѣніяхъ, въ кругу пророческомъ. Думаютъ такъ о немъ, между прочимъ, потому, что, будучи попомъ, вообще довольно жаднымъ и притязательнымъ, онъ странно равнодушенъ къ самой дорогой и доходной изъ требъ духовныхъ: къ вѣнчанію браковъ, и какъ будто совсѣмъ не замѣчаетъ обилія гражданскихъ союзовъ, которыми славится Теплая Слобода, ни соотвѣтственнаго множества пригульныхъ дѣтей. Вольный, пробный бракъ здѣсь еще въ совершенномъ обычаѣ какъ между сектантами, такъ и между православными. Выберетъ дѣвушка молодого человѣка себѣ по сердцу, спросится у большухи и, съ ея попустительства, гуляетъ съ нимъ иногда даже не мѣсяцы, а годъ, два и больше, покуда не узнаютъ другъ друга, либо до совершенной любви, требующей супружества на вѣкъ, либо до охлажденія и мирнаго разрыва. Въ послѣднемъ случаѣ, дѣти пробныхъ браковъ остаются въ семьѣ дѣвушки и, по обычаю, отношеніе къ нимъ то же, что къ законнымъ. Отсюда изобиліе въ мѣщанствѣ Теплой Слободы такихъ фамилій, какъ Сестровы, Дочерины, Племянницыны, Дѣвкины, Золовкины, Снохины.
   Супружеская вѣрность въ Теплой Слободѣ тоже особенная. За измѣну мужу въ первые годы брака оскорбленный супругъ и хранительница семейнаго очага, большуха, съ молодицы шкуру снимутъ. Но, когда слободскому многотысячнику, Ивану Ефимовичу Кубастову, онъ же церковный староста,-- знаменитому своимъ особо ревнивымъ характеромъ и, вообще, звѣрю нравомъ,-- донесли доброжелатели, что его сорокалѣтняя и десятипудовая Агаѳангелла гуляетъ со вдовымъ успенскимъ дьякономъ, о. Вавилою, то Иванъ Ефимовичъ лишь повертѣлъ перстами и указалъ на семерыхъ дѣтей своихъ:
   -- Толикая пріяхъ въ житницу мою отъ поля сего. Возропщу ли мимо идущу аще восторгнетъ класы малы?
   Досугъ отъ черной работы и легкость добывающаго труда развили въ Теплой Слободѣ чистые приработки и добавочные промыслы. Народились они, какъ водится, сами собою, одинъ изъ другого, естественнымъ спросомъ на то, чего требуютъ проѣзжій трактъ и перевозъ черезъ Остру. Слободская улица и, сверху открывается, и внизу у понтоннаго моста заключается рядомъ коваленъ, дымныхъ и черныхъ, гдѣ кузнецы двигаются, какъ черти въ аду. Стукъ кузнечныхъ молотовъ встрѣчаетъ подъѣзжающаго далеко за слободской околицей. На иныхъ воротахъ грубо нарисованные инструменты, а то и вывѣска извѣщаютъ, что здѣсь живетъ слесарь, онъ же чинитъ всякую поломанную повозку и даже посягаетъ на рессорный экипажъ. Паромъ, понтонъ и частая перегрузка обозовъ, въ осеннюю распутицу либо въ глубокій декабрьскій снѣгъ, когда тяжелый возъ трудно беретъ дуботолковскую гору, вызвали веревочное производство; колеса канатчиковъ крутятся вдоль всѣхъ трехъ теплослободскихъ улицъ, дрожа и жужжа волокнистою пенькою. Постоялые дворы и общеніе съ извозомъ сдѣлали слобожанъ коневодами, такъ что въ уѣздѣ ихъ дразнятъ лошадятниками. Это уже не только промыслъ, но и страсть. Теплая Слобода успѣла выработать даже мѣстную конскую породу -- малорослую и неказистую, но крѣпкую и уносливую, вродѣ вятокъ. Гдѣ конь, тамъ и навозъ, а потому слободскіе сады и огороды славны столько же, какъ ковачи и бабы-кружевницы. Изъ Теплой Слободы выходитъ лучшее любительское рукодѣльное кружево въ Россіи. И здѣсь оно не достается скупщикамъ и посредникамъ за безцѣнокъ, какъ по темнымъ вологодскимъ деревнямъ. Мѣстная рукодѣльница не отъ нужды, но отъ избытка продаетъ. Сперва себя и семью обошьетъ приданымъ, а потомъ уже, пожалуй, работаетъ на людей... Въ сундукахъ слободскихъ хранится много завѣтныхъ старинныхъ образцовъ, которые зажиточная хозяйка неохотно уступитъ даже и за большія деньги. По преданію, опять-таки и кружевный промыселъ повелся на Теплой Слободѣ отъ бѣглянокъ съ Москвы, опальныхъ стрѣльчихъ и ссыльныхъ золотныхъ мастерицъ изъ теремовъ кремлевскаго Верха. Работали онѣ, дескать, на царевну Софью Алексѣевну, да, кстати, путались и въ ея крамолы,-- такъ царь Петръ, когда порубилъ стрѣльцамъ головы и сестру постригъ въ монахини, то, за одно ужъ, и ея рукодѣльную стаю кое заточилъ, кое распугнулъ, по глухимъ медвѣжьимъ угламъ. И развезли кремлевскія искусницы по Руси, въ родительскія селища, свои узоры, примѣры и секреты. У Агафангеллы Кубастовой и по сейчасъ хранится воротникъ златотканный, который слыветъ, будто бы дѣланъ жемчугами для царевны Натальи Алексѣевны съ веницейскаго образца. Пріѣзжали съ Москвы ученые люди и сама графиня Уварова смотрѣть воротникъ -- и десять тысячъ рублей за него надавали, но Кубастовы драгоцѣнности своей не уступили: родительское благословеніе, самимъ нуженъ.
   На обычай слобожане упрямы и крѣпки, но въ хозяйствѣ и промыслѣ переимчивы. Керосиновая лампа пришла къ нимъ развѣ годомъ позже, чѣмъ зажглась на Москвѣ и въ Твери. Швейная машина стучитъ въ домахъ съ Политехнической выставки. По сосѣдству съ дуботолковскимъ уѣздомъ началъ H. В. Верещагинъ ставить артельныя сыроварни,-- Теплая слобода сейчасъ же схватила примѣръ: давай и мы! Артели не выдержали: разсыпала ихъ подозрительная вражда начальства и распри толстосумовъ, изъ которыхъ каждый норовилъ захватить дѣло въ одиночку и вести его за свой собственный коштъ и въ личный прибытокъ. Но промыселъ сохранился. До сихъ поръ десятка полтора домовъ отправляютъ въ Москву, Тверь и Рыбинскъ свое голштинское масло и не особенно красивый и опрятный, но превкусно-кисловатый, "успенскій" сыръ -- съ мелкою-мелкою, частою, будто сыпь, ноздрею и въ такой же дробной слезѣ, какъ въ поту,-- мягкій, пахучій, блѣдно-желтый. Услыхали слобожане, что волоколамское уѣздное земство вводитъ травосѣяніе, и будто дѣло пошло тамъ шибко и доходно для мелкихъ хозяйствъ. Не мѣшкая, развязали кошели и принялись -- кто арендовать, кто скупать пустующія дворянскія земли по Острѣ подъ клеверища, черезъ Теплую Слободу вошелъ въ уѣздъ ленъ. Когда учредились по Московской и Тверской губерніямъ земскіе музеи и склады сельскохозяйственныхъ орудій, слободскіе кустари быстро приглядѣлись къ плугамъ, вѣялкамъ, сѣялкамъ, сортировкамъ и сработали свои не хуже и дешевле. Казенныя артинскія косы не пошли въ уѣздѣ, потому что на Теплой Слободѣ Иванъ Золовкинъ и Максимъ Дѣвкинъ отбиваютъ косы -- не казенному браку чета. А травяная сѣялка Демида Стряпухина соперничаетъ съ крауновскою. Кудрявые, зеленые огороды, жирно вздобренные конскимъ навозомъ, бѣгутъ далеко вдоль Остры, по обѣ стороны Теплой Слободы. Роскошны и сочны овощи, поднимающіеся на тучныхъ грядахъ, подъ охраною безобразныхъ чучелъ, машущихъ по вѣтру лохмотьями стараго тряпья. Уродовъ этихъ цѣлый полкъ разсыпали слобожане по угодьямъ своимъ, но напрасно хмурятся головы-горшки и скалятся зубы-грабли изъ подъ дырявыхъ шляпъ: отъ птицы все-таки нѣтъ отбоя. Тянутъ ее къ себѣ темные малинники, съ кустами, аккуратно привязанными мочаломъ къ тычинамъ; сѣверный виноградъ -- узорно-листая пахучая смородина; блѣдная вырѣзная зелень, на серебристой подкладкѣ крыжовника, въ мягкой шершавости пуха и въ злой колючести шиповъ; мелкое, костистое, еле кожица ядро облипаетъ, вишенье. Подъ вешними лунами, теплослободскіе огороды дрожатъ съ вербъ и ракитъ соловьиными трелями и всѣ тѣни ихъ вздыхаютъ человѣческою любовью. Горожанинъ заткнулъ бы носъ, потому что именно тогда свѣже унавоженные гряды густо дышатъ въ теплую ночь невыносимою вонью. Если вѣтеръ съ огородовъ на слободу, то проѣзжающій верстъ пять только вздыхаетъ да головою крутитъ. Но слобожане -- "притерпѣмшись" и не взыскательны на обоняніе. Всѣ мѣстные романы вершатся всенепремѣнно на огородахъ и въ іюньскіе вечера сердитыми тѣнями бродягъ между грядъ, заглядывая въ росистые кусты, строгіе отцы и матери, розыскивая за вихрившихся дочерей, а ревнивые мужья -- шаловливыхъ женъ.

* * *

   Въ концѣ восьмидесятыхъ годовъ появился въ Теплой Слободѣ, наѣзжій съ Москвы, молодой мѣщанинъ, по имени Тихонъ Гордѣевичъ Постелькинъ и снялъ въ Гостинномъ Дворѣ лавку подъ торговлю панскимъ товаромъ. Насиженныя торговыя мѣста въ Теплой Слободѣ были добычливы и хабарны и расцѣнивались высоко. Постелькинъ заплатилъ старому арендатору своего магазинчика за выходъ три тысячи рублей, да и то на Слободѣ говорили:
   -- Даромъ взялъ. Значитъ, счастье человѣкъ имѣетъ.
   Обдѣлавъ эту операцію, мѣщанинъ Постелькинъ уѣхалъ въ Москву и нѣсколько недѣль спустя возвратился уже съ семьею. Пригожія женщины на Теплой Слободѣ не рѣдкость, но молодая жена Постелькина поразила сло божанъ величавою красотою, въ которой сказывалось не простое происхожденіе. И имя у нея было не простое -- Софья Валеріановна. Поселились Постелькины въ крохотномъ флигелькѣ, близъ базара, въ три жилыя каморки, да кухонька, безъ службъ. Жили бѣдно и трудно. Торговое обзаведеніе поглотило всѣ ихъ наличныя деньги, и теперь -- прежде, чѣмъ шуба согрѣетъ, надо было шубу грѣть: аренда магазина и кредитъ по товару съѣдали весь доходъ. На первыхъ порахъ Постелькины даже работницы не держали, что было большою рѣдкостью по Теплой Слободѣ, гдѣ балованныя хозяйки лѣнивы и самоваръ для мужа поставить. Управлялись втроемъ: мужъ, жена и сестра Тихона Гордѣевича, Варвара, уже немолодая дѣвица, долговязая, тощая и какъ бы чахоточнаго вида, но прежилистая, подвижная, точно всѣ скамьи и стулья, на которыя она коротко присаживалась, булавками остріемъ вверхъ были утыканы, и, по рабочей выносливости,-- слонъ! Дуботолковцы скоро примѣтили и рѣшили, что Варвара эта -- главный человѣкъ и настоящая хозяйка въ семьѣ. Красавица-молодуха, при всемъ своемъ богатырскомъ великолѣпіи, замѣтно, была въ рукахъ у золовки, но, кажется, тѣмъ не тяготилась. Еще замѣтнѣе было, что красавица страстно влюблена въ своего не весьма взрачнаго супруга и покорствуетъ ему, а по немъ и Варварѣ, какъ слѣпая поводырямъ. Братъ и сестра, съ своей стороны, относились къ молодой женщинѣ съ какою то почтительною бережностью, не весьма обычною даже въ мягкихъ нравахъ Теплой Слободы. Въ низенькомъ и темномъ домишкѣ Постелькиныхъ никогда не слышно было не только крупнаго, но хотя бы повышеннаго разговора. Мужъ, съ ранняго утра до сумерокъ, сидѣлъ въ своемъ магазинчикѣ, гдѣ одинъ былъ -- и хозяинъ, и приказчикъ, и мальчикъ. Женщины были завалены хлопотами по дому и брали, когда выпадалъ случай, разную городскую работу. Софья Валеріановна стучала швейною машинкою, не покладая рукъ. Варвара же не брезговала даже стиркою поденною и скоро прославилась въ околоткѣ секретомъ -- какъ то особенно, по столичному, гладить тонкое бѣлье, чистить кружевныя отдѣлки и выводить всякія пятна безъ кислотъ, не проваливая матеріи, такъ что сдѣлалась для дуботолковскихъ модницъ, человѣкомъ любимымъ и необходимымъ.
   Постелькины, братъ и сестра, были люди чрезвычайно любезные и разговорчивые, но о самихъ себѣ разспросовъ не любили, держали языкъ за зубами и преловко отвиливали отъ прямыхъ отвѣтовъ. Разспрашивать же молодую Постелькину вскорѣ бросили даже самыя любопытныя кумушки, потому что, во-первыхъ, молодуху трудно было и застать то одну, безъ мужа или опекающей Варвары, а во-вторыхъ, красавица оказалась на диво не словоохотлива и, кажется, глупа. Замкнутая въ себѣ и будто дремлющая, грузно прикованная къ столу со швейной машиной, она оживлялась только, когда бѣжала по какому-либо дѣлу къ мужу въ Гостинный Дворъ, либо когда вечеромъ ждала мужа изъ лавки.
   Всѣ эти обстоятельства создали вокругъ Постелькиныхъ дымку нѣкоторой загадочности. Прикидывая, что, при первомъ своемъ пріѣздѣ на Слободу, мѣщанинъ Постелькинъ былъ еще холостъ, а какой-нибудь мѣсяцъ спустя привезъ супругу уже съ весьма округленнымъ станомъ, сосѣдки строили различныя предположенія, невыгодныя для новыхъ поселенцевъ. Большинство держалось той возможности, что Постелькинъ, за деньги, женился на чужомъ грѣхѣ,-- покрылъ бракомъ позоръ какой-либо купеческой или поповой дочки, либо даже сбившейся съ панталыка барышни изъ образованнаго разночинства. А то благодѣтель выдалъ замужъ, за перваго покладистаго жениха надоѣвшую содержанку. Но подобнымъ предположеніямъ противорѣчила страстная любовь, которую видѣли слобожане между Тихономъ Постелькинымъ и его Софьей. Если бы бракомъ этимъ былъ покрытъ чужой грѣхъ, то брату и сестрѣ Постелькинымъ не могла бы быть пріятною беременность молодухи, а они сіяютъ самодовольствомъ, словно новенькіе самовары, и торжествуютъ, будто ихняя Софья должна имъ родить, по меньшей мѣрѣ, Ивана-царевича. А, тѣмъ временемъ, Софья разрѣшилась отъ бремени,-- и, когда красное уродство новорожденнаго куска мяса преобразовалось въ подобіе человѣческое, то и лютѣйшія сплетницы должны были отказаться отъ своихъ шепотовъ о чужомъ грѣхѣ: до такой степени похоже и точно вылила природа ребенка портретомъ Тихона Постелькина. Назвали мальчика Валеріаномъ,-- стало быть, въ родъ матери. Крестною была Варвара, крестнымъ тотъ старый, отошедшій отъ дѣлъ на вдовой покой, купецъ, у котораго Тихонъ Постелькинъ перенялъ торговлю свою. Бѣдно жили, скупо жались Постелькины, но, на радостяхъ, крестины справили таково широко, что Слободѣ потомъ на мѣсяцъ разговору стало:
   -- Это не по нашему... Ай да москвичи! Деньга то, видно, есть въ сундукахъ, только глубоко припрятана.
   Случилось это зимою, послѣ новаго года, на четвертый мѣсяцъ послѣ того, какъ Постелькины въѣхали въ Теплую Слободу.
   Наконецъ, кто-то, прибывшій съ Москвы, привезъ слобожанамъ правду о Постелькиныхъ. Но правда ошеломила невѣроятіемъ пуще всякой лжи. Слобожане узнали, что добрая и красивая сосѣдка ихъ, молодуха постелькинская,-- не только природная барышня, но еще и изъ богатаго и хорошаго, стариннаго столбоваго дворянскаго дома Арсеньевыхъ, что отецъ ея -- важный судебный генералъ, теперь, правда, уже въ отставкѣ и живетъ на покоѣ за границею, что она только опростилась и скрываетъ себя, а получила поливе образованіе въ гимназіи и можетъ говорить по-французски и по-нѣмецки, что были у нея женихи -- офицеры, богачи, ученые, чуть не князья и графы, но она всѣми пренебрегла, потому что влюбилась вотъ въ этого самаго Тихона Постелькина, простого мѣщанина, прикащика изъ городскихъ рядовъ, брата Варвары, ея бывшей горничной, и свела съ нимъ тайную любовь, что повѣнчались они уходомъ, безъ родительскаго благословенія, что разгнѣванный отецъ отрекся отъ дочери и не далъ ей ни копѣйки денегъ: потому-то Постелькинымъ и живется сейчасъ таково нищо. Но, когда перебьются, они должны поправиться, такъ какъ Софья имѣетъ маленькое наслѣдство отъ покойной матери и войдетъ въ права его, какъ скоро достигнетъ совершеннолѣтія. Кромѣ того, изъ двухъ братьевъ ея только что умеръ одинъ въ сумасшедшемъ домѣ, а другой пропалъ на политическомъ дѣлѣ. Такъ что, если старикъ Арсеньевъ не распорядится завѣщаніемъ своимъ какъ-нибудь особенно, то Софья Постелькина, по всей вѣроятности, единственная наслѣдница весьма крупнаго состоянія. Вообще, если везла когда-либо кому фортуна, такъ это Тихону Постелькину, и если есть на свѣтѣ счастливый удачникъ, то это онъ.
   Извѣстія о Постелькиныхъ окончательно утвердились, когда засвидѣтельствовало ихъ новое лицо, которое въ Теплой Слободѣ знали очень хорошо и которому удивлялись, да и стоило удивляться не меньше, чѣмъ самимъ Постелькинымъ. То была новая уѣздная землевладѣлица, Агаѳья Михайловна Ратомская. Эту особу теплослободскій базаръ прекрасно помнилъ сперва черноногою крестьянскою дѣвчонкою въ линючемъ тряпьѣ, смиренно дрогнувшею по базарнымъ днямъ на отцовской телѣгѣ у трактирныхъ крылецъ, которыя родитель ея, кривой Михайло изъ деревни Недопекиной, почиталъ долгомъ посѣтить всѣ, ни одному не въ обиду. Потомъ разбитною фабричною дѣвкою на дуботолковскомъ полотняномъ заводѣ. Потомъ -- нарядною, грудастою кормилицею при Мишенькѣ, первенцѣ, благословившемъ бракъ господина Убейбожедушева, нынѣ дуботолковскаго исправника, а въ тѣ поры еще только помощника. Затѣмъ Агаѳья скрылась съ уѣзднаго горизонта на много лѣтъ,-- служила въ Москвѣ по мѣстамъ у господъ, то мамкою, то горничною,-- и, вдругъ, неожиданно возвратилась въ родныя мѣста уже совсѣмъ невѣроятно, почти сказочно большою птицею; барынею, дворянкою, замужемъ за молодымъ и богатымъ человѣкомъ, да еще и сочинителемъ, Владимиромъ Александровичемъ Ратомскимъ. Супруги купили подъ Дуботолковымъ Тамерники, лучшее пригородное имѣніе, съ намѣреніемъ прочно сѣсть на землю. Поселеніе ихъ вызвало въ уѣздѣ не мало шума и смѣха, а въ дворянскихъ домахъ -- настоящій скандалъ. Всѣ съ любопытствомъ ожидали, какъ поведетъ себя новая помѣщица, которую кто помнилъ мужичкою, кто служанкою, а кто и наложницею. Герой перваго романа нынѣшней мадамъ Ратомской, Агаѳонъ Катковъ, въ тѣ времена простой сидѣлецъ въ заводской лавкѣ для рабочихъ, и по-сейчасъ торговалъ въ городѣ, имѣя уже свой бакалейный магазинъ на Соборной площади и собираясь баллотироваться въ гласные.
   Дамы дуботолковскія разрывались между двумя чувствами. Съ одной стороны -- ужъ очень любопытно было посмотрѣть, что за соколъ этотъ Владиміръ Александровичъ Ратомскій, о которомъ пишутъ въ газетахъ, будто онъ хорошій поэтъ, и который только что удостоился получить не то пушкинскую, не то еще какую-то премію; къ тому же онъ, говорятъ, красавецъ собою и обворожителенъ въ дамскомъ обществѣ. Съ другой стороны -- угораздило же его, искупая старый студенческій грѣхъ, некстати сблагородничать и жениться... на Агашкѣ! И рѣшено было дамскимъ ареопагомъ: буде новый помѣщикъ сдѣлаетъ деревенскимъ сосѣдямъ и въ городѣ визиты, его принимать и мужьямъ -- на визитъ отвѣчать. О такой дерзости, чтобы "Агашка" осмѣлилась навязываться на знакомство, дамы даже и думать не хотѣли: должна же эта тварь хоть сколько нибудь помнить свое мѣсто!
   Дамы не совсѣмъ ошиблись въ расчетѣ. "Агашка" на визитацію не рѣшилась. Но и мужъ ея, какъ въѣхалъ въ Тамерники, такъ и засѣлъ въ четырехъ стѣнахъ, что-то читалъ, что-то писалъ, и даже ни разу не побывалъ въ нетерпѣливо ожидающемъ его городѣ. За то Агаѳья Михайловна неизмѣнно жаловала въ Дуботолковъ каждый базаръ, сама правя сытою парочкою бурыхъ коньковъ, въ солидной полу-рессорной корзинкѣ-укладкѣ на сибирскій манеръ. Изъ общества дуботолковскаго была она только у того, кто -- знала она -- не посмѣетъ ее не принять: у исправника, Убейбожедушева. Потому-что, во-первыхъ, еще раньше, изъ Москвы, послала его супругѣ въ подарокъ такой отрѣзъ бархата на платье, что не въ Дуботолковѣ бы, а въ Парижѣ его носить,-- и бархатъ былъ принятъ съ благодарностью: значитъ, милости просимъ, пожалуйте, наши двери вамъ открыты. Во-вторыхъ, супруги Убейбожедушевы прекрасно помнили строптивый нравъ мамки Агаѳьи, готовой закатить скандалъ когда и кому угодно, чуть ее противъ шерсти погладятъ, и справедливо опасались, что и въ Агаѳьяхъ Михайловныхъ она этой способности не утратила.
   Мадамъ Ратомская выдержала визитъ блистательно.
   -- Вотъ уже не чаяла, не гадала, что случится мнѣ съ бывшею моею барынею за ручку здороваться!-- сказала она исправничихѣ, при первомъ рукопожатіи, съ такимъ тепломъ и добродушіемъ, что m-me Убейбожедушева,-- дама въ сущности, кротчайшая,-- сразу расчувствовалась чуть не до слезъ и пожалѣла, что не встрѣтила гостью, какъ слѣдовало бы, поцѣлуемъ.
   А кругомъ прыгали, хохотали и орали невѣгласи исправницкія дѣти, засыпанныя дорогими игрушками. Старшаго, Мишеньку, гимназиста по тринадцатому году, Агаѳья Михайловна держала за обѣ руки, глядѣла въ сконфуженное лицо его и съ чувствомъ говорила:
   -- А вотъ Мишеньку вашего я въ особину люблю. Да. Всѣ ваши дѣтки хороши, никого не могу похаять, но только, извините меня, сердце не камень, Мишеньку, предпочитаю всѣмъ. Это, дорогая вы моя, удивительно какое чувство въ женщинѣ. Не можетъ она быть спокойною къ тому дитя, которое своей грудью кормила. Нельзя того забыть. Вотъ -- сколько годовъ Мишеньки не видала, младенцомъ его оставила, но милъ онъ мнѣ, будто мой собственный. Ужъ вы, Олимпіада Егоровна, будьте добренькая, позвольте ему любить меня. Ты, Миша, люби меня,-- маменька позволитъ...
   Мать, очарованная, таяла. Мишенька, три года пристававшій къ отцу: купи монтекристо!-- и теперь получившій его безъ всякихъ просьбъ, находилъ, что Агаѳья Михайловна -- самый хорошій человѣкъ въ мірѣ, и что негодяямъ, которые позволяютъ себѣ звать ее Агашкою, надо морды бить. Самъ исправникъ думалъ:
   -- А и шельма же выгорѣла!
   Такъ что, въ концѣ концовъ, всѣ, сверхъ ожиданій, остались довольны гостьею и даже какъ бы упоены. Настолько, что, когда общественное мнѣніе обрушилось за принятіе "Агашкина" визита на головы исправника и исправничихи жестокою бурею негодованій открытыхъ и тайныхъ, m-me и m-r Убейбожедушевы имѣли гражданское мужество не согнуться передъ грозою.
   -- Главное,-- защищала Олимпіада Егоровна,-- у нея есть тактъ. Она побѣдила меня тактомъ. Ничего похожаго на выскочку, на этакую, знаете, ворону въ павлиньихъ перьяхъ. Она такъ скромна, такъ проста, такъ мило и непринужденно говоритъ о своемъ прошломъ... такъ знаетъ свое мѣсто, такъ благодарна, если съ нею вѣжливы, такъ хорошо понимаетъ, что Богъ возвысилъ ее сверхъ заслугъ. И,-- какая нѣжность къ дѣтямъ! Я чувствую въ ней простую нѣжную душу и прекрасную христіанку. Это настоящее доброе русское сердце, широкая простецкая душа.
   А, въ дополненіе то эффекта, какъ только Убейбожедушевы удостоили принять Агаѳью Михайловну, на другой же день они сами удостоились визита отъ ея отшельника-супруга, котораго тщетно ожидали къ себѣ прочія силы, власти и престолы дуботолковскаго Олимпа. Молодой поэтъ, похожій на золотоволосаго бога, хотя нѣсколько не по молодымъ годамъ своимъ обрюзглаго и, должно быть не дуракъ выпить, былъ подчеркнуто любезенъ. Написалъ исправничихѣ экспромтъ на память, а исправника обрадовалъ кое-чѣмъ посолиднѣе. Убейбожедушевъ имѣлъ непріятное служебное дѣло въ Петербургѣ.
   -- Это у Бараницына въ вѣдомствѣ? спросилъ Ратомскій.
   -- Да-съ, у нихъ.
   -- Я хорошъ съ Бараницынымх. Можетъ быть, могу быть вамъ полезенъ?
   Исправникъ насторожился.
   -- Осчастливили бы.
   -- Я не знаю, въ правѣ ли я обратиться къ самому старику... Но тамъ у него теперь, говорятъ, свой человѣкъ и всѣмъ ворочаетъ мой товарищъ Иліодоръ Рутинцевъ?
   Исправникъ даже осклабился.
   -- Какъ же-съ. Очень наслышаны! Въ большую гору идутъ.
   -- Если хотите, я дамъ вамъ къ нему карточку?
   Исправникъ только молитвенно руки сложилъ:
   -- Будьте великодушны!!!
   Когда Ратомскій уѣхалъ, исправникъ внимательно перечиталъ карточку. Было написано небрежнымъ почеркомъ:
   -- Милѣйшій Дорка, предъявитель -- мой другъ. Окажи содѣйствіе, сколько въ силахъ. Твой Вольдемаръ.
   -- Лида! позвалъ онъ жену. Видишь?
   -- Ну?
   -- Не -- ну, а завтра же изволь отправляться къ Агаѳьѣ Михайловнѣ съ визитомъ.
   -- Ахъ, Константинъ, не слишкомъ ли ужъ это?
   -- Нѣтъ-съ, не слишкомъ, отрѣзалъ исправникъ.
   -- И такъ уже изъ-за Ратомскихъ на насъ весь городъ дуется.
   -- А ты скажи всему городу отъ моего имени, что онъ -- дуракъ.
   -- Да и, все-таки, какъ хочешь... я и сама... Ну, оказали любезность,-- и довольно. Но сближаться съ бывшею мамкою... горничною...
   Исправникъ посмотрѣлъ на жену строго.
   -- И изволь ты эту бывшую горничную разъ навсегда выкинуть изъ головы,-- слышишь?-- внушительно приказалъ онъ. Когда человѣкъ на дружеской ногѣ съ Бараницыными и Рутинцеву пишетъ "милѣйшій Дорка" -- онъ имѣетъ право жениться хоть на свиньѣ изъ лужи. Передъ Рутинцевымъ то теперь губернаторы какъ мячики, прыгаютъ, а Ратомскому онъ -- Дорка. Завтра же маршъ съ визитомъ -- и никакихъ.
   Такъ Агаѳья Михайловна пробила брешь въ крѣпости дуботолковскаго свѣта. По слѣдамъ исправнической четы потянулись въ Тамерники всѣ уѣздные чины, кто въ одиночку, кто съ женами. Послѣднимъ, равно какъ и холостымъ, Ратомскій немедленно и наивѣжливѣйше отдавалъ визиты. Женатыхъ, пріѣзжавшихъ безъ женъ, принимали въ Тамерникахъ учтиво, но тщетно ждали они отвѣтнаго посѣщенія. Ратомскій подчеркивалъ очень ясно, что безъ жены онъ нигдѣ бывать не намѣренъ, и -- если мѣстному обществу угодно имѣть его въ средѣ своей, то не соизволитъ ли оно, вмѣстѣ съ нимъ, проглотить и "Агашку"?
   Прибыли въ Дуботолковъ какіе-то актеры. Распорядитель товарищества вникъ въ снѣдающую общество рознь и, хитро смекнувъ, послалъ почтительнѣйшее приглашеніе на свой бенефисъ Владиміру Александровичу Ратомскому съ супругой. Ратомскій, въ отвѣтъ прислалъ за трехрублевую ложу пять золотыхъ. Въ театральномъ сараѣ Дуботолковъ впервые видѣлъ отшельниковъ-супруговъ офиціально.
   Агаѳья Михайловна оказалась дюжею дамою лѣтъ за тридцать, замѣтно старше своего красиваго мужа. Дуботолковскія дамы дружно нашли ее некрасивою, вульгарною и непріятною съ лица, но должны были сознаться, что сложена "Агашка" превосходно и одѣлась въ театръ со вкусомъ -- чуть не одна во всемъ собраніи,-- скромно и дорого -- и безъ крика, и любо поглядѣть.
   -- Наши дамы восхищены вашимъ туалетомъ,-- сообщила Агаѳьѣ Михайловнѣ торжествующая исправничиха.
   -- При хорошихъ барышняхъ служила,-- усмѣхнулась Агаѳья Михайловна,-- было гдѣ научиться вкусу одѣваться. Ольга Александровна, муженька моего старшая сестрица, бывало, бантикъ на туфлю два часа обдумываетъ. Мучится -- сама чуть не плачетъ и меня мало, что не до слезъ доведетъ.
   Сконфуженная исправничиха позволила себѣ замѣтить:
   -- Охота вамъ вспоминать, Агаѳья Михайловна. Вы теперь совсѣмъ въ другомъ положеніи. У васъ новая жизнь. Пора забыть.
   Ратомская изумленно уставила на нее татарскіе глаза свои.
   -- Если я позабуду это, то что же я буду помнить? возразила она. Каждый вспоминаетъ то, что у него было въ жизни. У меня -- кромѣ этого -- ничего не было. Выскочила случаемъ въ барыни, потому что была на то воля Владимира Александровича, но въ памяти я -- вся -- простая: какъ въ деревнѣ въ поле наземъ возила, какъ въ городѣ господамъ услуживала. Не перемѣнишь. Надъ прошедшими днями человѣкъ не властенъ.
   Подобными выходками ея вскорѣ преисполнилась молва уѣздная. На вечерѣ у предводительши, Агаѳья Михайловна, будто бы, долго наблюдала изъ гостинной, сквозь пріотворенную дверь,-- съ хмурымъ лицомъ и скрѣпя сердце,-- какъ въ буфетной лѣнивая экономка небрежно перетирала чашки къ вечернему чаю. И, вдругъ, не вытерпѣла -- встала среди разговора, помчалась и вырвала у женщины полотенце.
   -- Эхъ, дѣвушка, развѣ такъ моютъ посуду?
   И показала, какъ.
   Одни говорили о ней:
   -- Изъ хама не будетъ пана, хоть золотомъ залей.
   Другіе:
   -- Шельма. Ломается. Бравируетъ. Играетъ.
   Даже мужъ, бывшій у Агаѳьи Михайловны въ слѣпомъ и влюбленномъ подчиненіи, замѣчалъ ей:
   -- Право ты ужъ слишкомъ, Агаша...
   -- Что слишкомъ?
   -- Совсѣмъ это не идетъ. Зачѣмъ ты такъ усердно и постоянно подчеркиваешь предъ всѣми и каждымъ свое прошлое положеніе? Оно осталось позади и невозвратно. Теперь ты такая же Ратомская, какъ была моя мать, каковы я самъ и мои сестры.
   Агаѳья Михайловна усмѣхнулась.
   -- Кабы такая... Нѣтъ, Володенька, не совсѣмъ.
   -- Увѣряю тебя, Агаша, что когда ты хочешь и слѣдишь за собою, то держишь себя настолько прилично, съ такимъ достоинствомъ, что удивительно, откуда это въ тебѣ берется.
   -- Вотъ, вотъ... это самое!
   -- Что "вотъ-вотъ"?
   -- То, что я предпочитаю, чтобы люди удивлялись: откуда во мнѣ, бывшей горничной, берется барыня, чѣмъ -- изображать изъ себя барыню, а люди разглядятъ, да скажутъ: врешь, душка, кухнею пахнешь.
   -- Ты, Агаша, своими выраженіями всегда въ такой уголъ меня загоняешь, что не хочется продолжать споръ.
   -- А ты не брезгуй... барченокъ! Слишкомъ нѣжнаго воспитанія. Не любишь кухни, не бери жены съ кухни.
   -- Какъ тебѣ не стыдно? Я подобныхъ упрековъ не заслужилъ.
   Она обнимала его и гладила по головѣ.
   -- Дурашка моя! Если, скажемъ, женщина недурна изъ себя, но на лицѣ у нея, положимъ, родимое пятно,-- что ей надо дѣлать, чтобы люди надъ нею не насмѣхались?
   -- Я не знаю... ну... вывести... мушками заклеить... забѣлить...
   -- Ахъ, нѣтъ. Это все -- только для того, чтобы больше замѣчали. Ишь, молъ притерлась!-- какъ же, держи карманъ шире, затрешь! Ишь заклеила,-- какъ же! спрячешь! Нѣтъ, дурачокъ мой, женщина, которая настоящая, умная, смѣлости духа не лишена и опытъ имѣетъ, та -- такъ съ пятномъ своимъ, во всей его натуральности, и пойдетъ въ люди. Вотъ вамъ, дескать!-- и нисколько не стыжусь, и съ тѣмъ меня и возьмите, если желаете, потому что грѣхъ не мой, но природный -- зачѣмъ папа съ мамою меня такъ на свѣтъ пустили? И, если при тебѣ о родимыхъ пятнахъ заговорятъ, то ты рукою то не закрывайся, но -- сама на свое пятно пальцемъ укажи: у меня молъ вонъ какое... маменьку-покойницу, когда меня носила, шершень испугалъ. И, какъ только увидятъ люди, что у тебя стыда за пятно твое нѣтъ, такъ и они тебя дразнить имъ перестанутъ. Потому что -- какое же это занятіе и развлеченіе злому человѣческому уму: піявить человѣка въ пустую -- тѣмъ, чего онъ не боится и на что не злобится? А тамъ -- присмотрятся и привыкнутъ. А, когда привыкнутъ, гляди, начнутъ пятно твое даже миленькимъ находить. Съ тобою же спорить будутъ: за что вы свое пятнышко обижаете? почему вы имъ недовольны? Оно -- такое особенное, такъ отличаетъ васъ отъ всѣхъ, такъ оттѣняетъ вашу красоту.
   -- Что ты у меня философъ, Конфуцій доморощенный, это давно извѣстно. Откуда только напиталась подобною мудростью?
   -- Мало ли въ людяхъ терлась!
   -- А, все-таки, сразу такъ вотъ и рекомендоваться по первой встрѣчѣ: позвольте представиться, я бывшая горничная!-- это нелѣпо. Вызывающая аффектація, униженіе паче гордости...
   -- Миленькій! Лучше самой напомнить, чѣмъ ждать, покуда напомнятъ другіе. Лучше пусть говорятъ: какъ эта горничная умѣетъ быть барыней,-- чѣмъ смѣются: какъ въ этой барынѣ горничная сказывается.
   Легенду, окружавшую въ Теплой Слободѣ и Дуботолковѣ пришлую семью Постелькиныхъ, Агаѳья Михайловна не только подтвердила, но и освѣтила подробностями:
   -- Еще бы мнѣ не знать! И денегъ то на вѣнчанье и первое хозяйство я Тихону нашла: уговорила своего Владимира Александровича дать взаймы. Мы съ Варварою старыя закадыки, не мало горя вмѣстѣ приняли. Когда я могу ей или Тихону оказать услугу, то всегда -- съ моимъ удовольствіемъ.
   Спрашивали ее о денежныхъ слухахъ: не сказки ли?
   -- Не сомнѣвайтесь: люди хорошіе, основательные. Конечно, Тихонъ сейчасъ, по первому началу, еще въ заминкѣ, но это пустое, обернется. У Софьи впереди большіе капиталы. Правда, старикъ шебаршитъ, но я его знаю: фыркать, да визжать, да ногами топотать -- мастеръ, а рѣшимости въ немъ нѣтъ. Никогда его на то не станетъ, чтобы лишить Софью наслѣдства. Я того мнѣнія, что ни одна арсеньевская денежка Тихоновыхъ рукъ не минетъ. А Тихонъ -- дѣляга. Онъ вамъ себя еще покажетъ.
   Сама она заѣзжала къ Постелькинымъ обязательно каждую недѣлю, съ четверговаго базара.
   -- Бѣдно живете,-- сокрушалась она. Этакъ вы, Тихонъ Гордѣевичъ, замаете супругу. Она къ хоромамъ привыкла, а вы ее -- въ кануру.
   Постелькинъ крѣпко хмурился, но старался показать видъ, что не оскорбляется назойливымъ попрекомъ, и съ возможною беззаботностью отвѣчалъ:
   -- Что дѣлать? Средствъ нѣтъ, Агаѳья Михайловна. Надо претерпѣть.
   -- Молодые супружескіе годы беречь слѣдуетъ, чтобы радостью, какъ фонарь, свѣтились, а вы хотите проквасить ихъ въ нуждѣ и работѣ.
   -- Нѣтъ иной возможности. Не позволяетъ оборотъ дѣла. Очень хорошо понимаю всю вашу справедливость; и у самого, можетъ быть, сердце кровью обливается, но вѣрьте слову: еле сводимъ концы съ концами.
   -- Займите. Я, первая, кредитъ вамъ открою.
   -- Очень вамъ благодаренъ.
   Въ узенькихъ сѣрыхъ глазахъ Постелькина зажигались искорки пріятельской ироніи, понимающей собесѣдника насквозь. Агаѳья Михайловна замѣчала и, если была въ духѣ, то сама смѣялась:
   -- И плутъ же ты, Тихонъ.
   Но иногда и съ раздраженіемъ язвила:
   -- Что же вы -- купецъ, а кредита боитесь? Кредитомъ весь торговый кругъ держится.
   Тихонъ кланялся, но отстранялся.
   -- Нѣтъ, ужъ мы какъ-нибудь...
   -- Что ты, въ самомъ дѣлѣ, не перехватишь у нея? внушала брату Варвара. Сама набивается, пользуйся. Вѣдь это -- правда ея: устали мы, моченьки нѣтъ. У меня отъ стирки, вмѣсто рукъ, копыта какія то подѣлались, поясницы въ себѣ недѣлями не слышу. Конечно, Сонюшка -- ангелъ... молчитъ. Ну, у меня за нее сердце змѣи изсосали, въ глаза ей глядѣть совѣстно. На то ли я ее за тебя въ замужество свела, чтобы она съ утра до вечера колесо вертѣла?
   Тихонъ моталъ головою.
   -- Не могу я входить въ долги. Не оправдаетъ магазинъ процента.
   -- Да вѣдь не десятки тысячъ нужны. Намъ -- лишь бы передышку получить, устроиться не срамно, по чистому, какъ здѣсь всѣ прочіе торговцы живутъ. А то, вѣдь, стыдъ: лавку имѣемъ -- изъ первыхъ по всей слободѣ, а дома -- мало что не нищими живемъ, конфузно людей позвать, яму свою показать. Жена одурѣла отъ стука машинки своей, сестра -- у корыта...
   -- Знаю. Не пили. Ждать надо.
   -- Не задирай носа то, бери, пока даютъ.
   -- Не глупѣй тебя я, Варвара. Знаю Агаѳью. У нея денегъ взять -- что петлю надѣть: процентомъ задушитъ.
   -- Ужъ такъ вотъ и задушитъ... чай, не вовсе чужіе люди, а въ старинку были такъ и очень даже свои.
   Тихонъ быстро оглядывался, нѣтъ ли по близости Сони.
   -- Ну, ты про эти глупости молчи, не поминай.
   -- Вѣдь только, что баринъ отбилъ, и тебѣ тоже такой счастливый случай съ Сонечкою подошелъ, не то -- я живою не была бы, а ужъ быть бы Агаѳьѣ за тобою.
   -- Не поминай, говорю... Услышитъ Соня,-- пропоетъ аллилуію... Она, и безъ того, на Агаѳью исподлобья смотритъ... памятливая!.. Да и все твое разсужденіе -- довольно бабье. Она -- не то, что мнѣ, но, я думаю, мужу своему, которому всѣмъ обязана, въ двугривенномъ льготы не окажетъ. Отчего магазинъ насъ не кормитъ? Торгуемъ не хуже другихъ, а многихъ и получше. Но развѣ я сейчасъ на себя торгую? На тѣ четыре тысячи, которыя Агаѳья на свадьбу дала. Весь барышъ въ проценты уходитъ. А ты говоришь, возьми, еще дастъ. Еще бы не дать! Кому не въ охоту получать на рубль полтину дохода? Да, вѣдь, это, значитъ, вотъ сейчасъ мы ей всѣ настоящіе дни свои за четыре тысячи поработили, а -- возьмемъ еще, то и будущіе закабалимъ.
   -- И какъ только ты позволилъ себѣ пойти на подобныя условія? возмущалась Варвара. А еще зовешься коммерческій человѣкъ!
   Тихонъ рѣзко обрывалъ ее:
   -- Ну, чего тамъ? Раскрякалась: какъ? какъ? Словно не знаетъ. Сама же зудила и гнала меня до оторопи.
   Варвара оправдывалась:
   -- Коль скоро грѣхъ вашъ такъ далеко зашелъ, и Сонюшка обозначилась тяжелою, была понятная моя обязанность поспѣшить свадьбою...
   -- То то и есть. Я тогда не полтинникъ, а полтора рубля на рубль готовъ былъ дать ей, да еще въ ножки съ благодарностью поклонился бы. Потому что, по нынѣшнимъ временамъ, это дѣйствительно, благодѣтельницею надо быть и великое расположеніе имѣть къ человѣку, чтобы такъ вотъ, безъ обезпеченія, высыпать ему четыре тысячи рублей подъ -- вилами на водѣ писано.
   -- Ужъ и безъ обезпеченія! А векселя то съ неустойкою -- за счетъ Сонечкина наслѣдства отъ мамаши? До совершеннолѣтія недалеко.
   -- Потому и лѣзу изъ кожи, чтобы проценты оправдывать и, черезъ неустойку, къ Сонинымъ деньгамъ ее не подпустить. Ты думаешь, она помилосердуетъ?
   -- Люта...-- задумчиво согласилась Варвара, моргая безцвѣтными глазами своими.
   -- Нѣтъ, не то, что люта,-- поправилъ Тихонъ,-- а вообще... дѣло коммерческое! Кому ни доведись случай, всякій счастью радъ. Я -- на ея мѣстѣ -- развѣ прозѣвалъ бы? Это дуракомъ надо быть.

-----

   Люта ли, нѣтъ ли была Агаѳья Михайловна Ратомская, но весьма скоро имя ея сдѣлалось почетнымъ и знаменитымъ сперва по дуботолковскому уѣзду, потомъ и на всю губернію, въ качествѣ замѣчательной хозяйки и собирательницы земель. Не прошло пяти лѣтъ послѣ появленія Ратомскихъ въ Тамерникахъ, какъ это, разоренное въ эмансипацію, барское имѣніе ожило и округлилось почти до прежняго своего крѣпостного объема. Только клинъ, неотчуждаемыхъ по закону, крестьянскихъ земель нарушалъ гармонію воскресшаго владѣнія. Но въ клину этомъ жилось теперь такъ трудно и туго, что его обитатели и владѣльцы искренно проклинали спасительную неотчуждаемость, которая какимъ то насмѣшливымъ процессомъ перековалась для нихъ въ кабальную цѣпь. Крестьянство только и думало, что о переселеніи. Ходоки отъ Тамерниковъ съ малыми окольными деревнями бродили и въ Барабинской степи, и въ Минусинской. А дома старики кланялись Агаѳьѣ Михайловнѣ:
   -- Развяжи, мать, опчество... возьми ты всее округу нашу за себя. Къ тому идетъ: тебѣ оно, значитъ, все одно, къ рукамъ, а намъ, видно, судьба -- искать новаго счастья на бѣлыхъ водахъ, быстрыхъ сибирскихъ рѣкахъ.
   Агаѳья Михайловна пожимала плечами.
   -- И рада бы взять,-- начальство не дозволяетъ.
   -- А ты умоли!
   -- Не слушаютъ. Законъ!
   -- Тебя то?!
   Ее искренно считали всесильною.
   Было хорошо и безспорно извѣстно, что главнымъ средствомъ стяжаній Агаѳьи Михайловны былъ денежный ростъ, подъ залоги земель и урожаевъ, съ процентами чудовищными, съ обезпеченіями впятеро и всемеро противъ ссуды, съ неустоечными записями, скользкостью своею предательскими и губительными, какъ капканы или волчьи ямы, со взысканіями, не знающими ни отсрочекъ, ни льготъ. Но -- странное дѣло! Дуботолковцы не питали большой ненависти къ насѣвшей на нихъ земельной ростовщицѣ, а крестьянство какъ будто сочувствовало и уже несомнѣнно ее уважало. Потому ли, что крестьянинъ вообще любитъ зрѣлище умѣлой и сильной хозяйственности. Потому ли, что -- хозяйственность Агаѳьи Михайловны, покуда, задѣвала его только бокомъ. Земли, на которыя она накладывала свою властную руку, доставались ей, большею частію, какъ руины послѣ банкротствъ по-эмансипаціоннаго сельскохозяйственнаго піонерства семидесятыхъ и восьмидесятыхъ годовъ -- отъ землевладѣльца и мѣстнаго, и пришлаго, но всегда болѣе или менѣе привилегированнаго, а, слѣдовательно, чужого мужику и подозрительнаго ему, въ сосѣдскихъ интересахъ. Продавалъ за грошъ -- "лишь бы развязаться!" -- наслѣдственное Монрепо оскудѣлый баринъ, невольный мученикъ земли своей, прикованный къ ней исключительно безденежьемъ, потому что -- своевременно проюрдонилъ выкупныя, ссуда дворянскаго банка давно прожита, новая надбавка бѣдна,-- только дразнитъ аппетитъ; солиднаго покупателя-капиталиста, способнаго выложить на столъ сразу весь кушъ стоимости, на горизонтѣ не показывается; а мужики, хоть и жадны на землю, но предлагаютъ такія разсрочки, что -- покуда травка подрастетъ.-- лошадка съ голода умретъ. Бѣжалъ обратно въ городъ интеллигентъ-разночинецъ, сѣвшій было на землю идейно -- кто по Энгельгардту, кто по народникамъ, кто по Толстому -- и, послѣ нѣсколькихъ лѣтъ безпощадной и неумѣлой муки, замѣтившій, что это удовольствіе выбѣлило его волосы, испестрило морщинами лицо его жены, оставило въ малограмотствѣ дѣтей и навязало на семью обузу довѣчнаго долга. Летѣлъ въ трубу купецъ-неудачникъ, сорвавшійся на земельной аферѣ и реформированномъ хозяйствѣ -- по жадности: мало-мало, на волосокъ отъ барышей,-- вотъ только бы загребать денежки лопатою,-- анъ тутъ то и не хватило оборотнаго капитала, а банкъ отказался переписать векселя.
   Дѣло извѣстное: сколько бы ни было земли кругомъ, русскій крестьянинъ на всю ее смотритъ, какъ на свое естественное, значитъ законное, а рано или поздно непремѣнное, достояніе. Пріобрѣтатель изъ иныхъ сословій, врывающійся въ земельный кругъ, для него всегда беретъ не свое,-- значитъ, врагъ, грабитель и насильникъ. Тридцать лѣтъ послѣ воли, вокругъ Тамерниковъ, дробленіемъ стараго крупнаго дворянскаго хозяйства, создавался хаосъ случайнаго мелкаго землевладѣнія, въ которомъ крестьяне и насмотрѣлись, и натерпѣлись всякихъ чудесъ и нескладицъ, кощунственныхъ и святотатственныхъ въ глазахъ Микулы Селяниновича, предвѣчнаго сына кормилицы Мать-Сырой-Земли. И вотъ -- пришло возмездіе. Затрещала въ банкротствахъ дурацкая суматоха хищнической безхозяйности на скорую руку, и поднялась на горизонтѣ уѣздномъ, какъ нѣкое, карающее привидѣніе неумолимаго рока, настоящая хозяйственная сила, козырь-баба,-- плоть отъ плоти и кость отъ костей Микулиныхъ, чужаковъ мела прочь помеломъ, а сама стала на костяхъ, спокойная, самоувѣренная, степенная,-- истинная хозяйка уѣзда.
   И -- пусть ея фамилія Ратомская, и пусть она теперь по паспорту дворянка. Все-таки, природою, она -- своя, земляная, здѣшняя, дуботолковская, дочь кривого Михайлы изъ деревни Недопекиной, Агашка, которую округа помнитъ и курносою смуглою дѣвчонкою на отцовскомъ возу, и дюжею загорѣлою работницею на страдѣ въ хлѣбномъ полѣ. Въ лицѣ Агаѳьи Михайловны, мужицкое захолустье родило собственнаго хищника отъ кровей своихъ, но побѣдило и задавило хищниковъ пришлыхъ. Сплотилась въ одной рукѣ,-- и эта рука по природѣ крестьянская,-- растерзанная чужакомъ земля: будущее крестьянское достояніе,-- весь смыслъ вся мечта, вся надежда, которыми живы и Петръ, и Ѳедотъ, и Карпъ, и Сидоръ, и Авдотья, и Маланья, и живы были отцы ихъ, и живы будутъ дѣти ихъ, черезъ Агаѳью Михайловну дуботолковскій крестьянинъ чувствовалъ себя какъ будто приблизившимся къ вожделѣнной матери-землѣ: вотъ теперь выбилась она изъ чужого захвата и отдалась, кормилица, нашей Агаѳьѣ въ хозяйскую опеку, а -- придетъ, недолго ждать, время, и Агаѳью сброситъ съ себя земля и совсѣмъ наша, мужицкая, станетъ.
   И вотъ, въ то время, какъ всякій другой міроѣдъ-толстосумъ жилъ среди крестьянства дуботолковскаго, какъ всюду, окруженный безсмѣнною атмосферою рабскаго страха, пополамъ съ заугольною ненавистью, Агаѳья Михайловна Ратомская выгораживалась въ какую-то особую клѣточку суевѣрныхъ выжиданій и любопытствъ. И, когда Березничевъ, учитель земской школы въ Тамерникахъ, душа-человѣкъ, любимецъ крестьянскаго околотка, тайный корреспондентъ Далина и Независимаго, неутомимый читатель Глѣба Успенскаго, энтузіастъ съ ладонкою на груди, въ которой зашитъ заглавный портретный листокъ "Календаря Народной Воли",-- когда онъ хрипѣлъ и клокоталъ предъ крестьянствомъ чахоточною грудью, перемежая слова съ кашлемъ:
   -- Да, вѣдь, кулакъ жа она, братцы! хуже всѣхъ кулаковъ!.. Тотъ же земляной паукъ, только когти на лапахъ еще захватистѣе...
   Крестьянство переглядывалось, почесывалось, тупилось, глядѣло въ землю, на носы сапоговъ и лаптей своихъ... и кто-нибудь вполголоса возражалъ:
   -- Кулакъ то, что говорить, Семенычъ, конечно, кулакъ... Да вишь ты.
   "Что вишь ты",-- не доставало словъ. Но было ясно, что въ кулацкой линіи Агаѳья Михайловна у крестьянства почему то стоитъ не въ очередь и на особомъ выгодномъ счету.
   Въ самомъ дѣлѣ: почему она смѣла и могла -- вдругъ, среди большой дороги, съ сибирской корзиночки своей,-- остановить зычнымъ окрикомъ любого мужика -- вольнаго и зубастаго дуботолковскаго мужика, который и передъ становымъ шапку нехотя ломаетъ, а на прочаго "господина", если онъ не въ офицерскомъ мундирѣ, не желаетъ и смотрѣть,-- почему она смѣла и могла орать на такого мужика во всю свою альтовую глотку, какъ будто Божіею милостью госпожа на раба крѣпостного:
   -- Ты куда, болванъ, кобылу -- взмылилъ -- на смерть гонишь? Не видятъ твои пьяные глаза, что у животины уже бока запали? Что у тебя, дурака, конскій заводъ свой, что ли, или милліоны ты въ государственномъ банкѣ выигралъ? Успѣешь къ питейному то,-- еще не всѣ друзья-пьяницы собрались.
   Всякому другому, а, въ особенности, всякой друіой, мужикъ отвѣтилъ бы на подобное вмѣшательство градомъ матерныхъ словъ, достаточнымъ, чтобы опозорить всѣ восходящія поколѣнія въ роду увѣщательницы по мужской и женской линіи. Агаѳью Михайловну выслушивалъ молча, со смиреніемъ кланяясь и держа шапку у пупа. А, благополучно отпущенный послѣ нотаціи, уже не настегивалъ свою дымящуюся Карьку до изступленія, но предоставлялъ ей, отдыхающей, не вѣря своему счастью, тащить хозяина къ привычному уюту придорожнаго трактира -- шагомъ.
   Почему Агаѳья Михайловна не постѣснилась публично избить "по мордѣ" прикащика изъ сосѣдняго графскаго имѣнія, на котораго принесли ей,-- опять таки почему ей?-- жалобу насилуемыя имъ дѣвушки-поденщицы? И прикащикъ, самъ -- властный, богатый человѣкъ, съ вѣсомъ въ уѣздѣ, съ амбиціей, съ почти образованною женою, пріятель и щедрый питатель городскихъ властей, съѣлъ плюху, какъ аладью, и хотя пошебаршилъ среди знакомства, но дѣла начать не посмѣлъ. Почему частный повѣренный Брюшковъ, съ которымъ онъ совѣщался, въ искренномъ испугѣ и отъ души уговаривалъ его:
   -- Оставьте, Викентій Вадимовичъ! Убѣдительно рекомендую вамъ: плюньте! Такой ужъ въ этой госпожѣ матеріалъ, что разсудительный человѣкъ долженъ не связываться, но пренебречь...
   -- Ежели она на Убейбожедушева полагается,-- хорохорился прикащикъ,-- такъ это это пусть будетъ спокойна: Убейбожедушева мы изъ губерніи свяжемъ,-- не пикнетъ.
   Брюшковъ уныло возражалъ:
   -- Что Убейбожедушевъ?... Онъ, поди, и не знаетъ ничего... Развѣ эта баба удовлетворима? Ей все равно -- хоть всѣ министерства перебудоражить. Въ азартъ войдетъ,-- до царя дойдетъ.
   Ненависти и зависти кипѣло вокругъ Агаѳьи Михайловны великое море, но трудно было разобрать, гдѣ кричала обиженная справедливость, гдѣ шипѣлъ подлый страхъ передъ силою, съ которою соперничество не по плечу.
   -- Вѣдьма!
   -- Родной матери не надо!
   -- Кровь нашу выпила!
   -- За Агаѳьей Михайловной не пропадешь.
   -- Жизнь наша подъ нею -- что тюрьма подземельная.
   -- Только Агаѳьей Михайловной и живемъ.
   Это гудѣло крестьянство.
   Хлѣбные маклаки, которыхъ Агаѳья Михайловна сильно сократила своей конкурренціей, звали ее аспидомъ и базарнымъ смотрителемъ. И, дѣйствительно, не проходило въ Теплой Слободѣ ни одного базара, безъ того, чтобы мадамъ Ратомская не закатила которому-нибудь изъ этой честной компаніи лютаго скандала, съ самыми безцеремонными обличеніями и разоблаченіями.
   -- Вамъ, что ли, одной пользоваться-то?-- огрызался кто посмѣлѣе.
   Агаѳья Михайловна освѣщала его сверху внизъ, какъ тварь ползущую, улыбкою неизмѣримаго превосходства и произносила носовымъ своимъ контральто:
   -- Дуракъ.
   "Дуракъ" грубилъ:
   -- Праведница нашлась! святая съ рогами! Ловка тоже шкуры-то драть. Не знаемъ мы, что ли?
   Агаѳья Михайловна возражала съ тою же сдержанною улыбкою на алыхъ, темнымъ пухомъ оттѣненныхъ, губахъ:
   -- Развѣ я тебѣ мѣшаю? Охочъ драть, такъ дери -- кто дается. Контрактъ, уговоръ -- твое дѣло. Тутъ -- умъ на умъ находитъ, чья голова умнѣе, того и барышъ. Кто глупъ, тотъ и проигралъ. Плохого князя и телята лижутъ, а дурака и въ алтарѣ бьютъ. Въ контрактъ и уговоръ я не вхожу. Но ежели я еще разъ увижу, что ты этимъ четверикомъ отъ мужиковъ овесъ принимаешь, то Богомъ истиннымъ обѣщаю тебѣ, Евстигнѣй: насидишься ты у меня въ острогѣ, даромъ что гильдію платишь и у станового чай пьешь.
   И опять бурлилъ уѣздъ:
   -- Жила, но вся на чести.
   -- Жалости нѣтъ, а мошенства не знаетъ.
   -- Ей только голову свою запродай, а слопаетъ она тебя -- не безпокойся -- въ правилѣ: обиженъ не будешь.
   -- Кто ей обяжется,-- ау! вродѣ какъ крѣпостной. За то ужъ -- паче каменной стѣны: никому не выдастъ.
   И, точно, не выдавала.
   -- Да вамъ то какое дѣло, Агаѳья Михайловна?-- досадовали власти, которымъ она надоѣдала пестрѣйшими ходатайствами за крестьянъ-сосѣдей.
   Она даже оскорблялась.
   -- Какъ -- мнѣ какое дѣло? У меня за нимъ сто рублей задано. Должна я, значитъ, наблюдать, чтобы онъ свой долгъ оправдалъ. Не въ помойную яму деньги бросила, рабочему человѣку дала. А какая есть ему возможность оправдать себя, если вы его изъ города безъ толка тормошите,-- ходьбою замучили, времени лишили, отъ работы отбили, заботы прибавили,-- домъ валится, руки опускаются, ноги не носятъ. Вы мнѣ прямой убытокъ наносите, я не за чужой, за свой интересъ заступаюсь. Плюньте, гаспода! не терзайте парня! Ну, что? Эка важность, подумаешь... не человѣка убилъ!
   Попы Агаѳью Михайловну не любили, хотя была она къ нимъ не скупа. Почитали гордою. Въ церковь тоже рѣдко ходила.
   -- Некогда.
   Попадьи-сосѣдки, обиженныя, что подъ бокомъ -- богатая помѣщица, а -- ни у нея гостевать, ни ее у себя принять, сплетничали, что "Агашка" въ Бога не вѣритъ. Передали ей,-- усмѣхнулась равнодушно:
   -- А Богъ его знаетъ... Не думала... Нѣтъ, кажись, вѣрю.
   У себя въ Тамерникахъ, когда выпадалъ рѣдкій досугъ, Агаѳья Михайловна любила сидѣть у воротъ усадьбы и смотрѣть съ горы внизъ на село, охваченное полями, на серебряныя пластины прудовъ въ солнечныхъ блесткахъ, на луговыя блѣдныя дали, на дымы по горизонту еле видныхъ деревень, на темныя пятна рѣдкихъ рощъ, желтыя искры крестовъ, синюю ленту холмового берега чуть сверкающей Остры и мутное бѣлое пятно города надъ нею.
   -- Дяденька!-- окликнула она однажды отъ воротъ учителя Березничева, когда онъ, кашляя, ковылялъ, куда-то мимо.
   -- Что вамъ угодно?
   -- Сѣли бы рядкомъ, поговорили бы ладкомъ.
   Сѣлъ. Долго она на него смотрѣла, такъ что тому даже неловко стало.
   -- Слыхала я, любезный другъ, что вы меня каждому встрѣчному-поперечному ругмя ругаете? Правда?
   Учитель покраснѣлъ, задохнулся, но не струсилъ и прокашлялъ:
   -- Правда.
   -- О? Но, вѣдь, этакъ, милый человѣкъ, я однажды могу и обидѣться?
   Учитель, буромалиновый отъ удушья, хрипѣлъ:
   -- Ваше дѣло.
   -- А вдругъ я, обидѣвшись-то, васъ обижу?
   -- Что же?... Конечно!... Я человѣкъ маленькій, а вы здѣсь всевластны. Я подозрѣваемый, а вы второе начальство. Если вы мною недовольны, то уничтожить меня вамъ -- дѣло одного дня. Но убѣжденіемъ моимъ -- нѣтъ! не поступлюсь. Извините! не таковъ человѣкъ! нѣтъ! Сила ваша, но правда моя.
   Агаѳья Михайловна смотрѣла на него съ участіемъ.
   -- Вы погодите, не горячитесь. Это -- что я васъ обидѣть всегда могу -- я и безъ васъ знаю. Кабы хотѣла, давно бы васъ отсюда выжила. Не выживаю,-- значитъ, не хочу. Вы скажите мнѣ лучше то, чего я не знаю: за что вы взъѣлись то на меня? что я вамъ худого сдѣлала?
   -- Лично мнѣ рѣшительно ничего, я не имѣю противъ васъ никакой злобы. Но вы -- мой органическій врагъ. Между нами -- классовая борьба. Я -- пролетарій, вы -- представительница капитала.
   Агаѳья Михайловна остановила его.
   -- Нѣтъ, вы мнѣ мудреныхъ словъ не говорите, я не вмѣщаю. Это вотъ -- золовку я къ себѣ въ гости поджидаю, Брагину Евлалію Александровну, такъ съ нею можете, она дама ученая и всѣ ваши премудрости произошла. А я -- человѣкъ темный.
   Березничевъ встрепенулся.
   -- Брагину? Евлалію Александровну?
   -- Мужа моего родная сестра.
   -- Да это -- что! Мало ли кто кому братъ... Настоящая Брагина? Та, извѣстная?
   -- Другой, кажись, нѣту.
   -- И она будетъ гостить у васъ? Странно.
   -- Почему же нѣтъ?-- какъ бы и равнодушно возразила Агаѳья Михайловна. Родня.
   -- Ну, знаете ли, мы привыкли къ тому, чтобы такіе люди, какъ Евлалія Брагина, родство не по крови и не по свойству считали, а по убѣжденіямъ и общественной работѣ. Какъ и за что она своего супруга бросила, нынѣшняго публициста великаго, чортъ бы его побралъ, это всей русской молодежи извѣстно.
   -- И я хвалю, что бросила,-- согласно одобрила Агаѳья Михайловна. Балаболка. Никогда его не уважала. Только что языкомъ звонить гораздъ. Легко ли умной женщинѣ съ этакою пустельгою жить? Да и пѣтушишко...
   -- Вы глубоко меня заинтересовали...
   -- Такъ что, кажется, даже не вѣрите?
   -- Не вѣрить не имѣю основаній, но недоумѣваю. Принять у себя Евлалію Брагину это, Агаѳья Михайловна, извините меня, большая честь... И... и... какъ это? Вы -- и она?., что можетъ быть общаго?
   -- Слушайте-ка,-- перебила Агаѳья Михайловна его больное, задыхающееся бормотанье,-- вотъ, какъ я говорю вамъ, что на счетъ мудреныхъ словъ плоха, то будьте добренькій: объясните мнѣ, что это -- я слышала -- значитъ -- теперь все, походя, говорятъ -- "забастовка"?
   Учитель изложилъ. Она смотрѣла ему прямо въ глаза.
   -- Такъ. Поняла.
   Вздохнула.
   -- Вы вотъ меня кулакомъ ругаете, что жъ? Я не отрекаюсь: свою пользу соблюсти желаю и люблю. Но только въ одномъ вы ошибаетесь: я не до безконечности. Къ своему предѣлу иду. Въ такое время живемъ, что долженъ каждый человѣкъ достигать своего предѣла. И, который передъ собою предѣла не назначилъ, тотъ, въ моемъ мнѣніи, есть самый пустой. Нѣтъ, я не до безконечности: достигну къ предѣлу и пошабашу, отойду.
   Вздохнула.
   -- Ну, а до той поры... Не для себя, чай, живемъ, любезный: въ дѣтей. Вонъ, у меня двое малютокъ: сынъ, да дочь. Времена имъ жить страшныя будутъ, не нашимъ чета. Воздухъ то трепещется. Вы посмотрите: міръ вверхъ ногами перевернулся. Я, природная крестьянка, въ барыняхъ, помѣщица, начальство по стрункѣ вожу, землею торгую, мужикъ за мною надежнѣе крѣпостного. Вы, дворянинъ, въ учителяхъ,-- кашляете вонъ,-- войну противъ меня, мужички, за мужичковъ ведете. Свѣтопреставленіе ли надвигается, другое ли что, но только мы -- послѣдніе люди спокойнаго вѣка. Дѣтямъ нашимъ -- уже въ бурѣ жить. И, кто ту бурю подниметъ и поведетъ, еще бабка надвое говорила.
   Ея татарскіе глаза вспыхнули яркимъ насмѣшливымъ свѣтомъ.
   -- Какъ вы скажете: если на счетъ забастовки, кому легче забастовать, одному или тысячѣ?
   -- У одного это вопросъ только личной энергіи и воли.
   -- То-то. А что, еще спрошу я васъ: по нашему земельному, пахотному дѣлу, тоже забастовки бываютъ?
   Учитель объяснилъ. Агаѳья Михайловна слушала, улыбаясь.
   -- А какъ вы полагаете,-- произнесла она съ разстановкою, взвѣшивая каждое слово и подчеркивая его острымъ взглядомъ,-- вотъ, сейчасъ моему хозяйству идетъ шестой годъ... какъ вы думаете: если я прохозяйничаю этакъ лѣтъ еще десятокъ, то уѣздъ то, пожалуй, весь у меня въ горсти окажется?
   -- Несомнѣнно.
   -- Такъ я окружу мужика капиталомъ своимъ, такъ подопру съ боковъ землею, что, безъ меня, податься ему станетъ некуда, нищимъ онъ поколѣвать будетъ, если я его въ кабалу не возьму и работишки не дамъ?
   Учитель угрюмо кивалъ головою.
   -- Зачѣмъ такъ долго ждать?-- зло возразилъ онъ.-- Пролетаризація деревни въ вашемъ сосѣдствѣ движется гораздо быстрѣе. Уже и сейчасъ,-- пальцемъ двинете,-- цѣлыя деревни по міру пойдутъ.
   Агаѳья Михайловна, не обращая вниманія, тянула:
   -- А если я въ тѣ поры, взамѣнъ всего, возьму однажды, запру Тамерники, да, подхватя мужа и дѣтей, только тутъ меня и видѣли -- навсегда, безъ слѣда и невозвратно? Какое ваше мнѣніе: что съ уѣздомъ то въ подобномъ разѣ станется? Да и съ однимъ ли уѣздомъ? Вѣдь мы житницею губерніи слывемъ...
   Учитель смотрѣлъ, точно предъ нимъ синяя туча молніи свои раскрыла, а госпожа Ратомская смѣшливо фыркнула носомъ.
   -- Вѣдь, мужикъ-то глупъ-глупъ, а съ пустого брюха, пожалуй, вилы возьметъ?
   Агаѳья Михайловна пріятельски ударила собесѣдника по плечу.
   -- Эхъ, вы!!!
   И громко смѣясь, встала и ушла отъ него въ усадьбу.
   Со времени этого разговора, учитель Березничевъ, когда при немъ ругаютъ Агаѳью Михайловну, конфузится и жмется совсѣмъ такъ же, какъ раньше конфузилось и жалось передъ нимъ дуботолковское крестьянство, вздыхаетъ, потѣетъ, также глядитъ въ землю и на носы сапоговъ своихъ, также, наконецъ, бурчитъ:
   -- Кулакъ то она кулакъ... но видите ли...
   И, въ то же время, самъ начальникъ губерніи, принимая въ послѣдній разъ исправника Убейбожедушева, благосклонно пошутить соизволилъ:
   -- Тамерницкій станъ, собственно, и упразднить можно было бы: тамъ у насъ -- Агаѳья Михайловна Ратомская.
   

III.

   Москва, какъ водится, встрѣтила провинціалку сердитою инфлюэнцою, и лишь на пятый день по пріѣздѣ Алевтина Андреевна Бараносова могла выйти изъ дома и отправиться съ визитами по знакомымъ. Дни болѣзни она провела нескучно въ сѣренькомъ одноэтажномъ, у Дѣвичьяго поля, домикѣ старушекъ-тетокъ своихъ, Зинаиды Игоревны и Глафиры Игоревны Чаевскихъ -- двухъ среброкудрыхъ дворянскихъ дѣвственницъ въ неумолимыхъ корсетахъ и весьма уважаемыхъ не только въ Москвѣ, но и во всей московской Россіи. То-есть -- этакъ до Твери, съ губерніей, къ сѣверу до Курска и, лишь съ малымъ недоѣздомъ, до Харькова къ югу. Алевтина Андреевна лежала въ постелькѣ и нѣжилась, а вокругъ нея струилась непрерывная рѣка журчащихъ припоминаній: изустная лѣтопись за семнадцать лѣтъ, что разсталась она съ московскимъ обществомъ. Старыя дѣвы знали всѣхъ и знали все о всѣхъ. Поблекшія отъ времени, никому, казалось бы, ненадобныя, крохотныя мелочи-соринки въ вихрѣ, песчинки въ потокѣ быстро несущейся жизни -- держались въ ихъ памяти прочно и необычайно систематически. Точно въ музеяхъ какихъ-то, мало, что не подъ номерами. О чемъ и о комъ ни спроси,-- готово: щелкнулъ ключъ въ замкѣ древлехранилища, и вотъ -- отдѣленіе такое-то, шкафъ такой-то, полка такая-то, предметъ такой-то,-- пожалуйте: лицо и фактъ преподносятся вамъ, во всей полнотѣ своей, свѣженькими, точно вчера на свѣтъ явились. И то, что выползаетъ изъ древлехранилища, не сплетня,-- Боже сохрани! Добродушіе, благородство и хорошій тонъ сестеръ Чаевскихъ оставались внѣ сомнѣнія даже для самыхъ лютыхъ, злорѣчивыхъ и недоброжелательныхъ скептиковъ. Нѣтъ,-- просто и именно,-- слагалась изустная лѣтопись: словесный архивъ двухъ скучающихъ памятей, двухъ лично неудовлетворенныхъ жизней, которыя, потерявъ всякій интересъ къ безрадостному однообразію безплоднаго внутренняго міра своего, утѣшаются тѣмъ, что ловятъ въ широко открытые глаза пестрый бѣгъ окружающей дѣйствительности. Нѣкто, изъ родни старушекъ, но истину безчисленной, блудный сынъ рода своего, когда-то блестящій, впослѣдствіи обезславленный и жалко погибшій, Максимъ Андреевичъ Квятковскій, увѣрялъ однажды приватъ-доцента Кроликова:
   -- Вы готовите диссертацію о Несторѣ-лѣтописцѣ. А, по моему, никакого Нестора не было. Несторъ, Лаврентій, Селиверстъ -- это все псевдонимы. Несторову лѣтопись сочинила женщина. Княгиня Евпраксія, что ли, или Василиса Микулишна какая-нибудь. Развѣ мужской умъ способенъ къ этакому булавочному наблюденію? Вѣдь не голова же, а мелкоскопъ какой-то. Точь въ точь какъ у моихъ тетушекъ Чаевскихъ. Я даже подозрѣваю, что которая-нибудь изъ нихъ -- именно настоящій то Несторъ и есть. Потому что, вѣдь,-- помилуйте!-- живутъ же аредовы годы!
   Онъ же божился, что тетушки Чаевскія -- оборотни и обѣ вмѣстѣ, какъ двѣ сестры, дворянки Чаевскія, бываютъ видимы только за чаемъ по вечерамъ. Днемъ же онѣ -- по очереди -- одна сидитъ дома, ведетъ хозяйство, а другая оборачивается профессоромъ Забѣлинымъ и директорствуетъ въ Историческомъ музеѣ.
   Эти остроты, хотя и дошли до ушей старушекъ, не помѣшали тому обстоятельству, что,-- когда Максъ Квятковскій, до нитки разоренный и опозоренный прикосновенностью къ сомнительному краху друга своего, знаменитаго московскаго домостроителя, архитектора Евграфа Каропѣева, сѣлъ на скамью подсудимыхъ за дутые пріятельскіе векселя съ фантастическими бланками,-- тетушки Чаевскія, единственныя изъ всей родни, жалѣли его и поддерживали деньгами изъ весьма небогатаго своего достатка. И, когда Максъ Квятковскій, оправданный судомъ, но облитый несмываемыми помоями, нищій и полусумасшедшій, безпріютнымъ босякомъ, кончилъ жизнь свою въ арыкѣ подъ Ташкентомъ,-- спьяну ли занесло его въ оросительную канаву, нарочно ли онъ въ нее ткнулся, чтобы оборвать трусливую привычку къ опостылѣвшему существованію,-- но и тутъ искать-то его начали только потому, что пришло по почтѣ денежное письмо на сто рублей для Максима Квятковскаго изъ Москвы отъ сестеръ Чаевскихъ. Никому въ то время былъ уже ненуженъ бѣдный Максъ, вычеркнутъ изъ всѣхъ обществъ съ самаго высокаго верха до самаго глубокаго дна, и всѣми забытъ -- даже духанщикомъ, которому онъ остался долженъ семь гривенъ. Искали его -- по благотворительному страховому письму, нашли -- по трупной вони изъ канавы.
   Живыя лѣтописи тетушекъ снабдили Алевтину Андреевну обстоятельнымъ предисловіемъ къ ряду визитовъ, которые она теперь предпринимала. Въ ея сумочкѣ, на хорошенькой таблеткѣ настоящей слоновой кости, покоился длинный списокъ женскихъ именъ и фамилій: все старыя подруги, которыхъ и надо было и хотѣлось навѣстить. Составляя списокъ этотъ, Алевтина Андреевна провела безсонную ночь, радостно волнуясь при каждомъ новомъ вспомянутомъ имени. Былыя товарки по гимназіи и курсамъ выплывали предъ глазами ея изъ темноты -- такія, какъ запомнились -- кто двадцать, кто больше лѣтъ назадъ: молодыя, стройныя, съ юными глазами, полными блеска, жизнерадости и веселыхъ надеждъ, иныя еще въ дѣвичьихъ косахъ и короткихъ платьяхъ... Поплыла розовая и счастливая Маша Струева въ подвѣнечномъ нарядѣ. Толстая и апатичная Ольга Клейстъ съ первымъ своимъ ребенкомъ на рукахъ. Клавдія Мутугова со строгою складкою на высокомъ гладкомъ лбу, съ пламенемъ фанатическаго вдохновенія въ свѣтло-коричневыхъ глазахъ и съ дорожною сумкою черезъ плечо, какъ провожала ее Алевтина Андреевна милосердною сестрицею на тифъ въ Самарскую губернію. Сухо улыбнулась Анимаида Чернь-Озерова, съ блѣднымъ лицомъ и надменною фигурою англійской миссъ, дѣвушка страннаго характера и странной судьбы... Ее повидать больше всѣхъ стремилась Алевтина Андреевна, но не знала ни ея адреса, ни -- въ Москвѣ ли она, такъ какъ давно потеряла старую пріятельницу изъ виду, безъ вѣстей и переписки. Дома у тетушекъ Чаевскихъ объ Анимаидѣ Чернь-Озеровой спросить было неудобно. Въ ихъ цѣломудренномъ обществѣ Анимаида считалась женщиною погибшею и была рѣшительно вычеркнута изъ обихода воспоминаній.
   Хорошій биржевой извозчикъ лихо мчалъ Алевтину Андреевну въ легкихъ санкахъ по шоколадному снѣгу, разрыхленному весеннею оттепелью. Солнце пригрѣвало. Сильно таяло. Полозья санокъ скрежетали сквозь снѣгъ о камни и тяжело ухали въ налитые водою ухабы. Пахло весною -- свѣжо и крѣпительно вдоль бульваровъ и на площадяхъ, прегнусно и какъ отрава -- въ переулкахъ. Визиты Алевтины Андреевны начались не очень-то удачно. Маши Струевой, въ замужествѣ баронессы Фалькенштейнъ, она не застала дома. У Ольги Кирилловны, урожденной Клейстъ, а нынѣ Пороховниковой, оказался въ квартирѣ карантинъ изъ-за дифтеритныхъ дѣтей, такъ что Бараносова не рѣшилась войти даже въ переднюю. Вмѣсто Клавдіи Мутузовой Алевтина Андреевна по полученному адресу нашла въ ужаснѣйшихъ меблированныхъ комнатахъ лишь значительно младшую сестру ея Лидію, которую очень немного знала, а, сколько знала, всегда терпѣть не могла,-- уже достаточно потертую жизнью неудачницу, полу-актрису, полу-кокотку. Эта желтая, костлявая, кашляющая особа, съ язвительною, злою радостію, сообщила Алевтинѣ Андреевнѣ, что съ сестрою Кладвіею ей будетъ увидаться трудненько, такъ какъ въ одиночку "предварилки" входъ постороннимъ весьма воспрещается.
   -- Достукалась! Дура! достукалась!-- съ презрѣніемъ и яростью безсильнаго больного отчаянія хрипѣла она, мотаясь по комнатѣ въ старомъ грязномъ капотѣ съ отрепаннымъ хвостомъ, тряся кудлатою, хотя жидковолосою, когда-то въ золотыхъ кудряхъ, головою и паля папиросу за папиросою. Филантропка! Соціалистка! Чортъ! Самой жрать нечего,-- политику развела!.. Этимъ дѣломъ, по нынѣшнимъ временамъ, и молоденькіе забавляться бросили, а моей неймется... Старушища! Половина головы сѣдая, рожа коричневая, въ морщинахъ. Въ субботу сто лѣтъ... Ей пора въ богадѣльню проситься, а она о баррикадахъ мечтаетъ. Тикъ у нея нервный, истерія... Вѣдь въ дѣвицахъ же цѣломудренныхъ изволила бабій вѣкъ свой отбыть: невинность неприкосновенная! О, чортъ! То были Христовы невѣсты, а эти теперь пошли -- ужъ и не знаю, какъ: Марксовы, что ли?.. Ну, какъ, ну, какъ она тамъ -- въ каталажкѣ -- съ припадками и кашлями своими маяться будетъ?
   Алевтина Андреевна живо чувствовала, что Лидіи смертельно, до самыхъ тайныхъ глубинъ сердца, жаль сестру, и сквернословіе ея -- отъ ложнаго стыда и больной злобы на себя "за телячьи нѣжности". А та рычала;
   -- "Вставай, подымайся рабочій народъ"!.. Какъ-же! Благодѣтели рода человѣческаго! Мужики, рабочіе!.. чѣмъ бы о хамахъ думать, сестрѣ бы помогла! А то вонъ я какъ живу, вонъ какъ хожу... regardez par ci, regardez par là!.. Сволочь!..
   И, высоко поднимая подолъ капота, она, все съ тою же яростью, показала гостьѣ тощія, желтыя босыя ноги въ стоптанныхъ и дырявыхъ туфляхъ. Она ругалась и проклинала, а въ глазахъ стояли слезы.
   -- За что ее взяли?-- съ тихимъ испугомъ спросила Бараносова.
   -- Да дьяволъ же ихъ разберетъ, сумасшедшихъ? Почемъ я знаю? Мое дѣло "ахтерское", я въ сторонѣ... Мужики, рабочіе... почемъ я знаю? Ненавижу плебсъ! Къ чорту!
   Она швырнула окурокъ папиросы на полъ, закашлялась, плюнула и выругалась такъ грубо, что Бараносову бросило въ краску.
   -- Вы, Лидія Юрьевна, все такая же!-- замѣтила она.
   Та сгримасничала было:
   -- На что мѣняться мнѣ?
   Но задохлась въ новомъ порывѣ кашля, отъ котораго лицо ея покраснѣло, сдѣлалось испуганнымъ, съ выпученными глазами, и шея испестрилась желтымъ и синимъ -- вся въ напряженныхъ жилахъ.
   -- Какъ вы страшно простужены!-- пожалѣла Бараносова.
   Матузова едва отдышалась.
   -- Кой чортъ простужена? Развѣ не видите и не слышите? Чахотка! Къ осени -- тю-тю!.. Ищите въ пятомъ разрядѣ на Ваганьковомъ... Хо-хо!..
   Бараносова видѣла, что Лидія ищетъ тревожнымъ взглядомъ отраженія въ лицѣ ея, какъ новаго, свѣжаго человѣка, страшныхъ своихъ словъ -- и принудила себя улыбнуться.
   -- Ну, вотъ! Выдумаетъ же! Какъ только языкъ поворачивается -- накликать на себя такое?
   -- Смерть, мать моя, кличь, не кличь,-- сыщетъ.
   -- Мнительность, Лидія Юрьевна, мнительность. Вы совсѣмъ не производите впечатлѣнія серьезной больной.
   Мутузова подозрительно насторожилась.
   -- Не врете? Правда?
   -- Вамъ, просто, надо съ хорошимъ врачомъ посовѣтоваться.
   -- Э! докторишки то всѣ,-- мало ли я ихъ перевидала?-- успокоительными бальзамами по сердцу мажутъ.
   -- Такъ кто же васъ такъ напугалъ?
   -- Самочувствіе подсказываетъ, Алевтина Андреевна, инстинктъ говоритъ.
   -- Ну, знаете ли, по инстинкту собираться на Ваганьково кладбище -- это миѳологія и упадокъ духа!
   Лидія оживилась. Зеленоватые глаза ея заблистали.
   -- Да мнѣ и самой временами сдается, что, быть можетъ, я ужъ слишкомъ -- того... Вдругъ задрожитъ что-то въ тебѣ сквозь всѣ боли и не повѣрится: да неужели такъ-таки вотъ вся твоя машина сломана? Ферлоренъ ли ганце постройка? Какіе-то цѣлые куски чувствуются, поднимается какая-то силишка не изжитая. Существованіе мое, Алевтина, столь подлое, что не только влачить его, даже сожалѣть о немъ непристойно. Самой себѣ въ морду плюнуть слѣдовало бы за то, что еще держусь-цѣпляюсь за подобную мерзость. Но въ яму, подъ землю, все-таки, ухъ, не хочется... Ну, конечно, смяло меня, лежу подъ колесомъ. А вдругъ повернетъ? вдругъ, говорю, повернетъ колесо-то? Ну, скажемъ, польстится на мои кости спьяну какой-нибудь наѣзжій купчина сибирскій, либо вотъ я во французскомъ романѣ читала, будто персидскій шахъ чахоточныхъ обожаетъ...
   -- Ахъ, Лидія! Все такая же! все та же!
   -- Пятьсотъ рублей! Вѣдь -- только пятьсотъ... ну даже триста рублей. Въ Крымъ уѣду. Въ Нерви доберусь. Такія ли клячи тамъ выхаживаются? Вѣдь, правда, выхаживаются?
   -- Еще бы... Да что у васъ, собственно, болитъ-то?
   Мутузова съ отвращеніемъ махнула рукою.
   -- Э! Спросите, что не болитъ! Вся -- калѣка. И легкія скрипятъ послѣ плеврита... И печень... И катарръ желудка... и женскія разныя неурядицы... ну, и коньякъ тоже!.. Коньякъ-то, пожалуй, самое главное...
   Она засмѣялась и заговорила мягче.
   -- Гдѣ ужъ такая же? Никогда порядочною не была, а теперь -- какъ видите: совсѣмъ шкура!..
   -- Ну, что это вы, Лидія?-- Алевтина Андреевна даже подпрыгнула на стулѣ. Можно ли? Какъ вамъ не жаль такъ... про себя?
   -- Шкура!-- съ самоуслажденіемъ, стиснувъ зубы повторила Мутузова.-- Ухъ, Алевтиночка, и жизнь же я прожила, ухъ, какую жизнь! Да вы не безпокойтесь, не ерзайте на стулѣ: разсказывать не намѣрена... не для вашихъ цѣломудренныхъ ушей! Хи-хи-хи!.. Кха-кха-кха!.. Хи-хи-хи!.. Кха-кха-кха!..
   Она смѣялась и кашляла, кашляла и смѣялась! Алевтину Андреевну, однако, коробило и отъ того, и отъ другого: смѣхъ больной,-- и теперь Бараносова ясно видѣла,-- не очень еще протрезвившейся послѣ вчерашняго тяжелаго хмѣля, женщины звучалъ въ ушахъ богатой и сытой гостьи еще унылѣе кашля.
   -- Гдѣ же вы теперь служите?-- спросила Бараносова, чтобы перемѣнить разговоръ. Вышло очень неудачно: Лидія нахмурилась, какъ черная ночь...
   -- Гдѣ служу?-- бормотала она сквозь зубы, пыля и влача по полу окурки хвостомъ капота,-- вамъ-то что?.. Вы важная барыня, приличная, не пойдете туда, гдѣ я служу,-- незачѣмъ вамъ туда... у васъ свои театры есть, для важныхъ, приличныхъ барынь -- съ Ермоловыми, Станиславскими... Незачѣмъ вамъ знать, гдѣ я служу.
   -- Въ "Скоморохѣ" -- внезапно завизжала Мутузова и ударила себя въ плоскую грудь тощими, длинными руками.-- Понимаете! Въ "Скоморохѣ" на выходахъ со словами. Легко мнѣ сознаваться? а? легко? Помните меня въ школѣ, на экзаменаціонномъ спектаклѣ? Вѣдь вы были, я помню... Я Лелечку въ "Блуждающихъ Огняхъ" играла... Какія оваціи! Какія надежды! Рецензіи! "Ты, Лидочка, вторая Лешковская будешь"... Хи-хи-хи!... Кха-кха-кха!... Вотъ тебѣ и Лешковская: въ "Скоморохѣ" -- для платочковъ и полушубковъ -- на выходахъ со словами...-- "Графиня, васъ ждетъ въ саду женихъ вашъ, графъ де-Мортемаръ"!-- передразнивала она сама себя,-- а изъ публики какая-нибудь рыжая борода съ тугимъ ухомъ:-- Хорнишна! Громчае!.. Второй Лешковской то? а? Лестно? Сладко?.. О, дьяволы!..
   -- Не повезло вамъ!-- вздохнула Бараносова съ искреннимъ чувствомъ.
   Лидія покачала головою.
   -- Нѣтъ, это неправда. Нужна справедливость. Мнѣ везло, мнѣ хорошо везло... Въ 1888 году, въ Екатеринбургѣ, послѣ бенефиса, молодежь изъ моей коляски лошадей выпрягла, да такъ на собственныхъ хребтахъ и домчала до гостинницы... "Бѣшеныя деньги" шли... да!.. все было: цвѣты, брилліанты, выигрышные билеты... Сплыло! Фюить! Сама виновата! Только и всего... что дѣлать? Артистическая натура! Съ тѣмъ и возьмите. Не уберегла!
   Она опять закурила и запыхтѣла папиросою, и при каждой затяжкѣ дымъ хрипѣлъ въ ея горлѣ.
   -- А впрочемъ, что я вру?-- спокойнѣе продолжала она -- Какой чортъ артистическая натура? Скупущая была... Папенька у меня участковый былъ, такъ его кровь, что ли, сказалась? Деньги рвать -- волчицею бросалась. Отъ жадности искусству измѣнила -- изъ драмы въ оперетку перешла, польстилась на двойной окладъ и бенефисы. Въ трехъ городахъ coffres forts имѣла. Знай нашихъ! Ростовщицею товарищи звали,-- не потому, чтобы этимъ занималась, нѣтъ, это клевета,-- а такъ, жила ужъ очень была, тряслась надъ деньгами, какъ Іуда какой-нибудь нечестивый!.. За то самое, можетъ быть, Богъ и наказалъ, да вотъ горе: въ Бога-то я не вѣрю!.. Просто -- дура была, дура! И еще,-- она сдѣлала циничный жестъ,-- вотъ по этой части ужъ очень оказалась слаба... Comprenez?.. Ну, сперва одинъ любовникъ обобралъ,-- спасибо, не слишкомъ: въ два сезона опять обросла и брилліантами, и билетами. Другой выпотрошилъ уже почище. А третій -- вотъ поздравьте: мало, что нищая, но еще и безъ голоса осталась по его, подлеца, милости,-- вотъ съ какимъ сокровищемъ спуталъ чортъ!
   Изъ глазъ Мутузовой закапали крупныя гнѣвныя слезы.
   -- Понимаете?.. Городишка провинціальный, маленькій, сплетническій, всякій твой входъ и выходъ публикѣ извѣстны... Ну, все стыдилась лечиться, воображала -- своими средствами обойтись, боялась, чтобы не ославили... Дура! все равно!.. Запустила болѣзнь... пало на голосовыя связки. По всему актерству прошелъ слухъ, что больная... Въ публику проникло... Фи!.. Поклонники ушли, молодежь отшатнулась... ни сборовъ, ни успѣха, ни ангажемента... На слѣдующій сезонъ -- ни одинъ антрепренеръ не беретъ! Едва выкланяла у Разсохиной Минскъ какой-то несчастный. Товарищи едва здороваются, прикоснуться боятся... сцены со мною въ перчаткахъ репетируютъ... Понимаете это оскорбленіе? Въ перчаткахъ! Нарочно, чтобы мнѣ презрѣніе показать. Э! да, нѣтъ,-- гдѣ же вамъ? Кабы вы были актриса... Въ перчаткахъ!.. Свиньи! Словно, я одна? Развѣ я не знаю, что половина ихъ больна хуже меня, да -- не пойманы, не воры,-- ну, и величаются, злорадствуютъ, оскорбляютъ. Одному этакому перчаточнику я -- не вытерпѣла -- приказала, чтобы онъ, играя со мною, заодно ужъ и на гнилой носъ свой футляръ надѣвалъ, что ли. Женщины за кулисами всѣ безъ жалости другъ къ другу. Соперницы. Ненавистницы. Рады, что конкуррентку чортъ съѣлъ. Брезгуютъ, фыркаютъ:-- Я съ Мутузовой не служу! Я съ Мутузовой не играю!.. Ну, былъ талантъ, выручалъ талантъ... Да чортъ ли въ талантѣ опереточной акрисѣ, если голосъ -- хрипунъ, удавленникъ, фаготъ, словно у жандарма послѣ театральнаго разъѣзда?
   -- Я вовсе не нахожу, чтобы вашъ голосъ звучалъ такъ дурно... Правда, вы немного охрипли...
   -- Шестой годъ уже я немного охрипла! Такъ -- сколько же я лѣчилась? Какъ спохватилась я, что погубилъ меня негодяй мой,-- ко всѣмъ медицинскимъ богамъ и свѣтиламъ козявкою молящею поползла. Послѣднія мои сбереженьица уплыли ртутью, Пятигорскомъ, да Ахеномъ. Ну, все-таки, недаромъ: вотъ, добилась того, что могу съ людьми разговаривать, не сразу пугаю порядочнаго человѣка сипомъ своимъ. Примадонство для меня -- ау навсегда, но куплеты, даже и шансонетку, если не длинную, опять могу изобразить... весьма не противно, останетесь довольны. Да не въ томъ дѣло, Алевтина, совсѣмъ не то важно, а та бѣда моя, что я линію потеряла, линія моя отъ меня отошла. Гдѣ она? Найди, поймай, схватись-ка! Жизнь-то машина, кружитъ карьеру, какъ колесо: знай свой ходъ и соблюдай свою колею твердо. А я съ хода сорвалась, изъ колеи выскочила, мое колесо убѣжало невѣсть куда, а меня машиною съ ногъ сбило -- лежу, и мчится по мнѣ колесо за колесомъ, ломаетъ мнѣ кости, душитъ, тѣло рветъ, кровь точитъ, а я, полумертвая отъ ужаса, уже и барахтаться безсильна, только чувствую сквозь обморокъ, всѣмъ существомъ своимъ чувствую: сейчасъ колесо махнетъ посердцу, и мнѣ конецъ.
   Глаза ея стали совсѣмъ зелеными и грозно сверкали.
   -- Ну, ужъ если мнѣ удастся зацѣпиться за какое-нибудь колесо, которое вверхъ идетъ, и подниметъ оно меня еще разъ,-- ужъ и покажу же я всѣмъ мерзавцамъ разнымъ, какова птичка актриса Каирова-Нельская!.. Это фамилія моя театратьная... теперь взяла... Мутузову-то похерить пришлось... съ нею и въ "Скоморохъ" не брали... Проклятые!.. День мой не дологъ будетъ,-- смерть за плечами стоитъ,-- но ужъ и возьму же я его!.. цѣликомъ въ свое удовольствіе и отмщеніе возьму -- безъ стыдовъ, безъ страховъ и безъ пощадъ! И многимъ, многимъ день мой солонъ придется. И настолько эта мечта мнѣ дорога и прочна во мнѣ, что, если не суждено мнѣ ее осуществить и разнымъ милымъ людямъ-человѣкамъ въ жизнь скорпіоновъ понасыпать, то мнѣ тогда, лучше, и дня не надо. Поколѣвать то, все равно, что человѣкомъ, что собакою -- и въ ночи можно поколѣть...
   Въ крикахъ ея послышались слезы -- злобныя, дикія.
   -- Ахъ, Алевтина! Что я перенесла! Что я пережила! Прокаженную изъ меня сдѣлали, и, когда я отъ проказы гибла, гоготали вокругъ меня звѣриными голосами, срамъ мой обнажили, изъ стыда моего только лѣнивый потѣхи себѣ не дѣлалъ, и не видѣла я такого святого, чтобы не нашелъ для себя удовольствіемъ -- въ душу мнѣ своею краденою добродѣтелью плюнуть. Боже мой! Эти насмѣшки, анонимки... Попробовала безголосье свое въ драмѣ переждать. Пріѣхала на дебюты въ Нижній,-- вышла Варварою въ "Грозѣ", десяти словъ не успѣла сказать, а какой-то пьяный кричитъ изъ райка:-- Варюха! кланяйся нашимъ самокатскимъ!.. Рецензентишка какой-то на завтра острится, подлецъ: почему г-жа Мутузова принимаетъ драматическій театръ за Калинкинскую больницу? Ну, меня и въ шею изъ труппы, контрактъ въ зубы, але-маширъ!.. Ну, и со ступеньки на ступеньку!.. Ну, и "Скоморохъ"... выхода со словами!.. Вторая Лешковская!.. хо-хо-хо! Кха!
   Она застучала кулаками въ грудь, выкрикивая въ изступленіи.
   -- И на кого польстилась? На что? Хормейстеришко паршивый. Онъ и я! Я! И -- послѣ кого? Моимъ первымъ любовникомъ былъ Мауэрштейнъ! Да! Жозь Мауэрштейнъ! Небось, помните: на всю Россію скандалъ нашумѣлъ, когда я изъ-за него чувствительно нашатыремъ травилась... И онъ въ меня тоже однажды стрѣлялъ... И оба вмѣстѣ мы утопиться въ Иматрѣ хотѣли... Іосифъ Мауэрштейнъ! Жозь!.. Царь музыки!... Когда онъ игралъ въ Біаррицѣ свою фантазію на "Парсиваля", ему принцесса корви публично руку поцѣловала. А я -- убить меня, гадину, мало -- кровь изъ него безобразіями своими выпила. Кружило это, знаете, голову то, что этакая знаменитость за мною, какъ собаченка, ползаетъ и зонтики мои и пардессю носитъ, и -- съ какима мужскимъ ничтожествомъ ни заблагоразсудится мнѣ рога ему поставить, съ тѣмъ я его и унижу, а онъ, рабъ мой, терпи и не пикни... Эхъ! Всѣ мы тогда по Карменъ съ ума сходили и Карменами себя воображали!.. Тоже умною когда-то считалась, а какую дуру и негодяйку сваляла!.. Только тогда и спохватилась, когда бѣднаго Жозьку въ сумасшедшій домъ свезли... Тамъ и умеръ... умеръ...
   Она хлопнула ящикомъ комода и добыла платокъ, изящный, кружевной, остатокъ минувшаго величія, хотѣла поднести къ глазамъ, наполнившимся слезами, но, вмѣсто того вдругъ перехватила его зубами и тряхнула головою съ такою яростью, что несчастная ткань затрещала, и кружево порвалось. Лидія швырнула платокъ въ уголъ,-- бѣшенство высушило слезы на ея глазахъ,-- и, обратя къ Алевтинѣ Андреевнѣ совершенно искаженное лицо, завопила дикимъ визгомъ:
   -- Да что Жозь? Сантименты!.. А потомъ? Въ Екатеринбургѣ? Въ Самарѣ? Въ Ирбитѣ? Въ Харьковѣ? Въ Тифлисѣ? У ногъ моихъ золотопромышленники были, первый мукомолъ на всю Волгу, а я... И хорошаго то въ подлецѣ только было, что съ чувствомъ игралъ вальсъ "Невозвратное время" и, когда въ цилиндрѣ, походилъ на Петипа... Теперь антрепренерствуетъ! Капиталъ наживаетъ -- съ моихъ-то грабленныхъ денежекъ! Какъ же! оперетка у нихъ -- съ дамою его прекрасною... А я -- на выходахъ со словами!.. А дама эта у насъ въ театрѣ при уборныхъ служила... такъ знаете, полугорничная, полупортниха, толстая, красная рожа... Поди -- принеси -- подай -- убери!.. Сколько разъ я ее по щекамъ хлестала за неряшество!.. А вотъ примадонна! Въ коляскѣ ѣздитъ... Шуба -- не шуба! Колье -- не колье!.. На художественныхъ выставкахъ портреты ея... А я въ "Скоморохѣ"... а къ осени -- быть можетъ, уже на Ваганьковомъ! У меня мерзавецъ голосъ съѣлъ, а вотъ къ ней не липнетъ... Гдѣ же справедливость, Алевтина?! Богъ гдѣ? Дьяволъ гдѣ?
   Мутузова захохотала...
   -- Въ "Скоморохѣ" -- за сорокъ цѣлковыхъ въ мѣсяцъ со своимъ бальнымъ туалетомъ! И это -- еще слава Богу, Алевтина, потому что прошлый сезонъ я не имѣла и такой пристани... Вы спросите: чѣмъ я жила? Вотъ тутъ тоже, когда Клавдиньку забрали, одинъ въ свѣтлыхъ пуговицахъ налетѣлъ было на меня:
   -- Вы сестра?
   -- Сестра.
   -- Ваше занятіе?
   -- Актриса безъ мѣста.
   -- Средства къ жизни?
   -- Когда нанимаютъ, играю въ клубахъ, когда нѣтъ -- ловлю мужчинъ въ маскарадахъ.
   Ужъ очень я озлилась, понимаете. Онъ смотритъ на меня во всѣ глаза.
   -- То-есть, какъ это? Зачѣмъ?
   -- Затѣмъ, что ѣсть надо. Не умѣю безъ ѣды. Не пріучена.
   Встопорщилъ усы, кричитъ:
   -- Сударыня! я вамъ совѣтую шутки оставить... Онѣ могутъ привести васъ къ полученію нѣкотораго, весьма непріятнаго, документа-съ!
   А я -- какъ осатанѣла.
   -- Неужели?-- говорю.-- Это -- желтый билетъ, что ли? Ахъ, сдѣлайте одолженіе! Хоть сейчасъ! По крайней мѣрѣ окончательно предопредѣленіе свое исполню, истинное мѣсто себѣ въ природѣ найду и всегда сыта буду...
   И чортъ его знаетъ, чѣмъ бы у насъ кончилось, потому что онъ отъ наглости моей тоже ужасно вызвѣрился, если бы не заступился его помощникъ, что знаетъ меня и видѣлъ на сценѣ въ Нѣмецкомъ клубѣ... ха-ха-ха!..
   -- Какой ужасъ! Какое горе! Какая страшная жизнь!-- шептала Бараносова, блѣдная, съ влажными глазами, поднимая руки къ вискамъ, въ которыхъ разыгрывалась нервная боль. Бѣдная вы! бѣдная! Какъ мнѣ васъ жаль...
   Лидія вздрогнула и посмотрѣла на нее искоса сухими, горящими глазами. Ротъ ея скривился...
   -- А сожалѣнія свои можете оставить для себя... Не для того я... не нуждаюсь!.. что вы, въ самомъ дѣлѣ, вообразили? Я приставу это нарочно... все врала на себя... съ большой злобы... А впрочемъ, э! чортъ!-- вскрикнула она и даже скрипнула зубами. Э! чортъ! Ну, чего теперь-то? Чего теперь-то ломаюсь опять? Чего? Боюсь я, что ли, васъ? Не я къ вамъ пришла, а вы ко мнѣ... Ну, и знайте, какая я, и можете убираться вонъ, если вамъ постыдно. Ничего я не врала. Все было! И есть! И будетъ! Потому что надо жрать... И вотъ еще -- сокровище на стѣнкѣ виситъ: и галстухъ ему модный подай, и перчатки, и трость съ крюкомъ...
   Она ткнула пальцемъ въ фотографическій портретъ безусаго юноши съ необычайно низкимъ лбомъ подъ стрижкою бобрикомъ, съ длиннымъ бутылкообразнымъ носомъ, съ толстѣйшими губами и совершенно звѣрскимъ развитіемъ челюстей.
   -- Рекомендую вамъ: послѣдняя любовь актрисы Лидіи Мутузовой... Хористъ, поетъ басомъ и негодяй, какихъ мало... Бить не смѣетъ, потому что боится, что я его зарѣжу соннаго, но деньги клянчитъ до послѣдняго пятака, а чего не выклянчитъ,-- украдетъ. Измѣнить ему ужасно хохется, потому что ненавижу я его всѣми остатками несчастной душонки моей -- все униженіе погибшей жизни своей въ немъ ненавижу. Но боюсь, что не успѣю, потому что скоро умру. Слѣдовало бы выгнать его давнымъ давно, но -- увы!-- такова натура моя, что, извините за выраженіе, спать одна не умѣю. Послѣ моей смерти, онъ, вѣроятно, женится на благочестивой содержательницѣ этихъ изумительныхъ "мумеровъ", гдѣ вы имѣете честь и удовольствіе меня привѣтствовать,-- ей лѣтъ шестьдесятъ, но, какъ говорилъ Горбуновъ, "сіе въ составъ не входитъ!" -- и они откроютъ публичной домъ... О, мразь!
   Портретъ полетѣлъ на полъ.
   -- Вамъ вредно такъ много говорить!-- съ осторожностью замѣтила Алевтина Андреевна, приподнимаясь съ мѣста. Лидія удержала ее.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, ничего... я даже рада... развѣ это -- часто? Съ тѣхъ поръ, какъ Клавдію увезли, я молчу... замокъ на губахъ!.. Вы не бойтесь, что я васъ за руку взяла... Вѣдь это, что я говорила, было давно... больше не опасно... сколько лѣтъ... Гуммозная форма... Вы знаете?
   -- Нѣтъ... не читала...
   -- Это значитъ, что женщина гдѣ-то внутри гніетъ и погибаетъ, какъ яблоко отъ червя, но снаружи она здорова и можетъ быть использована другими человѣками, безопасно во всѣхъ отношеніяхъ. Ядъ въ кости пошелъ, а кожа и мясо -- ко всеобщему удовольствію. Какъ-же! Какой-то полководецъ,-- Скобелевъ, что ли, даже предлагалъ государственный проэктъ, чтобы именно насъ, вотъ этакихъ то, прикомандировать къ арміямъ въ походахъ, въ качествѣ солдатскихъ женъ. Потому что мы, дескать, и не заражаемъ, и не заражаемся... вотъ какой кладъ!
   Алевтина Андреевна возразила съ брезгливостью.
   -- Не можетъ быть, чтобы Скобелевъ.
   -- Почему?
   -- Потому, что онъ былъ великій человѣкъ, а этотъ проэктъ -- грязный, безнравственный.
   Лидія усмѣхнулась.
   -- Значитъ, именно великимъ человѣкомъ онъ и долженъ быть предложенъ человѣчеству. Сколько я замѣчала, великими людьми прочіе человѣки почитаютъ, по преимуществу тѣхъ, которые наиболѣе искренне разсматриваютъ ближняго своего, какъ совершенную свинью... Словомъ, кожи моей не страшитесь, а до костей моихъ далеко... Вотъ только болятъ онѣ, чортъ бы ихъ побралъ! Ахъ, Алевтина! И пересказать не могу вамъ, какія бываютъ у меня ломоты въ ногахъ и рукахъ, какъ иногда трещитъ моя голова! Коньякъ, въ моей болѣзни, ядъ, ужасъ, смерть. А приходится выбирать: либо голову о стѣну разбить, либо пьяною быть.
   -- Зачѣмъ же непремѣнно такой начальный выборъ? Вы же вѣрите въ медицину... Есть средства... Лофеинъ... Хлоралъ-гидратъ...
   -- Яды-то? Не могу. Представьте себѣ: ужасъ у меня ко всякому снадобью, которое сильнѣе воли человѣка, превращаетъ его въ автомата, лишаетъ самоотвѣтственности. Надъ коньякомъ я хозяйка. Море выпью, а не позабуду -- ни гдѣ у меня деньги спрятаны, ни въ которомъ часу надо на репетицію итти. Но, чтобы ядъ меня велъ, какъ онъ велитъ и куда ему хочется... брр! Меня хлороформировали раза три въ жизни -- для операцій разныхъ. Не могу вспомнить безъ отвращенія. Какое-то задыханіе въ могилѣ изъ мягкихъ подушекъ. И каждый разъ мнѣ бредилось, что операторъ насилуетъ меня. И, вѣдь, вотъ я вамъ скажу: никто изъ трехъ не былъ мнѣ противенъ, а въ одного я даже здорово влюблена была. Но, въ безсиліи, безволіи, въ бездвижной нѣмотѣ тѣла, этотъ бредъ -- такое оскорбленіе, такой безпредѣльный ужасъ, что душа позоромъ захлебывается и -- какъ только сердце выдерживаетъ, не разорвется.
   -- Да-да-да...-- тараторила она, теперь уже спокойною скороговоркою.-- Не застали вы Клавдиньку. Увезли ее, увезли.. Ну, да тоже не красоту бы какую увидали предъ собою: кожа да кости, и кашель, какъ въ бочку. Я хоть пожила на своемъ вѣку, а у этой только и радости было, что изъ гимназіи -- въ госпиталь, изъ госпиталя -- въ избу зараженную, изъ избы -- на фабрику вонючую, а теперь вотъ -- милости просимъ -- и въ тюрьму... О-о-охъ, Алевтина Андреевна! Будь проклятъ тотъ, кто научилъ человѣка жалѣть другихъ людей! Все отъ нея бѣда,-- отъ жалости поганной...
   -- Вы ницшеанка?
   -- Какъ?
   Лидія прищурилась съ язвительнымъ, холоднымъ презрѣніемъ. Бараносова сконфузилась.
   -- Ваши слова... убѣжденія... Вы послѣдовательница Нитцше?
   Лидія улыбнулась, стиснувъ зубы.
   -- Нитцше? А это какай звѣрь и чѣмъ его кормятъ?
   -- Чѣмъ кормятъ Нитцше?
   -- Ну, да. Кто онъ такой, вашъ Нитцше? Генералъ? Попъ? Предводитель делаваровъ? Бѣлый сіамскій слонъ?
   Бараносова взглянула на нее съ неудовольствіемъ.
   -- Ну, Лидія! Зачѣмъ вы притворяетесь?
   Мутузова захохотала.
   -- Я притворяюсь? я? Душенька! Вы -- прелесть наивности... вы не въ тотъ дубъ попали! Нитцше какого-то мнѣ суетъ... Да откуда мнѣ знать? Въ "Скоморохѣ" такой не служитъ... Можетъ быть, пьесы пишетъ? Такъ я не интересуюсь. Довольно знать свои слова и реплики, а пьеса, авторъ -- чортъ ли мнѣ въ нихъ? Иной разъ даже названія не знаю, въ чемъ занята: все равно, вѣдь, занята каждый вечеръ,-- не даромъ сорокъ цѣлковыхъ съ хозяина жру, вырабатываю! За сорокъ то цѣлковыхъ въ мѣсяцъ -- да еще въ пьесы вникать и авторами интересоваться? Не жирно ли будетъ? Костюмъ очередной найдешь въ общей уборной у своего номера, выходъ сценаріусъ покажетъ, то-есть, пальцемъ въ спину толкнетъ, что говорить -- отъ суфлера поймаешь... Авторъ... Не все ли равно, кто заставляетъ тебя докладывать графинѣ, что ее ждетъ въ саду графъ де-Мортермаръ?!
   -- Я не могу повѣрить, чтобы вы никогда не слыхали о Нитцше... Вы всегда были такая начитанная, слѣдящая... образованнѣе всѣхъ насъ.
   Матузова съ отчаяніемъ мотала головою.
   -- О, милая, милая, милая! Какая это древняя исторія! Вы не обо мнѣ говорите,-- это была другая женщина! другая Лидія Мутузова! Я книгъ вотъ уже лѣтъ десять въ рукахъ не держала, газетъ не просматриваю... Образованіе... да, я имѣла когда-то образованіе... Какъ же! Серебряная медаль... Вотъ и сейчасъ, по инерціи, Карлы какіе-то мелькнули въ головѣ, Джонъ Стюартъ Милль "Подчиненіе женщины"... Образованіе! Развѣ можно было бы жить еще съ такимъ несчастіемъ въ головѣ? Это надо забыть, забыть! Вытряхнуть! Ну, и забыла: пусто!...
   -- Но зачѣмъ же, Лидія? Какъ можно? Зачѣмъ?
   -- Затѣмъ,-- сухо оборвала Мутузова,-- что однажды вотъ этотъ самый прохвостъ забылъ у меня на комодѣ бритвы свои... Такъ я цѣлый день къ комоду подойти боялась... Потому что стихъ такой былъ: знала я, что -- только въ руку возьми, а ужъ по горлу она сама чирикнетъ... А -- чортъ его знаетъ, это подлое, безстыжее горло: никакой цѣны ему нѣту, и самое бы лучшее, чтобы... крр!.. А вотъ жаль... подите жъ вы!.. Не поднимаются руки...
   Алевтина Андреевна молчала съ широко раскрытыми глазами, чувствуя холодъ, струйкою бѣгущій по спинѣ. Лидія продолжала спокойнѣе.
   -- А была я образованная... очень!.. Вы правы!.. И умныхъ людей знавала... Самъ Антонъ Арсеньевъ, бывало, спорить со мною любилъ... и побивать его случалось! Бойка на языкъ была!.. Помните Антона Арсеньева-то?
   -- Знавала.
   -- Ну, какъ же? Философъ былъ, а потомъ любовницу свою зарѣзалъ и въ сумасшедшемъ домѣ умеръ... Ухъ, голова же! Ухъ, какая голова! А разврата такого... дьяволъ!.. интереснѣе человѣка я не встрѣчала... Ничего у меня съ нимъ никогда настоящаго амурнаго не было, но слова онъ имѣлъ... Жуткія... идеи... особенныя... шептать умѣлъ -- горячей тьмою обвѣвалъ... Удивительно, какъ ко всякому пороку былъ любопытенъ и приспособленъ. На томъ и пропалъ. А и хо-о-рошая же это штука, Алевтина, когда человѣкъ умѣетъ быть по настоящему развратнымъ... и смѣетъ!.. Только рѣдко оно... Трусы все... А, впрочемъ, что я, дура? Съ ума сошла! Кому говорю? Что вы понимаете? Что вы можете понимать?
   Она окинула Бараносову злобно-насмѣшливымъ взглядомъ.
   -- А вы мнѣ нравитесь... ничего!.. Скольке вамъ -- лѣтъ? сорокъ уже стукнуло?
   -- Тридцать восьмой.
   -- На четыре года старше меня! А сравните меня съ вами: выдра и телица упитанная! Грудища!.. бедрищи... ни одной морщинки... Болѣть то, видно, не баливали и горя не знали, какое оно бываетъ.. Словно индюшку жиромъ занесло! У! Буржуи анаѳемскіе! Погодите вы! Будетъ вамъ! Ненавижу плебсъ, но когда онъ васъ трепать будетъ, я гдѣ-нибудь, въ сторонкѣ, на балкончикѣ сяду и погляжу,-- съ удовольствіемъ, съ аппетитомъ погляжу!
   Алевтина Андреевна улыбнулась грустно и принужденно.
   -- Я дѣйствительно, не могу жаловаться на свое здоровье,-- сказала она. Но что касается горя, вы плохая угадчица. Я много видѣла горя... и даже теперь... переживаю... глубокое, острое...
   Глаза ея наполнились слезами. Лидія, хрипящая, кашляющая, надменно свернула губы трубочкою.
   -- Ну, и слава Богу, что острое. А то, матушка,-- сквозь этакія тѣлеса васъ до души тупымъ-то и не проколешь. Ахъ вы, идолъ Аккаронскій! Въ сотенномъ платьѣ сидитъ, цацками, какъ витрина, обвѣсилась, а смѣете хвастаться горемъ?.. Какое можетъ быть горе у такой буржуйки?! Жрете много, тѣло бѣсится... вотъ всѣ ваши горя. У васъ все -- горе: портниха платье испортила -- горе, на бенефисъ Мазини билета не достала -- горе, сожитель измѣнилъ -- горе...
   Алевтину Андреевну кольнуло. Она прикусила языкъ, промолчавъ уже готовое сорваться признаніе, и только сказала сдержанно:
   -- Вы считаете все это въ одной категоріи?
   Лидія сухо и спокойно отрѣзала:
   -- Въ одной-съ.
   Алевтина Андреевна гнѣвно вспыхнула и не утерпѣла, чтобы не уязвить.
   -- Кто самъ легко измѣняетъ, тѣмъ, конечно,-- горе отъ измѣны -- пустяки...
   Лидія почувствовала, что гостья злится, и съ холоднымъ удовольствіемъ подтвердила:
   -- Именно-съ... Иллюзіи-то по боку!..
   -- Я глубоко жалѣю о васъ!
   -- А я вторично имѣю честь просить васъ: избавьте отъ сожалѣній.
   Она сѣла на стулъ лицомъ къ лицу съ Алевтиною Андреевною и насмѣшливо глядѣла ей въ глаза, окуривая ее папиросою:
   -- Разошлись, стало быть?
   Бараносова молча кивнула головою.
   -- Такъ-съ... Ну-съ, съ кѣмъ же угораздило его связаться?
   Алевтина Андреевна возразила сквозь зубы, глядя въ сторону:
   -- Это совсѣмъ не весело... Я не хочу разсказывать...
   -- А Клавдіи небось разсказали бы?
   -- Клавдіи разсказала бы.
   -- Ну, еще бы!.. А -- не хотите, то и -- какъ хотите!.. Мнѣ, собственно говоря, въ высокой степени наплевать!.. Слушайте! А желаете, я разскажу вамъ, какая она?
   -- Кто?
   -- Да вотъ эта самая Дульцинея, по милости которой вамъ прическу надо носить высокую, иначе рожки видны...
   И загибая палецъ за пальцемъ на рукахъ, медленно и съ наслажденіемъ пересчитала:
   -- Молоденькая, маленькая, тощенькая, не очень красивая, юркая, много хохочетъ, глупа, вѣшается на шею мужчинамъ, одѣвается безвкусно, говоритъ вульгарно,-- перемѣнила нѣсколькихъ любовниковъ... что? Ха-ха-ха! То-то!
   Алевтина Андреевна поблѣднѣла.
   -- Откуда вы знаете? Какія-нибудь сплетни...
   Лидія пожала плечами.
   -- Никакѣйшихъ... Понятія не имѣю объ амурахъ вашего супруга! Признаюсь, что совершенно забыла и о вашемъ-то существованіи на землѣ... Опытъ, только опытъ, тетенька! Что такое измѣна? Потребность чувственнаго разнообразія,-- вотъ и все! Вы сколько лѣтъ замужемъ?
   -- Семнадцать.
   -- Ну, стало быть, она должна быть прежде всего молода, ибо немолодое сокровище, и у себя дома въ будни имѣется. Нуженъ праздничный контрастъ. И такъ далѣе: вы огромная -- она должна быть маленькая, вы толстуха -- она поэтому щепка, вы красивы, торжественны, отлично одѣваетесь, интеллигентны, добродѣтельны -- ей надо быть пикантною дурнушкою, инженюшкою съ глупенькимъ развратцемъ по темнымъ угламъ. Да-съ! Опытъ... Повѣрьте! Съ ручательствомъ! О, чортъ! Нельзя же всю жизнь ѣсть кулебяку съ вязигою, потянетъ и на черный сухарь... Хо-хо-хо! Кха!
   Алевтина Андреевна сухо возразила:
   -- Съ чувствомъ долга вы, слѣдовательно, не хотите и считаться?
   Лидія хохотала:
   -- Долгъ? "Задумавъ долгъ отдать природѣ, одинъ поселянинъ сказалъ своимъ дѣтямъ: поройтесь, дѣти, въ огородѣ"... Долгъ есть животное плотоядное, питающееся мясомъ и кровью дуръ и дураковъ...
   -- Но есть же въ любви психическіе элементы!.. есть душа!..
   -- Ду-ша? Бабѣ подъ сорокъ лѣтъ, а подумаешь -- вывчера гимназію кончили! Психическіе элементы! Душа! Voyez chère dame: il n' y a rien que èa!
   И она быстро сдѣлала руками грубый, безстыжій жестъ, Алевтина Андреевна вспыхнула и начала прощаться. Лидія внезапно сдобрѣла.
   -- А то посидѣли бы? Еще немножко поругаемся!..
   -- Не могу: визиты.
   -- Жаль! Въ другой разъ вы, конечно, не удостоите меня своимъ посѣщеніемъ. Къ вамъ идти мнѣ тоже не модель.
   -- Отчего же?-- замялась Бараносова.
   Лидія горько усмѣхнулась.
   -- Да все оттого же... Не мѣсто больному и ощипанному ястребу въ благоденствующемъ индюшатникѣ... И нравъ его злобный, и видъ непристойный... Нѣтъ, нѣтъ. Не будемъ объ этомъ спорить! Я себя знаю, вашъ кружокъ знаю, понимаю, что говорю... Къ кому вы теперь?
   -- Хочу найти Анимаиду Чернь-Озерову, но не знаю, здѣсь ли она?
   Лидія кивнула головою.
   -- Здѣсь. Адресъ ея вы можете получить въ универсальномъ магазинѣ...
   Алевтина Андреевна встрепенулась съ любопытствомъ.
   -- Такъ это все еще продолжается?
   Та пожала плечами.
   -- Отчего же нѣтъ? Онъ получаетъ теперь тысячъ пятнадцать въ годъ, крадетъ, вѣроятно, столько же... Анимаида -- умная, спокойная хищница... зачѣмъ ей разрывать? Она свое колесо изучила и колею бережетъ. Вы вотъ что... Ей, конечно, все равно, существую я на свѣтѣ или нѣтъ, но -- все-таки -- если увидите, поклонитесь ей отъ меня... очень!.. Потому что -- уважаю!.. Люблю, люблю настоящихъ хорошихъ хищницъ... удачницъ... Сама хотѣла и мечтала хищницею быть, да бодливой коровѣ... знаете?
   -- Хорошо. А другимъ кланяться?
   -- Кому это, напримѣръ?
   -- Ну, хотя бы, Машѣ Струевой и Ольгѣ Клейстъ?
   -- То-есть баронессѣ Фалькенштейнъ и madame Пороховниковой? Индюшкамъ-то?
   Она окинула большую фигуру Бараносовой смѣющимся взглядомъ и сказала съ растяжкою:
   -- Этимъ индюшкамъ, милый другъ, вы даже признаться не посмѣете, что меня видѣли... Такъ-то! До свиданія...
   Но, когда Алевтина Андреевна затворила за собою дверь и очутилась въ дымномъ вонючемъ корридорѣ "мумеровъ", съ чуть мерцающими лампочками-жестянками, Мутузова не утерпѣла -- выкинула еще штучку.
   -- Слушайте!-- закричала она съ своего порога. Madame Бараносова! Алевтина Андреевна!... Алевтина! А что же вы мнѣ денегъ не предложили?
   Алевтина Андреевна вернулась, смущенная.
   -- Какихъ денегъ?
   -- Государственныхъ кредитныхъ или золотою валютою?.. Должны же вы довершить прелесть своего визита... во всемъ его великодушіи?!.. Благодѣтельное посѣщеніе чувствительною буржуйкою нищей и падшей, но тѣмъ не менѣе не забытой и не презрѣнной, подруги... Ха-ха-ха!
   Алевтина Андреевна покраснѣла, какъ кумачъ.
   -- Простите, ради Бога... Мнѣ въ голову не пришло... Если угодно...
   Пока она, растерянная, дрожащими пальцами, рылась въ портмоне, Лидія смотрѣла на нее съ нескрываемымъ наслажденіемъ, что сумѣла оскорбить. Бараносова вынула двадцатипятирублевую бумажку и, молча, подала ей. Лидія выпрямилась, какъ стрѣла, и, отступивъ, взглянула королевою.
   -- Вы въ своемъ умѣ?-- хрипло сказала она. Шутокъ не понимаете! Я милостыни не беру!
   Алевтина Андреевна смотрѣла на нее безсмысленно, совсѣмъ недоумѣвая, что ей надо, изъ-за чего это ломанье. Лидія сдѣлала ей гримасу:
   -- Совсѣмъ баранъ передъ новыми воротами!.. Ну, за что же васъ, этакую, любить?! Отлично сдѣлалъ вашъ мужъ, что васъ бросилъ!
   Бараносова молча повернулась и пошла къ выходу. Лидія догнала ее.
   -- Деньги-то, все-таки, оставите?-- съ насмѣшкою и вызовомъ спросила она.
   -- Возьмите,-- сухо сказала Бараносова, на ходу подавая ей бумажку.
   Мутузова подхватила двадцатипятирублевку почти налету.
   -- То-то. Мнѣ за номеръ надо платить. И своему прохвосту монокль куплю.
   Извозчикъ опять мчалъ Алевтину Андреевну сквозь московскую весну. Она сидѣла съ суровымъ лицомъ, хмурыми бровями, не замѣчая улицъ, кипѣвшихъ суетливой жизнью предпраздничной недѣли...
   -- Страшно!-- вырвалось у нея вслухъ.
   -- Чего-съ?-- откликнулся и полуобернулся извозчикъ съ козелъ.
   Алевтина Андреевна опомнилась, вздохнула и приказала:
   -- Въ универсальный магазинъ!
   

IV.

   Универсальный магазинъ кипѣлъ публикою, какъ муравейникъ. Поднимались и опускались могучіе лифты. Вокругъ выставокъ съ товаромъ плотно сомкнулись стѣнами дамскія спины и, изъ второго ряда, безнадежно вытягивались черезъ плечи и шляпы перваго, злобясь на заслоняющую радугу вуалей, бантовъ и перьевъ, нетерпѣливыя лица, съ возбужденными, завистливыми глазами. Алевтина Андреевна пробѣжала взглядомъ по, драпамъ и сукнамъ, по плюшу и мерлушкѣ этихъ черныхъ, темносинихъ, темносѣрыхъ, темнолиловыхъ, коричневыхъ, бордовыхъ спинъ и рѣшила, что публика -- сѣренькая,-- обывательская и разночинная. Огромная касса щелкала и звонила размѣнными приборами. Крутились надъ отпускнымъ прилавкомъ металлическія катушки, сматывая бичевку на обвязку свертковъ. Бѣлые, съ красною, желтою или зеленою наклейкою препроводительнаго дубликата, съ крупными черными буквами фирмы, они падали въ телѣжку на рельсахъ съ учащенною быстротою, такъ что артельщики -- одни, среди переливчатой массы мужщинъ и женщинъ, отличные своею русскою одежею, то-есть передниками поверхъ пиджаковъ, косоворотками и штанами, засунутыми въ сапожныя голенища,-- будто не грузили отправку, но упражнялись въ какой-то жонглерской игрѣ. Телѣжка, наполнившись, съ мягкимъ рокотомъ уходила въ люкъ, будто проваливался снѣжный сугробъ, а на ея мѣсто подкатывала изъ стѣны новая, пустая. Никто не разговаривалъ громко, но магазинъ гудѣлъ, какъ лѣсъ. Продавщицы въ форменныхъ гладкихъ платьяхъ,-- всѣ, несмотря на разницу лѣтъ, лицъ и фигуръ, странно похожія между собою, точно онѣ -- одной породы, покорившей себѣ и національность типа, и цвѣтъ волосъ, и вкусъ прически и украшеній,-- и всѣ рѣзко отличныя отъ покупательницъ, все равно, красивыхъ или безобразныхъ, одѣтыхъ хорошо или безвкусно, богато или бѣдно -- опять-таки вообще отъ всей породы покупательницъ,-- двигались, какъ быстрыя черныя тѣни, учтивыя, съ мягкими круглыми движеніями и мягкою, круглою, уговорчивою рѣчью, съ карандашомъ за ухомъ съ синею книжкою счетныхъ квитанцій за поясомъ либо въ рукахъ. Алевтина Андреевна попала въ отдѣленіе мелочей. Оставалось недолго до Пасхи,-- хозяйки уже запасались дешевыми подарками для дѣтей и прислуги. Солнечный лучъ,-- отраженнымъ изъ уличныхъ лужъ, воровскимъ зайчикомъ ворвавшійся въ ровный, матовый свѣтъ, затѣненныхъ наружнымъ брезентовымъ навѣсомъ, полуторасаженныхъ оконъ,-- широко дрожалъ на пестромъ безобразіи куколъ, сверкалъ тусклымъ изобличителемъ въ фальшивомъ серебрѣ мельхіора, бросалъ слѣпящія палевыя пятна въ яркую глубь накладного золота, блѣдно дробился въ стеклянной желтизнѣ поддѣльныхъ брильянтовъ. Трудно, какъ въ дыму, разглядывались, синіе столбы косого свѣта и пляшущей пыли, отдѣльныя вещи за стекломъ въ шкафахъ и даже на открытыхъ полкахъ, но былъ заманчивъ и побѣдителенъ общій хоръ мишурнаго блеска. Солнце изъ ложекъ металла Фраже всходило надъ желтоперою шляпою дамы, близоруко согнувшейся къ плоской витринѣ брошей, испятнанныхъ по слишкомъ блестящему золоту и серебру черезчуръ алою кровью и черезчуръ зелеными звѣздами откровенно лгущихъ рубиновъ и изумрудовъ. Качались на долговязой подставкѣ, какъ висячія водоросли въ театральномъ морѣ или нити золотого дождя въ фееріи, длинныя лучистыя цѣпи. Скакали на уныломъ, будто сконфуженномъ за себя, серебрѣ портсигаровъ эмалевыя тройки, плясала по черному дереву кустарная, подъ лукутинскую работу, баба съ краснымъ платкомъ и скалилъ зубы такой же парень съ балалайкою.
   Завѣдующій отдѣленіемъ, черноусый и синещекій еврей, изящный господинъ, въ бѣлоснѣжныхъ воротничкахъ такой непоколюбимой твердокаменности, точно ему ихъ не бѣлошвейка изъ полотна сшила, но монументщикъ изъ каррарскаго мрамора вырубилъ, замѣтилъ, что Алевтина Андреевна, войдя, искательно оглядывается, выбирая, куда идти и къ кому обратиться. Оцѣнилъ привычнымъ глазомъ знатока ея красивый и дорогой туалетъ и -- не кивнулъ на нее свободной продавщицѣ, но самъ подошелъ съ тою учтивѣйшею, приличнѣйшею и полною самодовольнаго достоинства, полуулыбкою готовности къ услугамъ, которая сразу рекомендуетъ въ коммерческомъ человѣкѣ, что учился онъ торговому дѣлу въ Берлинѣ и Вѣнѣ, а практиковалъ, по меньшей мѣрѣ, въ Варшавѣ.
   -- Madame?
   Алевтина Андреевна объяснила, что она на этотъ разъ не покупательница, но желала бы видѣть Василія Александровича Истуканова и проситъ указать, гдѣ она можетъ его найти.
   Министерское лицо еврея приняло серьезное выраженіе высшей почтительности и даже какъ бы, позади за нею, пытливаго -- слегка -- страха.
   -- Господинъ старшій помощникъ главнаго завѣдующаго магазиномъ? Боже жъ ты мой! Онъ, конечно, только что поднялся въ свой кабинетъ. Это же -- гдѣ отдѣленіе готоваго платья. Pardon, madame: позволю же себѣ освѣдомиться,-- вамъ угодно видѣть господина старшаго помощника главнаго завѣдующаго, конечно, по какой-нибудь претензіи, касающейся фирмы?
   -- Нисколько. По совершенно частному дѣлу.
   Изъ внимательной мины еврея исчезла боязнь, и осталась только почтительность.
   -- Осмѣлюсь предупредить, мадамъ, что господинъ старшій помощникъ главнаго завѣдующаго, въ торговые часы магазина, конечно, чрезвычайно занятъ и даже жъ отдано распоряженіе, чтобы не докладывать имъ иначе, какъ по дѣламъ фирмы.
   Алевтину Андреевну немножко обожгло.
   -- Мы старые знакомые,-- возразила она съ холоднымъ взглядомъ, но надменно краснѣя,-- полагаю, что для меня Василій Александровичъ, во всякомъ случаѣ, найдетъ возможнымъ удѣлить нѣсколько минутъ, а больше я его не задержу. Впрочемъ, если ужъ никакъ нельзя, то скажите, когда удобнѣе будетъ его застать? Потому что я пріѣзжая, и время у меня тоже расчитано по часамъ.
   Но черные, проницательные глаза и чуткое, опытное ухо еврея уже взвѣсили, что дама не изъ такихъ барынь, которымъ могутъ отказывать въ пріемѣ приказчики, хотя бы и универсальныхъ магазиновъ, хотя бы и облеченные въ важность и высокое званіе господина старшаго помощника главнаго завѣдующаго.
   -- О, мадамъ, помилуйте, зачѣмъ же вамъ себя безпокоить? Конечно, позвольте жъ вашу визитную карточку. Конечно, благоволите жъ войти въ лифтъ. Я самъ,-- значительно и гордо подчеркнулъ онъ, что "самъ", поднимая по лбу густыя и столь черныя, что даже съ зеленымъ подцвѣтомъ кожи, брови,-- конечно, я же самъ провожу васъ къ господину старшему помощнику главнаго завѣдующаго.
   -- Однако,-- думала Алевтина Андреевна, поднимаясь въ бархатной клѣткѣ лифта, подъ электрическою лампочкою, мимо мелькающихъ лѣстничными пролетами этажей,-- однако, повидимому, Вася Истукановъ, въ самомъ дѣлѣ, выросъ въ большую птицу. Скажите, пожалуйста: доклады, подумаешь, министръ!
   Впечатлѣніе утвердилось, когда, выпустивъ ее изъ лифта, приличнѣйшій еврей, съ улыбкою, почти умоляющею, но и непреклонною, попросилъ обождать минутку -- "конечно, только жъ одну минутку!" -- и убѣжалъ, съ карточкою Алевтины Андреевны, въ узенькую боковую дверь между двухъ щегольскихъ манекеновъ съ румяно лакированными рожами, ухарскими усами и молодецки выпученными стеклянными глазами. Бараносова осталась въ длинномъ и узкомъ залѣ, чередующемъ розовые простѣнки съ продолговатыми большими окнами цѣльнаго стекла и почти во всю вышину отъ паркета до низкаго потолка, въ которомъ сказывался верхній этажъ дома. Помѣщеніе было сплошь заставлено круглыми вѣшалками-вертушками, и, точно безголовые висѣльники, уныло спускали съ нихъ рукава и штаны свои, готовые къ наступающему весеннему сезону, мужскіе, цѣльные костюмы. Продавцы -- всѣ безличные,-- точно, тоже, какъ и кучи платья, среди которыхъ они дни свои проводятъ, сдѣланные по особому заказу на какой-то фабрикѣ готовыхъ людей,-- съ зелененькими змѣйками сантиметровъ по плечамъ,-- лѣниво водили по отдѣленію, отъ вѣшалокъ къ шкафамъ, отъ шкафовъ къ полкамъ и прилавкамъ, заваленнымъ однообразными грудами безличнаго товара, однообразныхъ и безличныхъ покупателей, вялыхъ, скучныхъ, заранѣе тоскующихъ по трудовымъ деньгамъ, что вотъ сейчасъ придется вынуть изъ кармана. Нѣкоторое оживленіе замѣчалось только у вертушки съ брюками. Двое юношей, на видъ писцы изъ нотаріальной конторы, либо мелкіе служащіе изъ частнаго банка, оба чистотѣлые, какъ облупленный орѣшекъ, пресердито ругались громкимъ шопотомъ, съ внимательною и даже ревнивою страстностью испытуя сѣрую гамму густо навѣшанныхъ "невыразимыхъ".
   -- Тебѣ нельзя въ клѣтку,-- шипѣлъ одинъ. Бери фонъ. Обязательно, чтобы только одинъ скромный, но благородный, гладкій фонъ. Клѣтка, привлекая вниманіе глазъ, обличитъ твой толстый типъ ноги, и, взамѣнъ того, что ты воображаешь интересовать, ты окажешься предметомъ насмѣшки.
   -- А если въ полоску? бубнилъ другой. Вотъ -- какъ у тебя, въ полоску?
   -- Я на полоску имѣю нравственное право, потому что обладаю завидной стройностью бедра, тогда какъ у тебя выпирающій кострецъ.
   -- Врешь. У всѣхъ нашихъ въ полоску, либо въ клѣтку.
   -- Да, но если ты отвергаешь совѣтъ моего вкуса, то зачѣмъ же ты просилъ меня пойти вмѣстѣ съ тобою?
   -- Что же у тебя ноги, что ли, отсохнутъ отъ того, что ты пошелъ?
   -- Не ноги, но -- странно!
   -- Довольно глупо съ твоей стороны попрекать товарища подобною ерундою.
   -- Ты уменъ: не умѣешь себѣ штановъ выбрать!
   Алевтинѣ Андреевнѣ не пришлось ждать даже и минутки, потому что -- едва любезный еврей передалъ ея карточку, Истукановъ оборвалъ на полусловѣ дѣловой разговоръ, который велъ, и, буркнувъ собесѣднику своему:-- Извините-съ... Кажется, также ваша знакомая?-- поспѣшилъ навстрѣчу нежданной гостьи.
   Услужливый еврей, окончательно убѣдившись въ величіи и важности Алевтины Андреевны, скользнулъ мимо нея съ самою дружескою и обворожительною изъ своихъ, патентованныхъ въ Вѣнѣ, улыбокъ и, сдѣлавъ учтивѣйше благороднѣйшій жестъ -- до пріятнѣйшаго свиданія!-- какъ фокусникъ, удачно показавшій необыкновенно занимательный и хитрый опытъ,-- даже не побѣжалъ, а какъ-то будто на конькахъ покатился внизъ по ковровой лѣстницѣ.
   -- Эка парень-то наметанный! Не человѣкъ, а машина! одобрилъ, глядя вслѣдъ, недавній собесѣдникъ Истуканова. "Господинъ старшій помощникъ главнаго завѣдующаго" вяло глянулъ и вяло промямлилъ басомъ, такимъ же тихимъ и скучнымъ, какъ этотъ узкій залъ съ низкимъ потолкомъ, такимъ же шерстистымъ и съ мягкимъ ворсомъ, какъ всѣ эти драпы и сукна, которые залъ наполняли:
   -- Да... Онъ... ничего... того...
   Собесѣдникъ опередилъ его и цѣловалъ уже руку Алевтины Андреевны.
   -- Кузина! Голубушка! Сколько лѣтъ, сколько зимъ! Давно ли? Какими судьбами въ Москвѣ?
   По высокому росту и мохнатой копнѣ темныхъ волосъ, за которую его смолоду звали въ московскихъ гостинныхъ кто -- le beau dahomien, кто -- царемъ Менеликомъ, Алевтина Андреевна признала дальняго родственника своего, художника Константина Владимировича Ратомскаго.
   -- Костя! Вотъ не ждала! Ай, какъ рада!
   -- А я то? я то? Шестьсотъ лѣтъ не видались!
   Алевтина Аддреевна сразу замѣтила, что за "шестьсотъ лѣтъ" кузенъ изрядно поизносилъ себя, однако все еще былъ очень хорошъ собою, хотя и нѣсколько дикою, болѣе эффектною, чѣмъ правильною, красотою. Въ толпѣ, издали, Ратомскій сразу бросался въ глаза, какъ одна изъ самыхъ яркихъ ея декорацій: это, молъ, что за Аполлонъ Бельведерскій? Но вблизи разочаровывалъ: становилось замѣтно, что грудь и плечи его узки не по росту, руки черезчуръ длинны, кисти ихъ слишкомъ худы и узловаты.
   -- Всѣмъ мы съ вами хороши, всѣмъ взяли, милый Костенька,-- одна бѣда: лапы у насъ мужицкія!-- поддразнивала Ратомскаго его главная заказчица, княгиня Анастасія Романовна Латвина, урожденная купеческая дочь Хромова, болѣе извѣстная по Москвѣ просто подъ именемъ "княгини Насти". Ратомскій состоялъ въ свитѣ этой молодой, но уже прославленной капиталомъ, коммерческою удачливостью и широкимъ самодурствомъ, многомилліонной особы, въ качествѣ придворнаго художника, покровительствуемаго таланта, довольно фамильярнаго пріятеля, немножко, пожалуй, ухаживателя -- въ скромныхъ предѣлахъ веселаго, но почтительнѣйшаго флирта безъ претензій,-- а, пожалуй, отчасти и домашняго... шута не шута, но интереснаго и находчиваго развлекателя въ минуты праздной и сытой скуки.
   Художникъ шутливо, но съ тайной досадой, огрызался:
   -- Parlez pour vous, chère princesse.
   -- Чего тамъ "pour vous"!-- мужицкія, такъ онѣ мужицкія и есть.
   -- Хорошо. Положимъ даже, что и у меня мужицкія, хотя -- замѣчу въ скобкахъ -- откуда быть у меня мужицкимъ рукамъ, когда мы, Ратомскіе, трехсотлѣтніе дворяне?
   -- Ну, велики ли дворяне, Костенька! Шляхта смоленская...
   -- Ахъ, Настенька, когда только вы себя обуздаете?!
   -- Вона! а зачѣмъ мнѣ себя обуздывать?
   -- Невоспитаніе, душа моя.
   -- Эка бѣда! Кто у насъ воспитанъ-то?
   -- Ну, ваше сіятельство, положимъ, что очень многіе...
   -- Гм... и вы въ этомъ числѣ?..
   -- l'espère, princesse!
   Княгиня Настя качала головою:
   -- Нѣтъ, Костенька, нѣтъ, не надѣйтесь... Вы человѣкъ талантливый, переимчивый, вращаетесь въ хорошемъ обществѣ,-- вотъ и налакировались немножко. А до настоящаго воспитанія -- куда же вамъ!
   И она считала своихъ свѣтскихъ знакомыхъ изъ стараго столбового дворянства -- съ Собачьей площадки, Зубовскаго бульвара, изъ Кудрина, Арбатскихъ переулковъ, отъ Патріаршихъ прудовъ.
   -- Вотъ Алябьевъ, графъ Оберталь, Реньякъ Владимиръ Павловичъ,-- тѣ воспитаны...
   -- Даже мѣшокъ Реньякъ?
   -- А еще бы: посмотрите, какой онъ, даромъ, что увалень и толстый, всегда свободный, просторный, самого себя не замѣчающій. Вы же все любуетесь собою: такъ ли я говорю? красиво ли я сталъ? замѣчаютъ ли меня? произвожу ли я впечатлѣн.е? Слишкомъ много самовниманія, душечка! А чуть захотите стать свободнымъ, сейчасъ же и трактиръ: распускаетесь, теряете тактъ, фамильярничаете, и то васъ кто-нибудь обидитъ, то вы кого-нибудь обидите... И нервны вы черезчуръ, суетливы, тормошливы. Сколько интонацій вы мѣняете! сколько жестовъ дѣлаете! А ваше лицо? Открытая книга,-- читай, кто хочетъ, и другъ, и врагъ.
   Истукановъ, старательно изобразивъ на огромномъ, изжелта-бѣломъ, жирно-неподвижномъ лицѣ своемъ посильную улыбку,-- онъ въ самомъ дѣлѣ былъ очень доволенъ увидаться съ Алевтиною Андреевною,-- видимо, хотѣлъ, прикладываясь къ рукѣ ея, сказать что-то радостное и задушевное, но вдругъ не то струсилъ, не то застыдился, не то просто потярялъ мысль, и изъ-подъ густыхъ рыжихъ усовъ его густо вылѣзло, словно сквозь толпу протолкалось, лишь вялое и односложное:
   -- Вотъ-съ.
   Странное впечатлѣніе производилъ этотъ человѣкъ. Фамилію свою онъ оправдывалъ въ совершенствѣ. Безукоризненно, даже черезчуръ тщательно -- подъ джентльмена, но не джентльменски -- одѣтый, онъ, все-таки, казался какою-то горою, окутанною въ хорошее дорогое платье. Алевтина Андреевна помнила Истуканова молодымъ, стройнымъ богатыремъ, съ краснощекимъ лицомъ вербнаго голубоглазаго херувима, приклеившаго себѣ, шутки ради, свѣтлые венгерскіе усы. Теперь стояла передъ нею даже не каріатида, но просто ожившая колонна соборная, что ли,-- и всѣ ея краски потухли и поблекли, всѣ очертанія распухли и огрубѣли, всѣ размѣры несуразно расширились, будто въ слоновой болѣзни. Сквозь тщательно и искусно расчесанные, когда-то золотые, теперь песочные, увы, уже не вьющіеся, волосы, свѣтились лысины; щеки, выбритыя въ неумолимую гладь и бѣлизну, имѣли такой застылый видъ, точно прямо подъ кожею лежалъ слой онѣмѣлаго хряща, непроницаемаго для игры мускуловъ. Вѣяло отъ этой громоздкой человѣческой машины разрушеніемъ и усталостью силы, которая смущается, что ее земля едва носитъ. И было въ ней что-то, останавливающее на чужихъ губахъ первый смѣхъ, естественный при зрѣлищѣ ожирѣлаго колосса, а, по второму взгляду, неожиданно вызывающее недоумѣлую жалость. И непріятно было, что изъ-подъ полуопущенныхъ, словно параличныхъ, толстыхъ вѣкъ равнодушно мерцаютъ выцвѣтшіе, оловянные глаза,-- пожалуй, внимательные и смышленные, но не мѣняющіе выраженія ни отъ чего, что въ полѣ взгляда ихъ происходитъ, и, однако,-- какимъ-то таинственнымъ трепетаніемъ свѣта на глубокомъ днѣ своемъ -- выдающіе, что смотрятъ они куда-то гораздо дальше, чѣмъ показываютъ, и видятъ что-то гораздо болѣе интересное, чѣмъ движеніе дѣйствительности, окружающей и всѣми зримой. Такъ созерцаетъ міръ изъ тѣла человѣческаго только большая, запретная, губительная страсть, владыка плоти и духа, и, втайнѣ, единая привязка, ради которой отравленное существо держится за привычку къ жизни. Взглядъ одиночнаго пьяницы передъ запоемъ, морфиномана, опіофага, взрослаго онаниста, отчаявшагося въ борьбѣ со своимъ порокомъ и, въ сознательномъ обреченіи себя на медленное самоубійство половою мечтою, заботящагося лишь объ одномъ: чтобы сладострастное воображеніе работало какъ можно ярче, а бреды его чувствовались осязательными, какъ живая правда.
   Алевтинѣ Андреевнѣ Истукановъ показался просто ужасенъ.
   -- Что онъ? Тяжело боленъ или запоемъ пьетъ?-- мелькнуло въ ея умѣ, и она не успѣла спрятать мысль свою, потому что рыжіе усы великана дрогнули подобіемъ горькой улыбки, а суконный басъ пророкоталъ:
   -- Да-съ... постарѣлъ... Законъ природы... Не въ гору-съ, а подъ гору. Но на васъ время не отражаетъ своего полета. Изволите цвѣсти.
   Истукановъ слегка склонилъ верхнюю часть туловищаи продолжалъ нотами еще ниже и глуше:
   -- Изволите посѣтить Анимаиду Васильевну? Онѣ будутъ счастливы васъ видѣть.
   И когда онъ говоритъ это, та -- загадочная -- созерцающая мечта страстной тайны поплыла со дна глазъ его вверхъ и на мгновеніе помолодила ихъ, заставляя вѣрить, что когда-то они были очень красивы и въ юномъ голубомъ свѣтѣ ихъ, должно быть, хорошо было это лицо -- нынѣ каменное и угасшее, какъ старый вулканъ.
   -- Я именно затѣмъ и потревожила васъ, Василій Александровичъ, чтобы узнать, въ Москвѣ ли Анимаида, и адресъ.
   -- Въ Москвѣ-съ... Квартира ихъ въ двухъ шагахъ отсюда... Петровскія линіи -- изволите знать?... По всей вѣроятности, дома сейчасъ... Впрочемъ, позвольте, я имъ -- по телефону.
   Онъ оживился, засуетился и, вопреки возраженіямъ Алевтины Андреевны, что ей нетрудно и самой заѣхать, прытко побѣжалъ въ телефонную будочку, съ легкостью, совсѣмъ, казалось бы, не свойственною столь грузной громадѣ.
   -- Да,-- сказалъ Ратомскій, поймавъ сострадательный взглядъ Алевтины Андреевны и, въ отвѣтъ ему, знаменательно щуря свои выразительные темно-каріе глаза,-- да, сдалъ таки Василій Александровичъ... Плоховендровато-съ... Мѣшки подъ глазами, одышка. Нельзя сказать, чтобы прочный былъ человѣкъ. Дѣло нефритцемъ пахнетъ. Пожалуй, что уже не безъ бѣлка существуетъ. Теперь, знаете, послѣ кончины государя, оно въ модѣ. Всѣ богатыри заподозрили въ себѣ нефритъ и бѣгаютъ по докторамъ, бѣлка у себя ищутъ.
   -- Такъ что онъ лѣчится, по крайней мѣрѣ?
   -- Ну, вотъ! Когда же лѣчатся подобные первобыты? Они живутъ, покуда тѣло терпитъ, и умираютъ, когда приходитъ смерть. Силищу въ себѣ еще чувствуетъ, ловкость прежнюю сохранилъ... вона, смотрите, какъ попрыгиваетъ... чисто -- ученый слонъ, бѣгущій по бутылкамъ. Убѣдите-ка его, что онъ боленъ.
   -- Нѣтъ, онъ знаетъ,-- съ убѣжденіемъ возразила Бараносова, припоминая дрогнувшіе усы Истуканова, когда ея глаза сказали ему, какъ онъ разрушился.
   Ратомскій равнодушно повелъ черными, капризными, въ лукъ выгнутыми, бровями.
   -- А знаетъ,-- значитъ, жизнь недорога. Либо, того вѣрнѣе, Анимаиду Васильевну недугами своими тревожить не дерзаетъ, чортъ его разберетъ. Вѣдь онъ, въ концѣ концовъ, сфинксъ, статуй, каменная баба, скиѳская загадка. Я за почки его безпокоюсь, а, можетъ быть, у него и почекъто нѣтъ? Здѣсь,-- онъ мотнулъ головою, опредѣляя магазинъ,-- за него очень тревожны. Вѣдь все -- на немъ. Главнаго завѣдующаго только титулярно держатъ -- за старыя заслуги и какъ компаньона на дожитіи, а, на самомъ дѣлѣ, онъ давно уже и не мѣшается ни во что. Настоящая голова всему заведенію -- Василій.
   -- Да, я замѣтила... и трепетъ передъ нимъ какой!
   -- Да... въ домашнемъ обиходѣ -- баба, а держать людей въ кулакѣ, подите-жъ, умѣетъ. Ну, да и самъ -- работникъ же... на рѣдкость! Поищите-ка другого такого вола молотящаго. Онъ теперь только тогда и на человѣка бываетъ похожъ, когда по магазину командуетъ, ѣ оптовиками состязается, либо съ пайщиками ораторствуетъ -- строитъ дальнѣйшіе планы, какъ расширить захватъ. Очень его уважаютъ. Потому что аппетиты -- хоть всю Россію слопать, а онъ изобрѣтателенъ. Мигомъ сообразитъ и укажетъ, съ какого бока вкуснѣе подойти...
   Художникъ засмѣялся.
   -- Помните, кузина Аля, какъ Анимаида, когда мы всѣ были маленькими, однажды намъ житейскій идеалъ свой выразила?
   Алевтина Андреевна тоже улыбнулась.
   -- Какой вы памятливый! Это о слонѣ?
   -- "Когда я выросту большая, я заведу себѣ слона, и онъ будетъ на меня работать"... Вотъ-съ. И была когда-то такая правильная оперетка: "Если женщина рѣшила, то поставитъ на своемъ"... Подчиненные Василія не Истукановымъ, но Идоловымъ зовутъ. Объидолишься, знаете. Въ почкахъ -- бѣлокъ, въ головѣ -- механика этакой всероссійской махины, какъ фирма, въ сердцѣ -- Анимаида Васильевна и выросшія дочери, которымъ онъ говоритъ вы и для которыхъ онъ -- monsieur Истукановъ... Жизнь!
   -- А не пьетъ онъ?
   -- Пьянымъ никто не видалъ, духа виннаго отъ него не слыхалъ, и носъ не красный. Но -- говорятъ. Исчезаетъ онъ временами какъ-то странно,-- больше на этомъ основаніи молва держится. Вѣдь, подобные скромники, зная свою слабость, всегда стараются избыть ее гдѣ-нибудь въ безвѣстности. Вотъ, послѣ Святой, Анимаида Васильевна, по обыкновенію, въ Крымъ укатитъ,-- здѣсь такъ ужъ и готовятся къ тому, что, стало быть, и Василій Александровичъ дней на пять "исчезнетъ".
   Истуканозъ возвратился. Оживленіе уже сползло съ блѣдныхъ громадъ его лица и, съ потухшими глазами, онъ сообщилъ, вялымъ суконнымъ бормотомъ, что, къ сожалѣнію, Анимаиды Васильевны дома нѣтъ и врядъ ли скоро будетъ, такъ какъ, съ часъ тому назадъ, она уѣхала въ Лефортово къ роднымъ своимъ Щербаковымъ.
   -- Тогда -- до завтра. Вы, Василій Александровичъ, сообщите ей, что я была, неправда ли?
   -- Почту первымъ долгомъ. Немедленно, какъ возвратятся. Будьте спокойны.
   -- А сейчасъ вы куда, кузина?-- вступился Ратомскій Алевтина Андреевна взглянула нэ часы, подумала и сказала:
   -- Сейчасъ, откровенно сказать, я нахожу, что время завтракать, но не хочется возвращаться къ тетушкамъ...
   -- Еще бы -- ближній свѣтъ на Дѣвичье-то поле!
   -- Поэтому поѣду на Тверскую къ Филиппову пить кофе и ѣсть пирожки.
   -- Фи, кузина! Гимназистка вы, что ли, или голодная консерваторка?
   -- Вотъ именно изъ гимназіи помню, что было превкусно.
   -- Madame Пороховникова и баронесса Фалькенштейнъ упадутъ въ обморокъ, если имъ доложатъ, что вы стояли у филипповской стойки и кушали съ блюдечка подовый съ вареньемъ.
   -- Это то, положимъ, мнѣ все равно.
   -- А, главное, какой же порядочный желудокъ въ состояніи переваритъ филипповскія начинки? Нѣтъ, я добрый родственникъ и не допущу васъ до такого паденія. Сдѣлайте мнѣ честь,-- позавтракаемъ въ "Славянскомъ Базарѣ"?
   -- А это прилично? Въ мое время московскія дамы не бывали въ ресторанахъ иначе, какъ въ семейной компаніи.
   -- Не трепещите, дикая провинціалка. Это шестьсотъ лѣтъ назадъ было. Умы просвѣтились. Многія дамы завтракаютъ тамъ даже однѣ.
   Алевтина Андреевна улыбнулась глазами.
   -- Да, однѣ... однѣ то, можетъ быть. А вотъ -- какъ съ вами?
   --тПомилуйте! "Монашескимъ извѣстенъ поведеньемъ".
   -- Воображаю! Тетушки Чаевскія уже сообщили мнѣ кое-что.
   -- "Кто въ мірѣ будетъ святъ, коль слушать клеветы"? Василій Александровичъ! Что же ты, братецъ, молчишь? Поддержи гибнующую репутацію!
   Истукановъ шевельнулъ усами, изображая улыбку, и пророкоталъ:
   -- Въ "Славянскій Базаръ" -- ничего... Лучшую публику увидите... ничего...
   Алевтина Андреевна подумала -- захотѣлось видѣть лучшую публику -- и согласилась. Ратомскій убѣжалъ за своимъ пальто. Оставшись наединѣ съ Истукановымъ, Алевтина Андреевна рѣшительно не находила, что сказать ему, да и онъ какъ будто не ждалъ разговора. Молчаніе его было ласковое, но какъ-то тяжело обволакивало оно Бараносову заразою своей мутной, внутрь себя глядящей, скуки -- точно наполняло атмосферу, сгущало ее и давило на темя глухою тяжестью.
   -- Душно у васъ,-- пожаловалась Алевтина Андреевна, чтобы только не молчать.
   Истукановъ вяло объяснилъ:
   -- Шерсть... Сукно.!.. Отъ матеріи пыль такая... тонкая... затхлая... и въ ней сальныя частицы... Впрочемъ, вентиляторы работаютъ...
   Но, вдругъ, громада всколыхнулась, и опять глянули съ нея голубымъ свѣтомъ живые, молодые глаза.
   -- Вы, Алевтина Андреевна, Дину Николаевну... воспитанницу Анимаиды Васильевны... въ какихъ годахъ изволите помнить?
   Алевтина Андреевна смутилась,
   -- То-есть... я не совсѣмъ васъ поним...-- медленно начала было она, но Истукановъ мягко перебилъ съ такою же быстротою, какъ давеча побѣжалъ къ телефону:
   -- Изволили запамятовать? Анимаида Васильевна, по добротѣ своей, даютъ воспитаніе двумъ барышнямъ... сироткамъ... Младшую, Зинаиду Сергѣевну, вы, пожалуй, не могли уже знать. Но касательно Дины Николаевны я предполагалъ, что онѣ вамъ извѣстны.
   Еще бы не знать Дину Алевтинѣ Ардреевнѣ, когда, семнадцать лѣтъ тому назадъ, именно она, съ Клавдіей Мутузовой-старшею, везла черезъ зимнюю Москву въ извощичьей каретѣ полубезчувственную Анимаиду Чернь-Озерову къ акушеркѣ, у которой та, два часа спустя, произвела на свѣтъ эту самую свою -- нынѣ -- "воспитанницу". Бараносова поняла, что ее учатъ, какъ держать себя съ дѣвушками. А Истукановъ говорилъ;
   -- Зинаида Сергѣевна еще въ коротенькихъ платьицахъ ходитъ, такъ называемый подростокъ. Но Дина Николаевна -- можно сказать, въ полномъ смыслѣ слова, невѣста. Увидите, какъ хороша собою. Сомнительно, есть ли другая подобная въ Москвѣ. Гимназію съ золотою медалью кончила, теперь слушаетъ педагогическіе курсы.
   Голосъ его звучалъ гордостью и восторгомъ, вѣки поднялись и глаза сіяли. Алевтинѣ Андреевнѣ было грустно на эту радость, расцвѣтавшую такъ готовно и пышно на такомъ чахломъ и скупомъ корнѣ.
   -- Дина Николаевна,-- произнесла она съ разстановкою. Какъ странно слышать, что зовутъ полнымъ длиннымъ именемъ, кого видѣла въ пеленкахъ... Дина Николаевна... что же? вы, конечно, большіе друзья съ Диной Николаевной?
   Василій Александровичъ мгновенно застлался туманною маскою, точно на гору облако спустилось.
   -- Дина Николаевна прекраснѣйшая дѣвица,-- прогудѣлъ онъ изъ-подъ усовъ, упавшихъ теперь черезъ подобранную нижнюю губу на подбородокъ. Я ея отношеніемъ въ высшей степени доволенъ... и благодаренъ.
   -- Вы такъ и зовете ее Диною Николаевною?
   Рыжіе усы заходили.
   -- Да-съ... Изъ Диночекъ уже вышла... Барышня... Замужъ пора выдавать...
   -- Да... но вы...-- Алевтина Андреевна запнулась,-- во всякомъ случаѣ, вы ее на рукахъ носили.
   Изъ-подъ опущенныхъ толстыхъ вѣкъ блеснулъ и, какъ далекая зарница, погасъ нехорошій, свинцовый огонь. Алевтина Андреевна настаивала:
   -- И она васъ тоже зоветъ -- неужели -- Василіемъ Александровичемъ?
   -- Василіемъ Александровичемъ,-- пророкоталъ суконный басъ, и услыхала въ немъ Алевтина Андреевна: -- слушай, баба ты добрая, я тебя уважаю и радъ тебя видѣть, но разговаривать объ этомъ перестань,-- что есть, то есть, и такъ надо, и не твоего ума тутъ дѣло.
   Помолчалъ и прибавилъ:
   -- Зинаида Сергѣевна -- потому что еще ребенокъ -- съ тою какъ придется... Иной разъ назовешь ее Зиночкой... А она меня -- почти всегда -- дядей Васей... Да... Дядей Васей ласкаетъ... А маленькая -- не умѣла, знаете, Истуканова, фамилію мою выговорить, такъ звала меня, извините, "Стаканъ"... Да, дядя Стаканъ... право!
   И засмѣялся, точно сенъ-бернаръ пробрехалъ.
   Алевтина Андреевна была рада, что -- спѣшный и веселый -- уже бѣжалъ къ ней, помахивая рукою въ толстой красной англійской перчаткѣ, Константинъ Ратомскій. Потому что она уже слышала въ себѣ, что начинаетъ поддаваться своей обычной отзывчивой чувствительности, и носъ ея уже краснѣетъ и пухнетъ отъ слезливаго пощипыванія въ ноздряхъ и глаза влажнѣютъ.
   Василій Александровичъ спустился вмѣстѣ съ ними въ лифтѣ и, лишь у выхода въ вестибюль, простился съ Алевтиною Андреевною, какъ съ принцессою, глубочайшимъ поклономъ.
   Застоявшійся рысакъ крупно взялъ съ мѣста и помчалъ сани, но лихачъ круто осадилъ его и, съ опасностью вывалить сѣдоковъ, чуть не подъ прямымъ угломъ, повернулъ на Кузнецкій мостъ.
   -- Съ ума ты сошелъ? вскрикнулъ Ратомскій. Его таки сильно тряхнуло на ухабѣ.
   Лихачъ безъ извиненій и не оборачиваясь, буркнулъ сквозь зубы:
   -- Власовскій.
   А самъ сидѣлъ на козлахъ, подтянувшись съ бравостью какъ на смотръ, струна струною. На всемъ протяженіи, куда по перекресткамъ Петровки и Неглиннаго проѣзда глазъ хваталъ, шла дикая сумятица людей, коней и саней. Извозчики нахлестывали клячъ своихъ и скакали, кто куда гораздъ, какъ отъ лютой татарской погони, заботясь объ одномъ, чтобы держаться правой руки и освободить, какъ можно шире, середину улицы. Алевтина Андреевна обернулась; въ тылу, храпя и фыркая, перерѣзала Неглинный проѣздъ уносная сѣрая пара кровныхъ рысаковъ, бѣшено мча легкія сани, съ которыхъ недобрымъ травленнымъ волкомъ поглядывалъ довольно плюгавый офицеръ въ сѣромъ полицейскомъ пальто. Алевтина Андреевна успѣла разглядѣть желтое костистое лицо и глаза-гвозди, съ больнымъ, колючимъ взглядомъ.
   -- Полюбуйтесь,-- говорилъ Ратомскій,-- московскій богъ карающій. Боятся его, какъ чорта. И, въ самомъ дѣлѣ, вы видѣли: мечется по городу шайтанъ шайтаномъ. Шестьсотъ верстъ въ день дѣлаетъ. Новая административная система держать обывателя въ хронической паникѣ. Оно, конечно, можетъ быть, и нужно для порядка, однако, достаточно и безобразія.
   Лихачъ усмѣхнулся съ козелъ.
   -- Иной, поди, извозчикъ, сѣдока ссадивъ, и денегъ не успѣлъ получить. Какъ заслышалъ Власовскаго, такъ только бы лошадь всхлыстать: пропадай мой двугривенный! давай, Богъ ноги!... Многіе жулики теперь даже очень пользуются Власовскимъ этимъ, чтобы казаться на шаромыжку. Такъ что сталъ имъ оберъ-полицеймейстеръ замѣсто проходнаго двора.
   Пролетая Никольскимъ проѣздомъ, обогнали фигуру -- странную для центральной московской улицы, въ преддверіи торговыхъ рядовъ, среди сплошного картуза, мѣщанскаго драповаго пальто, чуйки и сапоговъ бутылками. Шествовалъ, важно выступая, будто онъ по скользкому тротуару невидимый полонезъ за собою велъ, маленькаго роста господинчикъ, въ необыкновенной мохнатой и курчавой черкесской буркѣ. На головѣ онъ имѣлъ, однако, не кавказскую папаху, но какое-то удивительное сооруженіе, вродѣ трубы изъ бѣлаго войлока, высокое -- чуть-ли не въ попроста самого господинчика. Прохожіе съ изумленіемъ оглядывались на чудака, а иные даже останавливались, чтобы безцеремонно осмотрѣть, что за гусь лапчатый. По радостнымъ, смѣшливымъ лицамъ судя, сыпались и острыя, пряныя словечки: вѣдь, впереди, въ двухъ шагахъ, кипѣло самое, что ни есть, бойкое мѣсто, сытое гостиннодворское сердцѣ Бѣлокаменной,-- открывалась Никольская, начинался "городъ", гдѣ народъ -- сплошь зубоскалъ, и селезенка у него всегда играетъ.
   -- Ну, кузина,-- весело сказалъ Ратомскій,-- везетъ вамъ: покажу вамъ чудовище.
   И, придержавъ лихача, чтобы тотъ ѣхалъ шагомъ, позвалъ съ саней:
   -- Иво!
   Господинчикъ въ буркѣ оглянулся, показавъ изъ подъ своего удивительнаго колпака совершенно дѣтское личико, съ красненькимъ озябшимъ носикомъ и наивно-стеклянными, голубыми, будто кукольными, глазами. На подбородкѣ и надъ верхней губой существа росло что-то бѣлесое, но назвать это бородою и усами -- волосамъ обидно: совиныхъ птенцовъ въ такомъ пуху по гнѣздамъ обрѣтаютъ. Вдоль сине-розовыхъ щекъ, смѣшавшихъ два румянца -- отъ молодости и отъ холода, висѣли правильными колбасками, тщательно завитые, бѣлокурые локончики.
   -- Иво! Ѣлъ?
   -- Нѣтъ еще,-- прозвенѣлъ съ тротуара нѣжный, высокій и чрезвычайно сладкій теноръ, почти "альтино", какъ это у профессоровъ пѣнія называется.
   -- Здравствуй!
   -- Здравствуй.
   Отвѣчая Ратомскому, чудакъ не распахнулъ бурки, подъ которою скрывалъ зябкія руки, и только склонилъ колпакъ свой какимъ-то особо торжественнымъ движеніемъ головы такъ кланяются всесильному Фта жрецы въ "Аидѣ". На Алевтину Андреевну онъ лишь покосился недружелюбно.
   -- Приходи въ "Славянскій Базаръ". Напитаю.
   -- Не пустятъ.
   -- Нѣтъ, приходи, я распоряжусь.
   -- Хорошо. Только я сперва долженъ въ зельницу къ Феррейну.
   -- То-есть -- въ аптеку?
   -- Въ зельницу.
   -- Ну, какъ тебѣ угодно. Однако, не надуй.
   -- Нѣтъ. Я ощущаю потребность пищи.
   -- То-есть ѣсть хочешь... Такъ -- ждать?
   -- Буду.
   -- Вы извините, что я такъ безцеремонно -- даже не спросилъ васъ, желаете-ли,-- объяснялъ Ратомскій спутницѣ своей, покуда лихачъ подкатывалъ къ подъѣзду "Славянскаго Базара". Но дѣло въ томъ, что не сегодня-завтра вы, все равно, познакомились бы съ Иво: тоже нашъ общій родственникъ,-- мнѣ троюродный братъ, вамъ какой-нибудь племянникъ: баронъ Иванъ Фердинандовичъ Фалькенштейнъ.
   -- Что-о?
   Алевтина Андреевна вскинулась съ живостью, но странная фигура уже затерлась въ муравьиной толпѣ Никольской.
   -- Что-о? Маши Струевой сынъ?
   -- Именно. Хорошо чучело?
   -- Боже мой, какъ летитъ время! У Маши Струевой -- взрослый сынъ!
   -- Да еще въ халдейскомъ колпакѣ и черкесской буркѣ. Прелюбопытный малый. Не раскаетесь, что я его пригласилъ. Такихъ звѣрей вы у себя въ Рюриковѣ еще не видали.
   

V.

   -- Скажите, Костя,-- спрашивала Алевтина Андреевна послѣ того, какъ, совершивъ кругъ поисковъ за свободнымъ столикомъ въ биткомъ набитомъ завтракающею публикою, грандіозномъ залѣ, Ратомскій усадилъ ее на красный бархатный диванчикъ, подъ зеркаломъ и противъ зеркала, и любезный распорядитель принялъ заказъ, ухмыляясь частому тароватому гостю, и засуетились у столика проворные черно-пиджачные, съ бѣлыми салфетками и зелеными фартуками, татары.
   -- Скажите, Костя,-- вотъ, мы встрѣтились въ универсальномъ магазинѣ, и, повидимому, вы имѣете какія-то дѣла съ Истукановымъ. Признаюсь вамъ, это немножко удивило меня. Вы извѣстный крупный художникъ, онъ, хоть и держитъ себя министромъ, но, въ концѣ концовъ, все-таки, только старшій приказчикъ, что между вами общаго?
   Художникъ поигралъ бровями и отвѣчалъ съ небрежностью:
   -- Они тамъ опять дѣло расширяютъ, хотятъ строить павильонъ для мясного рынка, такъ куполъ и пано мнѣ заказываютъ.
   -- Вамъ? Вы будете расписывать павильонъ для мясного рынка?
   Ратомскій засмѣялся.
   -- Не смотрите на меня, какъ на чудовище. У васъ такой широкій испугъ въ глазахъ, точно я человѣка зарѣзалъ. Почему же нѣтъ? Одними снѣгами бѣлыми-пушистыми да морозами-удальцами русскими, дорогая моя Алевтина Андреевна, сытъ не будешь.
   У Ратомскаго въ искусствѣ было два конька: женское тѣло и тайны русскаго сѣвера,-- ледъ, снѣгъ, иней, пурга, буранъ, прозрачность морознаго дня, звѣздность морозной ночи, солнце въ радугахъ, мѣсяцъ съ ушами, сѣдой пологъ пара надъ прорубью, дымныя полыньи, воздушные трепеты, лучи и столбы сполоховъ. Послѣдняя картина, которою Ратомскій заставилъ говорить о себѣ и заработалъ большія деньги, называлась "Гаданье на снѣгу". Изображала она извѣстный малороссійскій обычай: въ "щедрый вечеръ" дивчина ложится нагимъ тѣломъ въ сугробъ, чтобы получить на снѣгу свою "тѣнь"; если на утро ея отпечатокъ останется чистымъ, ей предстоитъ счастливое замужество; если его замететъ метель или затопчутъ зайцы,-- судьба сулитъ ей печальное будущее. Такъ какъ на первомъ планѣ огромной картины Ратомскій бросилъ двѣ рубенсовскія фигуры, одѣтыя только луннымъ свѣтомъ, то "Гаданье на снѣгу" возбудило въ критикѣ великій споръ: какія цѣли преслѣдовалъ художникъ -- этнографическія или порнографическія? Картину ругали такъ сильно, что она съ большимъ денежнымъ успѣхомъ прокатилась по всей Россіи, прежде чѣмъ какой-то румынскій еврей купилъ ее за двадцать тысячъ рублей для своей виллы подъ Яссами.
   Алевтина Андреевна напомнила Ратомскому эту крупную получку. Художникъ пожалъ плечами.
   -- Хватились! "Богатъ я былъ во снѣ"... Изъ этихъ денегъ я, впрочемъ, сдѣлалъ кое-что путное, выстроилъ себѣ мастерскую въ Котковѣ. Знаете,-- "есть на пути село большое" -- тамъ, за Крюковымъ, по петербургскому шоссе? Я теперь скрываюсь туда всякій разъ, когда находитъ на меня охота работать по настоящему.
   -- Вотъ это превосходно, Костя, что вы обзавелись своимъ укромнымъ уголкомъ.
   -- Единственное умное предпріятіе во всей моей жизни. Жаль,-- сидѣть то тамъ мнѣ мало приходится. Волка ноги кормятъ, а нашего брата, мазилку, столица. Безъ трактира аристократическаго -- вродѣ вотъ этого Славянскаго Базара, гдѣ мы съ вами сейчасъ сію маслянистую семгу вкушаемъ,-- и безъ купеческаго первой гильдіи салона, въ нашъ цивилизованный вѣкъ, художнику въ Бѣлокаменной картины не продать и заказовъ не найти. Развѣ -- посредникамъ закабалишься. Такъ это -- все равно, что навязать себѣ камень на шею, да -- въ воду. Намедни -- всего на недѣлю отлучился, удралъ въ Котково свою "Ледяную Царицу" помазать. Возвращаясь,-- ахъ, дьяволъ! уже прозѣвалъ! во-о-тъ какой портретище мимо носа проплылъ. Карасикова Ларисса Дмитріевна -- слыхали, поди, про сію царь-дѣвицу, красоту писанную, милліонщицу окаянную? "Прекрасна, какъ ангелъ небесный, какъ демонъ, коварна и зла"!.. Въ шестисотый разъ замужъ собирается и для шестисотаго жениха портретъ свой заказываетъ. Пріятели, а -- пропустилъ моментъ, и покончила съ Константиномъ Маковскимъ. Пять тысячъ! Жаль. Я бы двѣ взялъ и лучше бы сдѣлалъ. Костя старъ. Куда ему! Французами семидесятыхъ годовъ живетъ. Теперь съ этою манерою только бонбоньерки раскрашивать.
   -- О вашей "Ледяной Царицѣ" уже въ газетахъ замѣтки были, что она на Передвижной выставкѣ явится, и многаго отъ нея ждутъ.
   -- Да, признаться, я и самъ надѣюсь. Это, знаете, изъ сказокъ Андерсена. Помните?
   -- Нѣтъ, къ стыду моему... забыла.
   -- О потерянной Вѣчности. Былъ мальчикъ Кай... ну, конечно, Андерсена я передѣлалъ, приспособилъ,-- нотою выше взялъ... У меня Кай не мальчикъ, но юноша, менестрель съ лютнею... "Молчите, проклятыя струны"!... провансалецъ этакій, поэтъ восторженный. Жажда видѣть неземную красоту "Ледяной Царицы" увлекла его -- съ пламеннаго то юга, отъ апельсиновъ и зеленыхъ ящерицъ -- на дальній-дальный сѣверъ -- туда, дальше моржей и бѣлыхъ медвѣдей, чаекъ и пингвиновъ, за 86-ю параллель... Понимаете? Шестьсотъ верстъ дальше полюса! Не то, что мой другъ, художникъ Борисовъ, а самъ Немировичъ-Данченко тамъ не бывалъ... Ну-съ... да-съ... Ледяная Царица взяла Кая въ плѣнъ -- ау, душа! анаѳема отнынѣ и до вѣка! Освободиться отъ любовныхъ чаръ Кай можетъ только, если одолѣетъ задачу, которую предложила ему фея: надо сложить изъ окружающихъ ледяныхъ громадъ слово "Вѣчность"... Понимаете? Вѣчность! Ту Вѣчность, которой онъ, ради феи, лишился... Дьяволица же насмѣшливая, понимаете -- издѣвается надъ человѣкомъ... Вотъ Кай и думаетъ... Лежитъ и думаетъ... Мерзнетъ... думаетъ... Вѣчность? Что такое Вѣчность? Гдѣ я слышалъ о Вѣчности? Куда она отступила отъ меня? Вѣдь я же зналъ Вѣчность!... Но дыханіе Ледяной Царицы заморозило мозгъ въ черепѣ Кая, оцѣпенило память...
   -- Опять васъ, Костя, критики будутъ декадентомъ бранить,
   -- Это -- пускай. Ужъ такова моя горькая участь. Академики ругаютъ декадентомъ, декаденты попрекаютъ, что академикъ. Эхъ! Каждый академикъ былъ когда-нибудь декадентомъ и каждый декадентъ будетъ когда-нибудь академикомъ. Въ не сбивайте, слушайте, будетъ хорошо... Погодите, сперва, позвольте, положу вамъ икры зернистой: особенная, ей-Богу, только для меня держатъ, по спеціальному заказу.
   И ласково блистая черными огнями въ довольныхъ творческихъ глазахъ, онъ пригнулся къ Алевтинѣ Андреевнѣ черезъ уголъ стола и заговорилъ вполголоса -- таинственно, внушительно, ярко:
   -- Морозъ... ну, просто, чортовъ морозъ... шестьсотъ градусовъ ниже нуля... Сѣверное сіяніе... Иглами вверхъ, иглами внизъ -- все небо дрожитъ застывшими молніями голубыхъ электрическихъ иглъ. Тронъ-льдина мерцаетъ искрами синихъ отраженій. Фея полярной ночи... Злая... ухъ!.. Мантія пушистая -- въ брильянтовой пыли снѣжной вьюги... Царица жъ, понимаете! Ледяная Царица! Чортова Царица! Шестисотая степень царственнаго величества... Прекрасная, безчувственная, жестокая... Мысль большая, сердца никакого... Глазищи съ-ѣ-ѣрые... Вы улыбаетесь?
   -- Да-да... такой вы у насъ южный, яркій, пылкій, а въ мечтѣ у васъ...
   -- Всегда мороженое. Даже и здѣсь послѣ завтрака,-- вотъ увидите,-- непремѣнно мороженаго спрошу.
   -- Ну, Костя! пошелъ кривляться!
   -- Игра природы. Законъ контрастовъ. Именно потому, что южный и пылкій. Потому что истинно поэтическая мечта о холодѣ только на югѣ и возможна. Нигдѣ не умѣютъ готовить мороженное лучше, чѣмъ въ Палермо и Мадритѣ.
   -- И женщины, какъ припомню, всегда вамъ такія нравились... что то среднее между акулою и очковою змѣей.
   -- Ну, положимъ, далеко не всегда такія. Всякія бывали! Я по этой части энциклопедистъ... Вотъ еще на дняхъ познакомился, скажу вамъ...
   -- Нѣтъ, ужъ вы, пожалуйста, о "Ледяной Царицѣ". А то, я знаю, анекдотовъ о дамахъ у васъ -- цѣлая библіотека.
   -- Шестьсотъ томовъ, что было и чего не было. Грѣшенъ!... Слушаю-съ. Такъ вотъ-съ... Фея... Вокругъ -- Вихрь! Такъ всенепремѣнно запишите себѣ въ память черезъ прописную букву: Вихрь!.. Хороводы вьюгъ... пляшутъ мятели... шатаются-мотаются снѣжные смерчи... Полуоблака, полулица... то ли блестка льдинки летучей, то ли глазъ... Бѣлое, стылое,-- дьяволъ ее разберетъ, мертвую пляску мятели бѣшеной,-- вся она покойница и вся въ движеніи, сейчасъ харя, сейчасъ ликъ. Маятникъ раскачался отъ мраморной Діаны до кабацкой рожи опивцы, побѣленнаго морозною смертью. Ни люди, ни звѣри, ни черти, ни статуи,-- Вихрь!.. Заячьи уши, длинные носы, какъ у масленичныхъ арлекиновъ, рукава пьерро, лукавыя морды пушистыхъ песцовъ, вуаль невѣсты, крылья чаекъ и альбатросовъ, тяжеловѣсныя ляжки бѣлыхъ медвѣдей... Шестьсотъ тысячъ тѣней! Понимаете? Закружу всю бурю бѣлаго цвѣта, сколько есть его въ природѣ,-- все мое бѣлое наблюденіе сюда подавай!.. Широко вѣютъ лохматыя бороды... рясы какія-то... чепцы... космы волосъ вѣтеръ превращаетъ въ рои снѣжныхъ мухъ... Вся нежить взметалась! Бумъ-бумъ-бумъ! Надо такъ это написать, чтобы зритель, стоя передъ картиною, слышалъ, что гдѣ-то въ вышинѣ надъ нимъ -- можетъ, за шестьсотъ тысячъ верстъ -- реветъ бубенъ шамана,-- и Океанъ раступился, и Полночь всколебалась, и самъ Великій Тойонъ обезпокоенъ и топаетъ по небу сердитыми, тяжелыми шагами... А Кай лежитъ у ногъ своей феи... лютня обледенѣла... струны лопнули... Стынетъ въ послѣднемъ полуснѣ... Песцы -- вѣдь, нахалъ же звѣрь! неслыханный подлецъ!-- уже сапогъ на немъ обгладываютъ... А Ледяная Царица смотритъ... въ одномъ уголкѣ губъ -- чуть дрожь улыбки... и глазищи у нея съ-ѣ-ѣрые!
   Онъ умолкъ, мигнулъ значительно и уткнулся въ тарелку, ловя вилкою скользко прыгающій грибокъ. Алевтина Андреевна тоже молчала. Замыселъ художника увлекъ ее.
   -- Ужасно вы двойной,-- тихо сказала она наконецъ. Весь -- жизнерадость; веселья, здоровья -- край непочатый; а воображеніемъ вашимъ владѣютъ смерть и ужасъ.
   Ратомскій перебилъ, не слушая:
   -- Для Кая мнѣ племянникъ на модели стоитъ, Сережа Чаевскій, чудо какъ хорошъ мальчишка... А вотъ ледяной феи -- нѣтъ еще у меня... Главное, глаза... Не могу найти... Нѣтъ...
   Онъ заглянулъ въ лицо Бараносовой такъ внезапно, зорко и близко, что та невольно откинулась, вспыхнувъ какъ подъ насильственнымъ поцѣлуемъ.
   -- Нѣтъ... у васъ глаза теплые, каріе, добрые... скучающей лани глаза... Вы не влюблены, часомъ,-- а?
   -- Нѣтъ... Да и не въ кого.
   -- А вообще-то влюбчивы? Я что-то забылъ?
   -- Это ужъ мой секретъ.
   -- Ну, вотъ -- предо мною-то скрываться? Предъ Костею Ратомскимъ? О, провинція! Въ Москвѣ я, по крайней мѣрѣ, при шестистахъ барыняхъ въ конфидентахъ состою.
   -- Съ чѣмъ васъ и поздравляю. Но обо мнѣ исчерпаемъ вопросъ тѣмъ, что мои глаза для Ледяной Царицы не годятся.
   -- Да... мнѣ надо... то-есть,-- чортъ знаетъ, что мнѣ надо! Я даже не увѣренъ: не то я видѣлъ эти глаза... хотя бы во снѣ? Это ничего, коли во снѣ: если что видишь во снѣ, то, значитъ, оно и въ природѣ существуетъ -- и на яву, значитъ, какъ-нибудь и гдѣ-нибудь, видоизмѣненіемъ какимъ-нибудь зыблется... ищи, умѣй догадаться и схватить, на то и художникъ. Или я воображеніемъ сочинилъ такое, чего на свѣтѣ не бываетъ? Ну -- какъ ледъ смотритъ? Вы понимаете меня? Ледъ... идея льда... и -- смотритъ. Да -- не свѣтъ въ немъ играетъ, не солнечный лучъ,-- это что, это легко! внѣшній техническій эффектъ!.. дѣтская игра. Нѣтъ -- а ледъ, самый ледъ, ледъ вообще, существо льда -- угрюмая, плотная, скованная въ недвижность, обморочная вода -- какъ она изнутри себя смотритъ?
   Алевтина Андреевна глядѣла на него со строгимъ участіемъ.
   -- И съ такими планами въ головѣ, вамъ не жаль тратить себя на мясной павильонъ?
   Ратомскій живо возразилъ:
   -- А, нѣтъ, не нападайте. Это тоже чудеснѣйшая работа. Площадь громаднѣйшая, есть гдѣ силѣ разойтись. Коровинъ для Мамонтова изобразилъ пано, какъ поморы китовъ и тюленей пластаютъ, а я потщусь -- на счетъ быка. Всю исторію говядины восписую ти, рабе, начиная отъ мясъ египетскихъ и до современнаго апоѳеоза: идеальные мясники въ идеально бѣлыхъ балахонахъ въ капищѣ идеальной бойни, идеально острыми ножами свѣжуютъ идеально жирнаго вола. Нарочно въ Берлинъ и Парижъ поѣду -- этюды писать. Хорошо бы -- въ Чикаго махнуть, да далеко живутъ благородные янки, слишкомъ большимъ процентомъ расходы на гонораръ лягутъ. Потому что у насъ то въ Россіи скотобойныя совершенства, покуда, не ахти какъ высоко стоятъ: по старинкѣ, какъ въ Перуновы времена... "Свѣженькой кровушки, ахъ, повыточимъ..." "Кому сальца, кому ребрышка, кому правое стегонушко..." Похоже на Славянскаго? а?
   Ратомскій пропѣлъ почти громко. Съ ближнихъ столовъ на него -- кто улыбнулся, кто покосился, а проходившій мимо старикъ -- въ черепаховомъ пэнсне и съ тургеневскою прядью на лбу -- узнавъ знакомый голосъ, благосклонно улыбнулся художнику и, въ знакъ привѣтствія, кругло помахалъ бѣлою узкою рукою.
   -- Вы знаете, кузина, кто это? Дмитрій Васильевичъ Григоровичъ.
   Алевтина Андреевна съ любопытствомъ нашла глазами -- уже за дальнимъ столикомъ -- рѣдкостную, почти музейную фигуру знаменитаго писателя: великолѣпная барская голова, тонкій длинный профиль ославяненнаго галла, живые гасконскіе глаза, безукоризненное серебро сѣдинъ, мягкихъ и и пушистыхъ. Григоровичъ, замѣтивъ, что на него пристально смотритъ дама, тотчасъ же всталъ и послалъ ей изящнѣйшій поклонъ, съ тою старомодною рыцарскою граціей, которой хранителемъ въ эти годы уже едва ли не онъ одинъ оставался. Старикъ добрелъ къ концу XIX вѣка почти отъ самаго начала его, какъ насмѣшливый призракъ красивостей "стараго режима", скептически неся, сквозь тріумфальный шумъ и рыночную толкотню побѣдоноснаго третьяго сословія, манеры, языкъ и нравы французскихъ гувернеровъ-эмигрантовъ: вольтеріанцовъ, съ краснорѣчивѣйшею любовью къ человѣчеству, аристократовъ, съ органическимъ презрѣніемъ къ "мѣщанству" и "черни".
   Алевтина Андреевна смутилась, а Ратомскій злорадствовалъ:
   -- Ага! Было вамъ не разсматривать знаменитость въ упоръ, будто шляпку въ окнѣ магазина.
   -- Странно... Кто же кланяется незнакомымъ дамамъ? Это не принято.
   -- Вѣроятно, при дворѣ Людовика XV было принято. Не спорьте: Дмитрій Васильевичъ лучше знаетъ. И кивните старику полюбезнѣе. А то вѣдь, покуда вы не отвѣтите, онъ такъ и будетъ стоять въ позѣ Сида Кампеадора, предлагающаго къ услугамъ вашимъ мечъ свой. А у него подагра. Вотъ такъ. Инцидентъ исчерпанъ.
   -- Ужъ и задалъ бы вамъ,-- продолжалъ художникъ,-- ужъ и отчиталъ бы васъ Дмитрій Васильевичъ, еслибы слышалъ, какъ презрительно встрѣтили вы мой заказъ мясного павильона. Вѣдь сліяніе искусства съ промышленностью -- мечта, задача, идея, работа всей его жизни. Онъ уже лѣтъ пятьдесятъ только тѣмъ и занимается, что воскрешаетъ и укрѣпляетъ разныя уснувшія и обмершія художества, исчезнувшія и замолкшія ремесла, которыми люди въ старину создавали себѣ радость въ поправку скукѣ и сѣрости своего домашняго бытового обихода. Григоровичъ -- если не отецъ, то дядька русской художественной промышленности. Вотъ -- откроется въ Нижнемъ Новгородѣ всероссійская выставка,-- поѣдемте, кузина? я тамъ тоже работаю кое-что,-- увидите отдѣлъ Дмитрія Васильевича. Воображаю, чего онъ нагромоздитъ... А вонъ -- другой: на ласковую владѣтельную особу похожъ,-- Мамонтовъ, Савва Ивановичъ. Вглядитесь: одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ русскихъ людей. Мы, люди искусства, должны ему заживо памятникъ поставить. Милліонеръ, желѣзнодорожникъ и, кругомъ, артистъ. Оперу держитъ, картины пишетъ, стихи сочиняетъ, бюсты ваяетъ, баритономъ поетъ, Цукки танцы показываетъ, Шаляпина открылъ и на ноги поставилъ, Васнецова въ люди вывелъ, Костѣ Коровину дорогу расчистилъ, теперь съ Врубелемъ возится, какъ мать съ новорожденнымъ... Куда ни двинь его въ искусствѣ, съ какой стороны ни тронь, во всемъ знатокъ и работникъ, да не какъ-нибудь тамъ по диллетантски, но -- en maître! А, при всемъ томъ, знаете, какое художественное дѣло -- его любимое и завѣтное? Гончарная мастерская въ селѣ Абрамцевѣ. Да-съ! Вотъ вамъ и не боги горшки обжигаютъ! Онъ тамъ съ Якунчиковой такихъ чудесъ налѣпилъ, что на всю Россію примѣромъ и подражаніемъ отдадутся. Новое искусство нашли.
   -- Не знаю... Можетъ быть. Вы художникъ, вамъ лучше это чувствовать. Но мнѣ оно немножко профанаціей, меркантильнымъ новаторствомъ кажется.
   -- Да, никакого новаторства! Скорѣе нѣчто отъ старой вѣры. "Въ новизнѣ твоей, государь, старина намъ слышится". Васъ пугаютъ слова -- мясо, рынокъ, магазинъ, приказчикъ. Знаете, напрасно. Міръ ужасно мѣняется. Въ немъ просыпается что-то забытое, древнее, что до сихъ поръ мы наблюдали только въ музеяхъ -- среди загадочныхъ антиковъ Помпеи, либо у витринъ съ художественною промышленностью Возрожденія. Въ античномъ мірѣ все искусство было прикладное. Либо физіологически-прикладное, эстетика пяти внѣшнихъ чувствъ, либо религіозное, то-есть психологически прикладное. Христіанскій міръ вторую половину болѣе или менѣе сохранилъ, а первую отринулъ. Нашъ физіологическій обиходъ чуждъ всякой эстетики, грубъ, скученъ, противенъ. А чтобы заткнуть дыру, которую образовало отреченіе новаго міра отъ обиходной физіологической художественности, мы -- какъ только побѣдоносный спиритуализмъ успѣлъ отдѣлить искусство отъ промышленности, сдѣлали его величайшимъ аристократомъ въ кругу человѣческой соціальности. Оно у насъ -- самодовлѣющее, оно -- и средство, и цѣль, оно -- искусство для искусства, оно, вонъ, теперь, даже оказывается, уже само по себѣ, есть религія. Ну, какъ-же такого важнаго барина усадишь горшки обжигать, либо ложки тачать? И вотъ получилось, знаете, что мадоннъ написаны многія тысячи великолѣпнѣйшихъ, и статуя Свободы въ Нью-Іоркѣ колосса Родосскаго затмила, и миріады отвлеченныхъ идей человѣческихъ отлились въ бронзу, высѣчены въ мраморѣ, отразились красками на полотнѣ и карандашомъ на бумагѣ въ совершенствѣ почти божественномъ, а ложка у человѣка стала -- какъ у дикаря, а печной горшокъ -- безобразнѣе тѣхъ, что профессоръ Самоквасовъ выкапываетъ изъ скиѳскихъ могилъ. Ну, посмотрите по столу. Предъ вами -- дорогая богатая сервировка изъ цѣннаго матеріала. Вотъ -- фарфоръ, вотъ -- хрусталь, вотъ -- серебро. Но вѣдь этотъ стаканъ -- чудовище безъ линіи. Въ немъ только и есть хорошаго, что въ него можно жидкость налить. Всякую жидкость. Онъ только емкость -- и никакой художественной идеи, никакой линіи, никакого характера. А вы видали кубки Бенвенуто Челлини? Либо хрусталь и цвѣтное стекло въ старыхъ нѣмецкихъ замкахъ? Либо, наконецъ, проще,-- почетныя пивныя кружки въ Мюнхенѣ или Нюренбергѣ? Каждая вещь -- полная идея: и того, кто пьетъ, и того, что пьютъ, и того, какъ пить надо, и какое настроеніе оттого придетъ, и какую радостную мысль за собой приведетъ!...
   -- Вы чудакъ, Костя. Я жалѣю, что вы будете свой талантъ на мясной павильонъ размѣнивать, а вы мнѣ возражаете, что въ Нюренбергѣ пивныя кружки хороши.
   -- Я хочу только сказать, что въ эпохи, когда человѣкъ любитъ свое тѣло и уважаетъ его законныя потребности, онъ сокращаетъ аристократическую монополію духовнаго эстетизма и расширяетъ прелесть изящнаго на всю радость своей жизни. Мы несомнѣнно вступаемъ въ такую эпоху. Людямъ дьявольски надоѣло дѣлить свою психологію на высшія стремленія и животные инстинкты. Тѣло объявляетъ себя оклеветаннымъ, беретъ свой реваншъ и требуетъ услугъ и рамокъ той же красоты, которою озаряются творенія духа. Дай мнѣ красивый стаканъ, чтобы пить, дай красивый ножъ, чтобы рѣзать мясо, возврати мнѣ красивые цвѣта и покрой одежды, вспомни, что жилище человѣка -- не только логовище, гдѣ можно стоять, лежать, сидѣть, ходить, но и его "покой"... правда, какое чудесное, выразительное это старое слово "покой"?.. Я увѣренъ, что не пройдетъ и четверти вѣка, какъ искусство и торговая промышленность сольются опять въ ту же неразрывность, какъ въ античномъ Римѣ, какъ во Флоренціи Медичей, какъ при Леонардо да-Винчи, Бенвенуто Челлини, Микель Анджело. Оно уже началось и пошло широко. Я свою карьеру начиналъ въ Парижѣ, работалъ съ импрессіонистами, пленэристами. Французскій художникъ отъ промышленнаго заказа въ конфузъ не приходитъ, нѣтъ. Посмотрите-ка, кѣмъ и какъ въ Парижѣ хотя бы тѣ же универсальные магазины декорированы.
   -- Мадонны и Свободы уходятъ изъ міра, а мясные павильоны утверждаются?
   Художникъ пожалъ плечами.
   -- Мадонны въ человѣчествѣ свое слово сказали, Свободы еще только разѣваютъ ротъ, чтобы сказать. Долженъ быть заполненъ промежутокъ между отжившимъ прошлымъ и не родившимся будущимъ. Обывательской жизни, великимъ буднямъ нашимъ, надоѣло быть скучными, сѣрыми, первобытно утилитарными. Они тоже хотятъ быть красивыми, требуютъ рецептовъ, какъ быть красивыми, ищутъ свою эстетику, и посмотрите-ка: стоило только копнуть поглубже,-- что выползло изъ нихъ красоты! Ювелировъ триста лѣтъ художниками не считали,-- чуть не съ тѣхъ поръ, какъ Бенвенуто Челлини померъ,-- въ мастеровые ихъ записали и ремесленниками числятъ. А теперь -- вы парижскаго Лалика работы видали? О-хо-хо! Изъ ста картинъ Бугеро, Бона или Бенжамена Констана столько красоты и поэзіи не выжать, сколько иная Лапикова подвѣска или колье какое-нибудь даетъ... Вотъ вамъ и "художественная промышленность"! Старый споръ между Аполлономъ Бельведерскимъ и печнымъ горшкомъ принялъ сейчасъ оборотъ весьма новый и непривычный, хотя, по моему, не неожиданный. Аполлонъ остается Аполлономъ, но горшокъ не желаетъ болѣе быть его эстетическимъ антиподомъ, а заявляетъ самымъ рѣшительнымъ образомъ, что, если онъ безобразенъ, то не самъ по себѣ, но лишь потому, что человѣкъ, который имъ пользуется, безобразенъ, и живетъ, извините за выраженіе, свинья свиньей. А пусть только разбудитъ въ себѣ человѣкъ чувство и потребность красоты, расширитъ ея цѣли на всю жизнь свою,-- такъ и въ печномъ горшкѣ найдутся и возможности, и средства, и линіи, и краски, чтобы сдѣлаться красивымъ. То общество, которое создавало Аполлоновъ и Венеръ, печные горшки имѣло красивые. Мы ихъ теперь въ музеи собираемъ и подъ стекломъ держимъ. Не забывайте, что Геркулесъ Фарнезскій -- декоративный мраморъ для публичныхъ бань, а Фарнезскій Быкъ -- такая же группа для ресторана при баняхъ... Но, сколько помню, мы пріѣхали сюда, чтобы питаться, а не для эстетическаго диспута. Прикажите -- вина или квасу? Ну, конечно квасу: здѣсь говоровскій... Къ тому же, если подойдетъ Иво Фалькенштейнъ, онъ, въ качествѣ эстета и декадента, будетъ на каѳедрѣ искусствъ гораздо болѣе кстати, чѣмъ вашъ покорнѣйшій слуга. Краснорѣчивъ, когда въ ударѣ, какъ Цицеронъ. Однако, должно быть, уже не придетъ, чудище дикое!
   -- Такъ застѣнчивъ?
   -- Казалось бы, чѣмъ-чѣмъ другимъ, а этимъ порокомъ мы не грѣшны. Видѣли, какимъ халдеемъ по Москвѣ скитается. Для подобнаго каприза надо несмутимую дерзость имѣть. Но въ женскомъ обществѣ, дѣйствительно, совѣстъ, либо наглости говоритъ. Просто напустилъ на себя блажь. Увѣряетъ, будто женщины ему органически ненавистны...
   -- Ну, застѣнчивъ! Въ этомъ возрастѣ -- всегда такъ, Мальчикъ же еще... Я думаю -- скорѣе наоборотъ...
   По губамъ Ратомскаго скользнула двусмысленная улыбка.
   -- Ужъ на эту тему вы съ нимъ самимъ поговорите... Тутъ сложно... Я судить не берусь, а сплетничать не хочу.
   И онъ повернулъ разговоръ опять къ своему мясному павильону.
   -- А смѣшные они, Истукановъ съ братіей! Вообразите: ихъ серьезно смущаетъ, что въ Москвѣ вегетеріанство развивается. Василій Александровъ мнѣ сегодня битый часъ Толстого ругалъ. Это, говоритъ, все изъ Ясной Поляны пошла такая совѣсть -- на воздержаніе, чтобы мяса не ѣсть,-- будто трупы... Такъ ужъ вы, говоритъ, Константинъ Владимировичъ, постарайтесь съ своей стороны, уважьте намъ, чтобы покупатель въ нашемъ павильонѣ ни секунды не чувствовалъ себя ни трупоѣдомъ, ни кровопійцею, но, напротивъ, входилъ бы въ аппетитъ... Деньги обѣщаютъ чудесныя... Поклялся написать имъ такое, что всякій, кто ни взглянетъ, вмѣсто пяти фунтовъ, десять спроситъ, да не отъ реберъ или тамъ презрѣнный край какой-нибудь, но филейную вырѣзку по восьми гривенъ фунтъ... Конечно, вы въ концѣ-то концовъ, правы: строго говоря, все-таки, вывѣска... Опять смѣетесь?
   -- Ай-ай-ай! А кто въ прошломъ году въ Ясную Поляну гостить ѣздилъ? кто съ Толстого портретъ писалъ?
   -- "Онъ далеко, онъ не узнаетъ?"
   -- А если узнаетъ?
   -- Тогда анаѳема мнѣ и въ Ясной Полянѣ, и въ Долгохамовническомъ переулкѣ. Но -- быть по сему! Въ концѣ концовъ -- что мнѣ Толстой? Всякій творецъ самъ себѣ Толстой. Я на него сердитъ... Онъ великій писатель, но онъ мой органическій врагъ. Долой Толстого! Онъ отрицаетъ искусство. Я отрицаю его. Я художникъ. Значитъ, моя сила не въ томъ, что, а въ томъ, какъ. Я могу явиться великимъ художникомъ, независимо отъ того, напишу ли я геніальный портретъ Толстого или просто кусокъ говядины. А онъ отрицаетъ искусство -- и самъ себѣ не вѣритъ. Отрицаетъ искусство, а позируетъ для портретовъ и бюстовъ чаще, чѣмъ Ларисса Карасикова... Да не смѣйтесь же, въ самомъ дѣлѣ! Я, наконецъ, разсержусь.
   -- Вы, Костя, нисколько не измѣнились смолоду. Все также слова бѣгутъ и мысли прыгаютъ.
   -- Вы находите? Это превосходно. Значитъ, еще молодъ. Впрочемъ, это я и самъ чувствую, что языка мнѣ лѣтъ на шестьсотъ хватитъ. Вотъ ликъ... ахъ, ликъ!
   Онъ съ комическимъ ужасомъ уставился на себя въ зеркало. Алевтина Андреевна качала головою.
   -- И кокетство прежнее!
   Но Ратомскій, съ увѣренностью избалованнаго красавца, привыкшаго не бояться своихъ изъяновъ, показывалъ.
   -- Какое тамъ кокетство, кузина! Сѣкутся мои кудри, сѣкутся мои черны. На вискахъ -- сѣдинки, вокругъ глазъ морщинки, скулы -- желтыя, кожа -- вродѣ заношенной лайковой перчатки.
   -- Вы, если не себя, то хоть меня пожалѣйте: вѣдь я на пять лѣтъ старше васъ.
   -- А выглядите на пять лѣтъ моложе. Вы родились на свѣтъ въ счастливую полосу. Выпадаютъ удачныя поколѣнія женщинъ, которыя дьявольски упорно умѣютъ не старѣться. А сказать ли вамъ странный, но искренній, секретъ моего сердца? Мнѣ всегда истинно нравились только женщины старше меня -- вотъ, напримѣръ, въ такой разницѣ лѣтъ, какъ съ вами.
   -- Ой-ой, Костя! Начинается! Обойдемся безъ примѣровъ.
   -- Но, къ сожалѣнію, я то уже становлюсь старъ, чтобы нравиться женщинамъ, какъ вы. Иво Фалькенштейнъ для васъ гораздо опаснѣе меня. Я ревновалъ бы, если бы не былъ увѣренъ, что онъ по другой части... Теперь, въ случаѣ, если влюбитесь, буду только мефистофельски смѣяться.
   -- Чувствую какую-то соль, но простите: мало образована, не понимаю.
   -- И не надо. А въ меня, знаете, наоборотъ, начинаютъ влюбляться молодые уроды. Это ужасный признакъ. Это значитъ, что настоящая женщина тебя, какъ кандидата въ герои романа, уже похерила и записала въ лабетъ. А любопытенъ ты остаешься только тѣмъ, кого боги обрекли смотрѣть на мірѣ исключительно съ возвышенныхъ точекъ зрѣнія: талантъ... идея... мораль... творчество... красота... Брр! Того гляди, въ маститыхъ очутишься... "Оглянуться не успѣла,-- юбилей катитъ въ глаза!" И, сколько ни топчется вокругъ меня юнаго, pardon, мордоплюя, всѣ онѣ -- преидейныя и всѣ клянутся божествомъ "красоты". Вы замѣчали, что въ Россіи идею красоты воспѣваютъ и о торжествѣ ея въ человѣчествѣ очень безпокоятся по преимуществу тѣ особи женскаго пола, коимъ коварная природа отпустила не столь физіономію, сколь оскорбленіе личности?
   -- Благодарю васъ: я сама очень интересуюсь эстетическими вопросами.
   -- Да? Не вѣрю. Вы слишкомъ прилично одѣты и прическа у васъ человѣческая. Вы, можетъ быть, скажете, что вы и Рескина читали?
   -- Конечно, читала.
   -- Этимъ Рёскинымъ мнѣ вотъ уже года два въ уши жужжатъ. Пожалуй, дожужжатся до того, что я разсержусь и даже что-нибудь прочту. А то вотъ еще новую радость открыли: Нитчше... Нитчше...-- Какъ? Что?-- Нитчше!-- Будьте здоровы!-- Покорнѣйше васъ благодарю... Ну, что хорошаго можетъ сказать мнѣ господинъ, у котораго вмѣсто фамиліи,-- котъ чихаетъ? Вы качаете головою? Несогласны?
   -- Да вѣдь вы не читали?
   -- Помилуйте! Если я и мнѣ подобные станемъ читать, то что же развивающимъ насъ мордоплюйчикамъ останется дѣлать? Потеряютъ смыслъ и назначеніе въ природѣ. Нѣтъ, я, какъ скворецъ, что интересно, на слухъ ловлю, а библіотека у меня -- "Новости Дня", "Московскій Листокъ" и прейсъ-курантъ въ ресторанѣ.
   -- Притворяетесь, Костя. А цитаты ваши вѣчныя откуда берутся?
   -- Съ актерами пьянствую. Вѣдь это сословіе своими словами умѣетъ только о водкѣ разговаривать. А то все изъ ролей. На стихи же я еще въ гимназіи былъ памятливъ, какъ сама Мнемозина.
   -- Андерсена то не отъ актеровъ же взяли?
   Ратомскій лукаво сощурилъ глаза.
   -- А ну,-- отгадайте, гдѣ?
   -- Какъ же мнѣ знать?
   -- Хористка у "Яра" разсказала.
   -- Богъ знаетъ что!
   -- Извините!.. Убирай, Гассанъ, не спи.
   -- Съ бѣднымъ Ницше,-- начала Алевтина Андреевна,-- мнѣ сегодня рѣшительно не везетъ, часъ тому назадъ выразила ему глубочайшее презрѣніе Лидія Мутузова, теперь вы.
   -- А? Вы нашли Лидію Мутузову? Что она? Шестьсотъ лѣтъ не видались... Я съ нея когда-то одинъ изъ первыхъ моихъ портретовъ писалъ. Для Іоськи Мауэрштейна... покойника... Триста цѣлковыхъ, царство ему небесное, вѣчный покой. Родные потомъ куда-то въ Австрію продали... свинство, собственно говоря. Лидія Мутузова... Да, да, помню. Почти нѣтъ красокъ и -- вся -- линія... Дѣвица была -- ой-ой-ой... Обѣщала шестьсотъ тысячъ головъ свернуть, не считая Іоськиной, что же -- свернула или ей свернули?
   Алевтина Андреевна расказала, по возможности смягчая. Ратомскій слушалъ, равнодушно очищая свою тарелку.
   -- Гм... Вы дайте мнѣ ея адресъ... Это надо какъ-нибудь поправить. У меня вѣдь театральныхъ знакомствъ -- яко песку морского... Кузина, попробуйте, пожалуйста: эти огромные красные -- не крокодилы нильскіе, но только раки, приготовленные â la bordelaise. Спеціальность дома. Подобныхъ нигдѣ не найдете. Развѣ на лунѣ еще остались... Да. И въ нѣкоторыхъ театрахъ я, смѣю сказать, человѣкъ съ вліяніемъ, ибо нужный. Старая то декоративная традиція падаетъ, условность публикѣ осточертѣла, толпа вкусъ обрѣла и настоящаго художника требуетъ. Васъ, можетъ быть, тоже и это коробитъ, что я отъ декоративныхъ заказовъ не бѣгаю? Писалъ-съ. Казеннымъ театрамъ -- балетъ и оперу, опереткѣ -- феерію...
   -- Радостнаго мало, но, все же, не мясной павильонъ!
   -- Вотъ дался ей мясной павильонъ! А сказать ли вамъ, кузиночка, что за павильономъ этимъ я гонялся, съ позволенія вашего сказать, какъ борзой песъ за куцымъ зайцемъ,-- я, все-таки, персона въ нѣкоторомъ родѣ, академикъ, общникъ передвижниковъ! И состязались со мною тузы тузѣйшіе, козыри козырнѣйшіе, такъ что, если павильонъ остался за мною, то отнюдь не во вниманіе къ блистательнымъ талантамъ и славѣ моей, но просто по родству и свойству, то-есть по протекціи Василія Александровича Истуканова. Вы вѣдь слышали уже, конечно, отъ тетушекъ, что мы съ Василіемъ Александровичемъ немножко свояки, хотя и,-- ужъ на томъ не взыщите,-- съ лѣвой стороны?
   Алевтина Андреевна смѣшалась.
   -- Нѣтъ, подобныхъ тайнъ вашихъ тетушки мнѣ не сообщали.
   -- О? Изумительно! Какъ это онѣ воздержались?
   -- Вы забываете, что имена Василія Александравича Истуканова и Анимаиды Васильевны Чернь-Озеровой въ домѣ тетушекъ запретны.
   -- Да, вотъ -- развѣ, что внутренняя цензура весталокъ... А то -- какія тайны? Вся Москва знаетъ. Секретъ Полишинеля! Истукановъ живетъ въ гражданскомъ бракѣ съ Анимаидою Васильевною Чернь-Озеровою, а моя гражданская супруга -- Анна Васильевна, по мужу Зарайская, ея родная сестра.
   Алевтина Андреевна даже вилку и ножъ положила и тарелку отодвинула -- и уставила на художника глаза, округленные изумленіемъ:
   -- Аня?
   Ратомскій качнулъ шапкою волосъ: что же, молъ, удивительнаго? вонъ я какой молодецъ!
   -- Я же говорилъ вамъ, что люблю женщинъ вашего поколѣнія -- старше меня.
   -- Ну, Костя, ошеломили вы меня... Аня -- съ вами? Аня покинула мужа?
   -- Нѣтъ, этотъ почтенный скотъ догадался умереть. А то она и по сейчасъ бы съ нимъ мучилась. Изъ породы Татьянъ, вѣдь: я другому отдана и буду вѣкъ ему вѣрна. Еще цѣлый годъ по смерти эѳіопа своего трауръ носила...
   -- Давно вы сошлись?
   -- Второй годъ.
   -- Послушайте, Костя: если Аня вдова, свободна, то зачѣмъ вы остаетесь въ гражданскомъ бракѣ? Вѣдь это же въ нашемъ обществѣ -- ужасъ!
   -- Нѣтъ, ничего,-- воркнулъ художникъ сквозь зубы. Обтерпѣлись. Больно ужъ много насъ, гражданскихъ, становится -- и народъ все не маленькій. Писатели, художники, адвокаты, доктора... всѣ свободныя профессіи... да -- чего тамъ! подымайте выше: въ бюрократическія сферы проникло -- губернаторовъ нѣсколькихъ могу насчитать, даже министръ одинъ... Привыкаютъ по маленьку. Очень ужъ неразрывный Исаія всѣмъ и повсемѣстно насолилъ. Впрочемъ, извините: я забылъ, что говорю съ женщиною замужнею и счастливою.
   Алевтину Андреевну обдало жаромъ. Она почувствовала, что не только уши, шея, грудь ея подъ платьемъ краснѣютъ. А художникъ продолжалъ:
   -- Обвѣнчаться, какъ "всѣ порядочные люди", милая моя кузина, недолго, но развѣнчиваться то ужъ очень бываетъ глупо, да, по большей части, и совсѣмъ непорядочно.
   Алевтина Андреевна угрюмо молчала.
   -- Впрочемъ,-- оговорился Ратомскій, наливая вино въ стаканъ,-- впрочемъ, въ союзѣ нашемъ противъ законнаго брака всегда возстаетъ непоколебимо только одна сторона, и это -- не я, но Аня.
   -- Странно... почему?
   -- А почему Анимаида Васильевна съ Истукановымъ восемнадцать лѣтъ прожила, а замужъ за него не пошла, велитъ ему на отдѣльной квартирѣ жить, и дочерей своихъ воспитанницами именуетъ?
   -- Я очень люблю Анимаиду, но она для меня не авторитетъ. Всегда была -- демонъ гордости. Каменный характеръ и неумолимая душа. Если она составила планъ и рѣшила, что вотъ это будетъ такъ, а то иначе, то дѣло кончено. Хоть землетрясеніе,-- она шага не отступитъ, и, если на глазахъ ея будетъ умирать любимый ребенокъ, она бровью не шевельнетъ. Притомъ -- вы, вѣроятно, знакомы съ ея воззрѣніями на бракъ... сумбуръ непроходимой надменности!
   -- Ну, это двадцать лѣтъ назадъ казалось сумбуромъ и было невидаль, а теперь феминистками -- хоть прудъ пруди. Но я согласенъ, что Анимаида Васильевна -- изъ первыхъ ласточекъ... предтеча!
   -- Неужели она имѣетъ вліяніе на сестру? Аня была такая тихая, мягкая, ровная, робкая...
   Художникъ тряхнулъ вихрами.
   -- И такая упрямая. Нѣтъ, у нея другое. Увѣрила себя, будто она больна неизлѣчимо, что ей недолго жить, и прочія глупости. Это, положимъ, правда, что здоровьишко у нея -- дрянь... Анимаида себя связывать не желаетъ, а эта -- меня. Ты, говоритъ, молодой, талантливый, какъ можно, чтобы на твою шею больная жена жерновомъ повисла? И вообще всякую такую канитель. Откровенно говоря, не понимаю логики: почему здоровья, котораго достаетъ -- извините -- для любовницы, не довольно для жены?
   Алевтина Андреевна смотрѣла на него испытующе.
   -- А вы пробовали настаивать?
   Ратомскій смѣшливо покрутилъ губами.
   -- Сказать -- не соврать, не очень.
   -- То-то.
   -- Алевтина Андреевна! кузина! голубушка! Не требуйте отъ человѣка больше, чѣмъ онъ въ состояніи дать. Я малый искренній. Вѣнецъ на главу свою возлагать, Исаію слушать, семейный очагъ воздвигать -- для меня все равно, что въ Сибирь на поселеніе. Но -- проштрафился: влюбился въ порядочную женщину, сошелся съ нею, ославились мы,-- ну, быть по сему, признаю себя виновнымъ и вручаю свой жребій ея суду праведному. Очагъ, такъ очагъ. Исаія, такъ Исаія. Ликуй въ мою голову, волкъ тебя съѣшь. Сахару въ томъ никакого не вижу, но обязанности постигъ и готовности выражалъ неоднократно. Прикажетъ Анна Васильевна,-- хоть сейчасъ подъ вѣнецъ. Но если ей самой не угодно пользоваться своимъ правомъ, то съ какой же стати я то буду непремѣнно проситься на цѣпь? Холостая воля-волюшка -- штука хорошая-съ. Вы найдите-ка мужчину, который, потерявъ, по ней не тосковалъ бы.
   -- Ужъ и помахиваете вы, говорятъ, своей волей-волюшкой!
   -- Тетушки говорятъ?
   -- Тетушки говорятъ.
   -- Такъ онѣ, поди, что-нибудь изъ археологіи. Шестьсотъ лѣтъ тому назадъ... Подобно исторіи мидянъ, то-есть темно и баснословно... Слушайте: кушать филе a la financière и оставлять въ пренебреженіи пѣтушьи гребешки, это варварство, даже дикаркѣ изъ Рюрикова не простительное.
   -- Ахъ, дерзкій! Извините: больше не буду. Ѣмъ. По моему, гадость, но слушаю-съ, ѣмъ.
   -- А я пью за ваше здоровье. Такъ -- что же тетушки говорятъ?
   -- Много... Княгиню Латвину поминаютъ... Потомъ...
   Но художникъ откинулся на спинку стула.
   -- О-ля-ля! Княгиню Настю? Однако! Еслибы не въ ресторанѣ, даже свистнулъ бы на счастье. Ихними бы устами, да медъ пить. Семь милліоновъ, кузина! Семь милліоновъ! А женщина-то! А умница-то! А характеръ-то... ухъ! Жрица наслажденій!
   -- Слѣдовательно, нѣтъ дыма безъ огня?
   -- Увы! ни огня, ни дыма... Фантазіи тетушекъ, во мнѣніи которыхъ я самый обольстительный мужчина въ подлунномъ мірѣ, и нѣтъ такой королевы Ренцеваны, чтобы, узрѣвъ меня, не обомлѣла отъ любви. Нѣтъ, мой другъ,-- гдѣ намъ, дуракамъ, чай пить! "Были тамъ послы, софисты, и архонты, и артисты"... Для обыкновеннаго же смертнаго мѣсто сіе свято есть и входить въ него нашему брату предписывается, такъ сказать, съ главою покровенной.
   -- Но вы много работаете на эту купеческую княгиню?
   -- Не оставляетъ своими милостями, заказываетъ. Только и выжига же! Что другимъ пишу за двѣ тысячи монетъ, то ей за пятьсотъ цѣлковыхъ. Урожденная купеческая дочь Хромова -- считать умѣетъ -- не продорожитъ!
   Онъ засмѣялся.
   -- Анна Васильевна тоже какихъ-то сплетенъ наслушалась, ревнуетъ меня къ ней. А, впрочемъ, къ кому она меня не ревнуетъ? Къ вакханкѣ на картинѣ, къ планетѣ Венерѣ въ небѣ, къ Лаурѣ у клавесина въ стихахъ и къ горничной Лушѣ въ собственной квартирѣ. Вы думаете, я рѣшусь разсказать ей, что мы съ вами завтракали вотъ этакъ вдвоемъ въ Славянскомъ Базарѣ? Никогда!.. Ну, чѣмъ я укусилъ васъ? ну что? Вы ужасная провинціалка, кузина: что ни скажи вамъ, краснѣете, какъ институтка семнадцати лѣтъ.
   Алевтина Андреевна, дѣйствительно, вспыхнула сердитымъ румянцомъ.
   -- Вы должны были предупредить меня,-- сказала она, съ нервностью оправляя шляпу. Это неловко. Я совсѣмъ не хочу причинять Анѣ страданіе и наживать въ ней врага. Еслибы я знала, что выйдетъ какая-то тайна, ни за что не поѣхала бы...
   -- Какъ можно, кузина? за кого вы меня принимаете? Какія тайны? Я только прошу васъ помнить на всякій случай, что мы завтракали не вдвоемъ, но втроемъ. Я собственно, отчасти въ этомъ расчетѣ и пригласилъ Иво Фалькенштейна.
   -- Но вашъ Иво не пришелъ.
   -- Напротивъ: вонъ онъ, слѣпой совенокъ, мычется подъ аркою, какъ душа изъ чистилища -- то ли ей въ рай, то ли въ адъ. Гассанъ! Подите -- возьмите за руку вонъ того господина и приведите его къ намъ -- вонъ того, который шутомъ гороховымъ одѣтъ и въ бархатныхъ шароварахъ...
   

VI.

   Подъ сѣрымъ небомъ, по желтой глинѣ, залившей булыжную мостовую, не столько спускался, сколько валился къ свинцовой Острѣ бѣлый конь апокалипсическій, толкаемый внизъ удивительнымъ экипажемъ, который въ Дуботолковѣ почему-то называютъ "легковымъ фаэтономъ". Въ гору это сооруженіе не беретъ никакая живая сила, за то подъ гору оно стремительно необыкновенно, такъ какъ, напирая своею нелѣпою тяжестью, приводитъ въ паническій страхъ и заставляетъ бѣжать, изъ чувства самосохраненія, даже самую лѣнивую и норовистую лошадь.
   Молодой господинъ, который влекся фаэтономъ на панъ или пропалъ -- либо къ парому, либо къ погибели, былъ конечно, пріѣзжій и нездѣшній. Дуботолковцы почитаютъ величайшимъ неприличіемъ ѣздить на легковыхъ, такъ что совершенно неизвѣстно, зачѣмъ они въ Дуботолковѣ существуютъ и чѣмъ кормятся,-- однако, ихъ въ городѣ штукъ тридцать. Репутація у этихъ профессіоналовъ непохвальная. Когда дуботолковскій городской голова, Матвѣй Петровичъ Кореневъ, старецъ, прославленный добродушіемъ, безграмотствомъ и столь твердою мѣстною усидчивостью, что за семьдесятъ два года своей почтенной жизни не полюбопытствовалъ побывать куда-либо изъ Дуботолкова дальше Теплой Слободы,-- когда патріархъ этотъ услыхалъ однажды, что въ Петербургѣ больше тридцати тысячъ извощиковъ, онъ всплеснулъ руками и воскликнулъ:
   -- Какъ же тамъ, стало быть, люди по улицамъ ходятъ? Эфто стало быть, на каждомъ углу середь бѣла дня грабежъ?
   Грабитель, возсѣдавшій на козлахъ фаэтона, былъ ни живъ, ни мертвъ. Роста онъ имѣлъ аршинъ три четверти и, при соотвѣтственномъ богатырствѣ, питалъ прочную и опытную увѣренность, что не спустить ему громыхающаго, будто ругающагося, ковчега къ перевозу, не побывавъ предварительно въ придорожной канавѣ. Сѣдокъ раздѣлялъ эти ожиданія совершенно. Онъ то и дѣло выставлялъ изъ-за "фартука" тревожное лицо подъ бурою дорожною шапочкою изъ суконныхъ лоскутовъ и предлагалъ баритономъ, мужественнымъ по природѣ, но трепетнымъ по обстоятельствамъ:
   -- Слушай, я лучше слѣзу и пѣшкомъ пойду... а?
   Грабитель дергалъ носомъ и скептически возражалъ:
   -- Что жъ пѣшкомъ? На васъ сапоги хорошіе.
   -- Такъ ты бы съ козелъ сошелъ и лошадь въ поводу повелъ... а?
   -- Что жъ въ поводу? Ежели она, бѣсъ, разскочится, одна возможность тормозить каменьемъ.
   -- Вонъ -- пильщиковъ обгоняемъ. Попроси, чтобы тормозили... а?
   -- Что жъ попроси? Гора -- глина... кабы каменье.
   -- Камня изъ мостовой наломать можно.
   -- Что жъ изъ мостовой? Покуда ломать, мы подъ горой будемъ.
   Богъ милостивъ къ младенцамъ своимъ: вопреки всѣмъ вѣроятіямъ, "конь блѣдъ" сверзился къ парому безъ членовредительства для везомыхъ и для себя самаго, и даже въ фаэтонѣ потерпѣла ущербъ только оглобля, потертая о бревенчатый заплотъ берегового спуска.
   -- Экая, паря!-- встрѣтилъ грабителя, качая головою въ высокой кучерской шапкѣ, скуластый въ сѣдыхъ кудряхъ и бородищѣ, какъ Саваоѳа пишутъ, паромщикъ. Мотало жъ тебя съ съ полугоры то... Крестись, что въ Остру не въѣхалъ.
   Грабитель былъ въ лицѣ индѣ желтъ, какъ вохра, индѣ зеленъ, какъ трава, но остался вѣренъ своей философіи.
   -- Что жъ въ Остру? Другіе въѣзжали. Нешто это спускъ?
   -- Какого барина везешь?
   -- Съ гостинницы... Московскій...
   -- Въ Тамерники порядилъ?
   -- Не... къ вамъ на слободу... Постелькина спрашиваетъ...
   -- О? А Тихонъ Гордѣичъ къ городу. Давеча по понтону прошелъ. Не въ примѣть, чтобы назадъ былъ.
   Молодой господинъ откинулъ "фартукъ".
   -- Что вы говорите? Я не застану Тихона Гордѣевича дома?
   Паромщикъ посмотрѣлъ: очки у барина модные, безъ оглобель къ ушамъ, и толсто золотые, усы офицерскіе, глаженые, пальто дорогое, мохнатое,-- снялъ шапку.
   -- Не извольте безпокоиться. Принять вашу милость есть кому. Варвара Гордѣевна... Софья Леверьянна... Господи!.. А Тихонъ Гордѣичъ не въ долгую отлучку ушелъ: поди, опять пустырь изслѣдуетъ. Изволили проѣзжать пустыремъ то? За городомъ на въѣздѣ. Продать его управа рѣшила, да покупателей нѣтъ.
   Полуторааршинный грабитель, тѣмъ временемъ, съ двумя подручными при паромщикѣ мальцами, налаживалъ сходню для экипажа.
   -- Что жъ продать?-- откликнулся онъ.-- Кому надо? Землишка пустяковая. Только что поле широко и городъ ужъ больно дешево отдаетъ. А то даже удивительно, на что Постелькинъ льстится. Прежде тамъ выгонъ былъ, городское стадо паслось, а вотъ пятый годъ, перевели, теперь подъ гору, къ Острѣ, на отмели гоняютъ.
   -- Это вѣрно,-- подтвердилъ паромщикъ,-- на горѣ произрастаніе слабое... одинъ бурьянъ...
   Но духъ противорѣчія, одержащій извощика, не укротился согласіемъ и, мгновенно перемѣнивъ фронтъ, перебѣжалъ на другую сторону.
   -- Что жъ бурьянъ? Постелькину земля нужна -- не хлѣбъ сѣять... Держитесь крѣпче, ваше благородіе... А-а-а! Н-но, лѣшій, н-но, каторжный, голубенокъ, чортъ, душечка, н-но...
   Меринъ страшно затопалъ по доскамъ. Колеса зарокотали, будто Илья пророкъ по небу прокатилъ. Фаэтонъ ухнулъ, паромъ хватилъ воды, тряхнуло, проѣзжій укусилъ языкъ, но уже былъ, какъ въ люлькѣ, чуть качаемый на спинѣ темно блестящей, въ чешуйчатыхъ разводахъ, Остры. Дѣдъ сталъ къ рулевому веслу, подручные завертѣли колесо.
   -- Совершенно правильно, что ни поле, ни огородъ,-- натужно говорилъ дѣдъ, напрягая голосъ по мѣрѣ того, какъ налегалъ на весло.-- Ни на что негодная Палестина. Развѣ, что кошатное заведеніе на немъ выстроить, чтобы шкуры драть.
   -- Что жъ кошатное? Намедни я земскаго начальника, господина Беневоленскаго, въ Оторопку возилъ. Тоже и онъ о пустырѣ очень сокрушается, что пропадаетъ даромъ. Тутъ бы, говоритъ, конюшни выстроить, бѣговую дорожку окружить, да лошадей въ Москву и Питеръ на бѣга выѣзжать.
   -- Много смыслить твой Беневоленскій!
   -- Что жъ смыслитъ? Я къ тому, что знакомы они съ Тихономъ-то. Можетъ, сбиваетъ его.
   -- Куда? Конское дѣло изстари за Острою, на низинахъ. Гдѣ это видано, чтобы лошадятникъ уходилъ отъ рѣки и подножныхъ кормовъ на гору? Да и не съ Тихоновыми капиталами конскіе заводы начинать, что теперь Постелькины шибко поправились, это -- не спорю, чисто жить стали. Однако, большихъ тысячей за ними нѣтъ.
   -- Что жъ нѣтъ? Будутъ.
   -- Это -- когда имъ мильонъ то отсудятъ? Слыхали мы бабкинъ сонъ.
   Красноватое и довольно поношенное, съ типическимъ дворянскимъ кадыкомъ, лицо молодого проѣзжаго, со вниманіемъ слушавшаго эту бесѣду, оставалось невозмутимо, но голубые глаза смѣялись подъ золотымъ пэнсне.
   -- Вы, господинъ, не изъ начальства будете?-- любопытствовалъ возница, покуда "конь блѣдъ" волокъ колесницу и всадниковъ ея медлительнымъ шагомъ по хлюпающимъ и чмокающимъ грязямъ Успенской улицы подъ первыми каплями лѣниваго мелкаго дождя.
   -- Нѣтъ. Я присяжный повѣренный.
   -- Чиновникъ?
   -- Присяжный повѣренный. Адвокатъ.
   Извощикъ стегнулъ лошадь, огибая Поповъ Сапогъ, привѣтно булькающій подъ косою дождевою поркою и, по долгомъ размышленіи, рѣшилъ:
   -- Что жъ? Всякій промышляетъ свой хлѣбъ, какъ могитъ. Стой, демонъ! Не кобянься!... Вотъ, ваше благородіе, тутъ нынѣ живутъ Постелькины.
   Бухнулъ съ козелъ сапожищами въ лужу и застучалъ кнутовищемъ въ калитку и завопилъ неточнымъ голосомъ, перекрикивая отвѣтный со двора собачій басъ:
   -- Дѣвушка-а! Какъ бишь тебя-а? Аксюша-а! Глазо-окъ! Выдь, сдѣлай милость, отвори воротецъ,-- господина привезъ.
   Въ уличныхъ окнахъ второго этажа, сквозь еще двойныя стекла, ниже бѣлыхъ фестончатыхъ занавѣсокъ, между гераньками и бальзаминами, появились любопытныя женскія лица. Щелкнула форточка, и одно изъ лицъ -- сухое, тощее, желтое, съ безцвѣтно бѣгающими пытливыми глазами, высунулось и прокричало визгливѣйшимъ сопрано:
   -- Кого надо? Вы къ намъ?
   Пріѣзжій раскланялся.
   -- Къ вамъ, сударыня. Если не ошибаюсь, Варвара Гордѣевна? Мое почтеніе. А я,-- быть можетъ, припомните,-- присяжный повѣренный Рутинцевъ. Авктъ Рутинцевъ, Иліодора Алексѣевича Рутинцева братъ.
   Лицо ахнуло и исчезло, а на мѣсто его выдвинулось другое -- молодое и, хотя уже въ излишкѣ полное, но прекрасное большими темными глазами, живою бѣлизною кожи, ласковымъ спокойствіемъ улыбки и благородною линіей яркаго рта.
   -- Софья Валеріановна!
   А лицо говорило ровными, мягкими нотами тихаго альта:
   -- Здравствуйте, Авктъ Алексѣевичъ. Въѣзжайте, пожалуйста. Милости просимъ. Мужъ давно васъ поджидаетъ. Его нѣтъ дома, но вамъ придется подождать его не болѣе, чѣмъ -- покуда мы напоимъ васъ чаемъ...
   Ворота скрипнули, визгнули, и фаэтонъ вкатился во дворъ мимо какого-то мясного чудовища, и лицомъ, и тѣлосложеніемъ напоминавшаго носорожицу, облеченную въ красныя тряпки и обученную стоять на заднихъ бревнахъ-лапахъ. Передними бревнами носорожица опиралась на тяжеловѣсную подворотню. Полуаршинный грабитель съ игривостью ткнулъ чудище кнутовищемъ и назвалъ Аксиньей. По крещеному имени и по широкой улыбкѣ, которую получилъ онъ въ отвѣтъ, пріѣзжій не безъ изумленія опредѣлилъ, что видитъ не только женщину, но еще и не лишенную кокетства.
   Длинная, иглоподобная, въ желтомъ ситцѣ, Варвара бѣжала съ крыльца на встрѣчу гостю, радостно осклабивъ желтые узкіе зубы и на лету ловя на жидковолосую, желто русую, въ линялыхъ мочальныхъ пѣжинахъ, голову, сбиваемый вѣтромъ, узорчатый желтый платокъ. На крыльцѣ розовыми и голубыми пятнами пестрѣли дѣти. Какое-то пятно рявкало. Дворовый песъ бѣсновался, взметываясь чернымъ курчавымъ клубомъ на навозную кучу и въ тотъ же мигъ слетая съ нея обратно къ канурѣ, подъ задыхающійся, ревущій лай и неистовое громыханье цѣпи. Дождь, какъ внезапно пошелъ, такъ внезапно и пересталъ, и въ просвѣтлѣвшей тучѣ даже расцвѣтился линялыми полосками маленькій-маленькій кусочекъ блѣдной-блѣдной, робкой-робкой радуги. Пѣтухъ взлетѣлъ на створу открытаго настежь сарая и обманно оралъ -- на хорошую погоду, оптимистически хлопая желтобѣлыми крыльями.
   Авктъ Рутинцевъ вылѣзалъ изъ фаэтона, стараясь не попасть ногою, дѣйствительно, хорошо обутою, въ ручей коричневой жижи, струившійся довольно таки широкою полосою мимо крыльца, и думалъ:
   -- Однако, свинство порядочное. Если это называется здѣсь -- поправились и живутъ чисто,-- хорошо же было у нихъ раньше!

* * *

   Какъ ни крѣпился съ деньгами, какъ ни ежился, какъ ни трусилъ долговъ Тихонъ Гордѣевичъ, а въ первой своей мурьѣ Постелькины не выжили больше года. Родился въ январѣ сынъ, а весною Соня опять почувствовала себя беременною. Работницы все еще не держали, но Варвара выписала изъ Москвы много младшую сестру свою пятнадцатилѣтнюю Фаину, юное улыбающееся существо, при видѣ котораго рѣшительно у каждаго являлась первая, тоже улыбающаяся, мысль: какая голубая! Домъ сталъ тѣсенъ, мракъ его несносенъ, о прошлой зимѣ вспоминалось съ ужасомъ, при ожидающихъ мысляхъ о будущей у Варвары уже занывали ревматическими ломотами простуженныя стиркою руки. А тутъ еще произошло обстоятельство, которое сдѣлало квартиру окончательно постылою и ненавистною даже и для самого Тихона Гордѣевича.
   На осень пріѣхала откуда то съ сѣвера на побывку къ дѣтямъ мать троихъ Постелькиныхъ, пожилая женщина, перевалившая за пятьдесятъ лѣтъ. Дѣти мало ее знали, такъ какъ, четырнадцать лѣтъ тому назадъ, оставшись въ Москвѣ свѣжею вдовою, Степанида Ѳедотовна Постелькина пораспихала всѣ три свои нарожденія по добрымъ людямъ: подростка Варвару -- на фабрику, мальчишку Тихона закабалила въ магазинъ, годовалую Фаньку -- бабѣ въ село Марѳино въ питомки, а сама ударилась по богомольямъ, да такъ уже почти и не бывала назадъ. Случалось, что дѣти не имѣли о ней извѣстій по году и по два. По благоговѣйнымъ разсказамъ Постелькиныхъ о богомольной маменькѣ, Теплая Слобода ожидала увидать тощую отъ постовъ молитвенницу, живое привидѣніе въ черной монашеской одеждѣ. Вмѣсто того, увидала маленькую шарообразную женщину сытаго и самодовольнаго вида, съ круглою спиною и большимъ животомъ, всегда въ дорогихъ шерстяныхъ платьяхъ, правда, темныхъ цвѣтовъ, и, по старинѣ, въ шелковой наколкѣ. Мать и сынъ были настолько похожи между собою, что, казалось, на шеѣ Степаниды Ѳедотовны сидѣла голова постарѣвшаго Тихона, а на шеѣ Тихона голова молодой, но обросшей усами и рыжеватою бородкою, Степаниды Ѳедотовны. Держалась старуха матерою вдовою -- истово и степенно. Въ ней чувствовался солидный человѣкъ съ деньгами въ кубышкѣ про черный день, знающій себѣ цѣну и привычный командовать. Въ Теплой Слободѣ, гдѣ большуха -- главная домашняя власть, и самый домъ безъ большухи страненъ, Степанида Ѳедотовна сразу завоевала себѣ глубочайшее уваженіе, какъ Марѳа Посадница какая-нибудь, и усерднѣйше прилежала церкви. Настолько, что попы, въ первую недѣлю по пріѣздѣ, Степаниду Ѳедотовну возобожали, а во вторую возненавидѣли. Потому что, въ отношеніи богослуженія, требъ, обрядовъ и всяческаго церковнаго благолѣпія, старуха Постелькина оказалась великимъ знатокомъ и повела себя какимъ-то инспекторомъ или ревизоромъ въ юбкѣ. Въ церковь являлась до звона и, сидя въ оградѣ среди почитательницъ изъ подобныхъ же ханжей, отпускала весьма ядовитыя замѣчанія на счетъ лѣниваго Слободскаго духовенства, которое, дѣйствительно, ни единой службы начинать не спѣшило, за то ужъ, однажды начавъ, гнало къ концу, какъ на почтовыхъ. Попъ Анѳимъ такъ озадачилъ Степаниду Ѳедотовну, отмахавъ обѣдню въ двадцать пять минутъ, что она даже замѣтила ему съ язвительностью:
   -- Этакъ, батюшка, благодать-то къ вамъ и снизойти не успѣетъ. Спустится, анъ васъ ужъ и въ храмѣ нѣтъ.
   Службы церковныя она знала наизусть и безъ церемоніи обрывала тѣхъ изъ прихожанъ, которые, по ея мнѣнію, не умѣли молиться. Псаломщиковъ приводила въ отчаяніе, потому что, если который-нибудь изъ нихъ, читая или воспѣвая на клиросѣ, вралъ, Степанида Ѳедотовна немедленно поправляла его, гудя толстымъ и сердитымъ голосомъ, какъ колоколомъ, на всю церковь.
   Успенскій дьяконъ, о. Вавила, мужчина наружности богатырской, характера веселаго, ума сатирическаго, поведенія вдового и предосудительнаго и временами пьющій,-- по каковымъ пяти причинамъ неоднократно получалъ возможность изучать бытъ и нравы штрафныхъ обителей,-- увѣрялъ, что, по всѣмъ примѣтамъ, признаетъ въ Степанидѣ Ѳедотовнѣ "монастырскую женку".
   -- Бываютъ, чуете ли, этакія слободки у вратъ обителей святыхъ, сплошь онѣ, чуете ли, подобными госпожами въ наколкахъ заселяются. Дѣла никакого не дѣлаютъ, только, чуете, Богу молятся, да иноки честные заходятъ подъ вечеръ -- сей къ этой, оный къ той, яко ко вдовицамъ Каинскимъ, чуете, чайку съ лимономъ попить. И такъ имъ чай сей способствуетъ, что многія въ скорости пріобрѣтаютъ дома и даже, чуете, открываютъ большія торговли. Но не скрою, что отъ того же самого чаю иногда и дѣти бываютъ.
   Въ семьѣ сына старуха поставила себя съ большою властью, какъ настоящая глава и хозяйка дома. Потребовала себѣ лучшую комнату и нисколько не постѣснилась тѣмъ, что Тихону и Сонѣ, съ груднымъ младенцемъ, пришлось, ради нея, переселиться въ тѣсный, темный, промозглый чуланчикъ, гдѣ тепло, уже въ сентябрьскія ночи, стояло только, покуда самоваръ кипѣлъ, либо лампу-молнію палили. Къ браку сына Степанида Ѳедотовна относилась двойственно. Происхожденіе невѣстки ей льстило. Когда то на тѣхъ самыхъ Арсеньевыхъ, дочь которыхъ теперь стала ея невѣсткою, Степанида Ѳедотовна стирала бѣлье по поденьщинѣ, тридцать копеекъ въ день, что Соня хороша собою и имѣетъ прекрасный характеръ, въ томъ ей и лютый врагъ не отказалъ бы. Наконецъ, видя, что сынъ, вмѣстѣ съ женитьбою, вышелъ въ купцы, старуха предполагала, что, несмотря на ссору съ отцомъ и свадьбу уходомъ, Тихонъ взялъ за Сонею хорошія деньги. Бѣдность и скупость въ домѣ она видѣла, но приписывала расчетливости, что жмутъ копейку на копейку, и одобряла. Въ этомъ отношеніи ее возмущало только одно: что у сына въ квартирѣ мало иконъ -- и тѣ безъ окладовъ и лампадокъ. Въ своемъ покоѣ она цѣлый уголъ заняла образами въ цѣнныхъ серебряныхъ ризахъ съ вызолоченными вѣнчиками, а по стѣнамъ нашпилила фотографіи разныхъ знаменитыхъ архіереевъ, старцевъ, иноковъ и богоугодныхъ батюшекъ, съ которыми была лично знакома.
   Обиднымъ же и непріятнымъ въ бракѣ Тихона казалось старухѣ, что Соня, какъ отрѣзанный ломоть изъ высокаго дома, осталась вовсе безъ родни, и нѣту у нея ни въ Теплой Слободѣ, ни на Москвѣ никого, чтобы Степанидѣ Ѳедотовнѣ сватами звать,-- въ праздникъ къ нимъ пойти пирога кушать, подъ вечеръ ихъ къ себѣ по родственному къ самовару зазвать. Въ глубинѣ души, старуха конфузилась снохи-дворянки и, блюдя свое достоинство, боясь, не стала бы Соня возвеличиваться надъ нею, обращалась съ молодою женщиною, по предумышленности, гордо и властно, съ рѣзкостью муштруя бывшую барышню подъ свой нравъ и бытъ. Тихона и Варвару коробила эта ненужная суровость, но хоть оба были люди съ характеромъ, однако предъ материнскимъ авторитетомъ у нихъ прилипали языки къ гортани. Когда въ домѣ что-нибудь дѣлалось не по ея нраву, мать орала на женатаго сына, какъ на мальчишку, а тридцатилѣтнюю дочь однажды даже дернула за косу. Себѣ Степанида Ѳедотовна ни въ чемъ не отказывала, любила сладко поѣсть и выпить, мягко поспать, въ люди выйти хорошо. Постелькинымъ содержаніе избалованной гостьи становилось въ копеечку. Было трудно и тяжело. Она знала, но и не думала ни воздержаться, ни помочь сыну хотя бы грошомъ. Ни къ какой работѣ эта растлѣнная четырнадцатилѣтнимъ дармоѣдствомъ баба не хотѣла и прикоснуться. По цѣлымъ днямъ она пила чай и, соча слова черезъ блюдце, гноила безконечными и пустопорожними рѣчами молчаливо шьющую невѣстку. Трр-татрр-та-тмр-та -- стучитъ машина. То-го-го ту-ту-ту -- бубнитъ старуха.-- Отецъ Іоаннъ... Странникъ Антоній... Старецъ Амвросій... Схимникъ Алексій... Отецъ Валентинъ.. Графиня Марья Николаевна удостоилась принять иноческій санъ.. На могилкѣ матери Ксеніи, въ годовщину праведной кои"цчы ея, сами собою свѣчи затеплились. Иванушка Оптинскій прорекъ... Княгиня Наталья Борисовна изволила пожертвовать ризы... Ольгушка блаженная... Парамоша...
   Но главнымъ героемъ и любимцемъ ея неистощимыхъ рапсодій былъ настоятель одного изъ сѣверныхъ монастырей, отецъ Іегудіилъ. Объ этомъ архимандритѣ Степанида Ѳедотовна сообщала ежедневно самыя удивительныя новости, какъ о подвижникѣ, провидцѣ и чудотворцѣ. Какая-то купчиха въ Новгородѣ -- за невѣріе, потому что на докторовъ уповала,-- родами мучилась, трое сутокъ разрѣшиться не могла, взмолилась къ отцу Іегудіилу, чтобы простилъ. Онъ ей пуговицу отъ подрясника прислалъ; купчиха докторовъ прогнала, а пуговицу съ молитвою проглотила -- и въ ту же минуту разродилась двоешками.
   -- А ужъ что провидѣцъ, Сонюшка, истинно тебѣ докажу, что провидѣцъ. Намедни -- послѣ молебна -- прикладаться къ кресту народъ валомъ валитъ, всякому лестно, чтобы протискаться къ благодати поближе. Урядникъ у самаго амвона рядомъ съ его высокопреподобіемъ стоитъ, уже шашку обѣими руками за ножны взялъ и рукояткою по зубамъ чешетъ, чтобы лапамъ воли не давали, не цѣплялись въ отца архимандрита зря. А то у насъ это живо, чтобы ризы и подрясникъ въ клочки. Потому что, ежели лоскутья въ кусочки мелкіе состричь и въ елеѣ изъ лампадки выпить,-- испробовано это, помогаетъ въ чревной болѣзни и отъ ревматизма тоже чрезвычайно какъ хорошо. И вотъ, сударыня ты моя, вижу я бабочку нѣкую: лѣзетъ на его высокопреподобіе сквозь толкучку, локтями вокругъ себя вертитъ, словно, прости Господи, вѣтрякъ на косогорѣ,-- кому въ грудки, кому подъ вздохъ,-- щеки яблокомъ надула, бѣльма выпучила. Ругаютъ ее со всѣхъ сторонъ, какъ самую послѣднюю, потому что -- при всемъ уваженіи къ святынѣ -- ноги топчетъ, ребра сокрушаетъ. Но она -- хоть бы словечко въ отвѣтъ:знай претъ промежъ народа грудищами, да глаза желтые горятъ, какъ у волка. И мнѣ, грѣшницѣ, отъ ея усердія, подъ вздохъ попало: еле отдышалась,-- противъ самаго сердца -- какъ саданетъ! Что же отецъ Іегудіилъ? Воззрился, мой батюшка, съ амвона, да этакъ слегка ее крестомъ по лбу стукъ!-- и говоритъ:-- Поспѣешь, дура!.. Послѣ того, какъ сама приложившись, подхожу я къ оной бабочкѣ для разговора, потому что, хотя она и толкнула меня, но ужасно какъ понравилась мнѣ своею ревностью къ отцу Іегудіилу.-- Милая!-- говорю,-- вы отца архимандрита-ранѣе знавали ли?-- Нѣтъ, говоритъ, впервые удостоиться Богъ послалъ. И что же бы ты думала? Какъ поговорила я съ нею, такая ли, въ самѣдѣлѣ, оказалась дура пѣтая -- ну, дурьемъ-дура, кругомъ дура! Двухъ словъ сплести не умѣетъ: тае... этово... только сопитъ, да лбищемъ потѣетъ... И такъ мнѣ тутъ умиленно стало. Потому что -- каково же отца архимандрита провидѣніе? Отродясь онъ бабочки этой не видывалъ, а -- только взглянулъ, и уже провидѣлъ, праведникъ, что дура!
   -- Да,-- поддакивали домашніе,-- удивительно! Видать, что богоугодный человѣкъ.
   Старуха ухмылялась хитро и таинственно.
   -- Это еще неизвѣстно, миленькія, человѣкъ ли онъ... Можетъ быть, и повыше.
   -- Если не человѣкъ, кому же быть, маменька?
   Старуха молчала. Дочери приставали.
   -- Хорошо, скажу, слушайте,-- самодовольно умилостивилась она. Не вашимъ бы ушамъ слушать... вмѣстите ли тайну ту?
   -- Мы, маменька, полегоньку.
   Степанида Ѳедотовна пригнулась къ склоненнымъ, внимательнымъ, любопытнымъ головамъ и прошептала, съ огнемъ въ благоговѣйныхъ глазахъ;
   -- Архангелъ Гавріилъ... вотъ кто!
   Варвара поспѣшила отвернуться и уйти въ уголъ, гдѣ, съ прыгающими и костлявыми лопатками, принялась превнимательно чистить какую-то чистѣйшую посуду, испуская тихіе задушенные визги, средніе между лаемъ и икотою, и паче всего боясь показать матери искаженное хохотомъ лицо свое. Голубая Фаина широко разинула пухлый розаноподобный ротъ. Даже Соня не выдержала характера -- усмѣхнулась. Но старуха, въ азартѣ, не замѣтила. Она внушала:
   -- "Съ небесныхъ круговъ слетѣлъ Гавріилъ" -- на Благовѣщеніе поется -- слыхали? Развѣ вы тутъ еще не знаете, что второе пришествіе Христово уже совершилось, и апостолы воскресли, и пророки опять ходятъ по землѣ, и ангелы и архангелы спустились съ семи небесъ?
   -- Нѣтъ, маменька, такія чудеса еще до насъ не доходили.
   Тогда она опять пригнула къ себѣ ихъ головы и произнесла:
   -- А батюшка, милостивецъ, отецъ Іоаннъ Кронштадскій -- кто по вашему? No Кто? Ага! Догадались? Поняли? То-то!
   И тутъ ужъ было не до смѣха, потому что глаза маменьки превратились изъ сѣрыхъ въ зеленые и выражали полную готовность фанатической старухи вцѣпиться ногтями въ первое лицо, на которомъ мелькнетъ черточка сомнѣнія. А архимандритъ-архангелъ, въ фотографическомъ изображеніи, благосколонно взиралъ со стѣнки. Бородища у него была -- какъ метла и заростила она лицо умное, жесткое. Не удивительно, что онъ смышлеными глазами, по первому взгляду, признавалъ дуръ среди поклонницъ своихъ только, повидимому, не всѣмъ дурамъ, которыя вокругъ него толпились, про дурость ихъ сказывалъ.
   -- Какъ только у тебя уши не завянутъ слушать подобное ханжество?-- удивлялся на жену Тихонъ.
   Соня улыбалась.
   -- Да... что же... старый человѣкъ... Я половину не слышу... У нея -- свое, у меня свое... Думаю, дремлю...
   -- А вскинется да спроситъ, что говорила?
   -- Скажу: виновата, прослушала.
   -- Обругаетъ.
   -- Не слиняю... что же?... Старуха.
   -- Нѣтъ, мнѣ уже, правду тебѣ сказать, отъ Іегудіила этого не въ терпежь приходитъ. Конечно, я не совершенный интеллигентъ, но, все же, благодаря тебѣ и брату Борису, погружался въ литературу и получалъ примѣры образованія. На то ли я напрягалъ себя къ просвѣщенію, чтобы въ собственномъ дому безмолвствовать передъ порабощеніемъ суевѣрій?
   -- Не спорить же съ нею... Старуха!.. Пусть лучше разсказываетъ, чѣмъ за вѣру точитъ.
   Дѣйствительно, только благоговѣйнымъ вниманіемъ къ повѣстямъ объ Іегудіилѣ и прочихъ преподобныхъ отцахъ домъ избавлялся отъ невыносимаго пиленія за равнодушіе къ религіи.
   -- Не терпитъ душа моя болѣе быть съ вами. Уѣду отъ васъ. По Богу соскучилась. Въ дому у васъ боги дешевые, новенькіе, маленькіе, фабричные,-- поди, жидами на машинахъ дѣланы: какой отъ нихъ помощи, какого умиленія ждать? Ни то вы свѣчи поставить, ни то лампадки засвѣтитъ. Сами безбожники и среди безбожниковъ поселились. Вся ваша слобода еретическая, безъ Бога живетъ. Вы, какъ въ лѣсу, между пней росли -- и молиться то не научились. Съ вами въ церкви -- богобоязненной женщинѣ одинъ соблазнъ. Ни -- когда поклонъ положить, ни -- когда на колѣнки стать. Намедни батюшка возглашаетъ: миръ всѣмъ!-- а Софья въ куполъ зѣваетъ, что воробей влетѣлъ. Да чего отъ васъ, мірянъ, ждать, когда у васъ и попъ-отъ фармазонъ, а дьяконъ по чужимъ шастаетъ? Съ хлыстами сладкія печенья лопаютъ и чаи въ накладку пьютъ.
   Очень опасались Постелькины, чтобы обличительный азартъ благочестивой богомолки не вышелъ какъ-нибудь изъ дома на улицу и не поссорилъ бы ихъ съ "Поповкою". А старуха гудѣла:
   -- Развѣ здѣсь у васъ духовенство? Именно, что не іереи, но попы, овчинныя утробы. Обѣдни служатъ скоробрешкою, короче куринаго носа. Сехту терпятъ. Вотъ возвращусь къ обители своей, все доложу отцу Іегудіилу. Онъ васъ разберетъ, какая такая у васъ тутъ сехта. Онъ, голубчики, по консисторіямъ писать -- унижать своего сана не согласенъ, а прямо къ Константину Петровичу въ собственныя руки, въ святѣйшій правительствующій синодъ. Видѣла я въ губерніи вашего владыку, молодой у васъ владыка, изъ ученыхъ, слабый. Вамъ бы отца Іегудіила во владыки то. Онъ показалъ бы попу Анѳимкѣ, какъ меньшую дочь за Ваську Карасева выдавать, когда онъ есть въ подозрѣніи сехтанта... А вашъ владыка, чѣмъ бы Анѳимку въ губернію вызвать да въ архіерейскомъ домѣ на поклоны поставить, представляетъ его къ наперсному кресту. Вотъ ужо Константинъ Петровичъ всѣхъ ихъ, чрезъ отца Іегудіила, расчешетъ.
   Увидала у сына календарь, заглянула,-- анъ, тамъ портретъ Льва Толстого. Календарь изорвала въ клочки, выбросила въ помойное ведро и приказала вылить помои не во дворѣ, близко дома, а за огородами на пустырѣ. Бушевала, какъ осенняя буря, и ругалась цѣлую недѣлю.
   -- Образа въ четверть долины держите, жаль на промѣнъ больше двугривеннаго расшибиться, а на антихристовъ ликъ деньги нашлись? Только что противенъ мнѣ попъ вашъ, ересіархъ, кланяться ему не хочу, а ужъ попросила бы, чтобы наложилъ на всѣхъ васъ годовую епитимью. Я то смотрю: что меня по ночамъ душитъ?-- Это, маменька, отъ огурцовъ. Вотъ те и огурцы! Мать то вся въ святынѣ, а дѣтки къ себѣ антихриста привадили. Ему -- нечистому духу -- извѣстно -- только бы православную душу въ искушеніе ввести. Выскочитъ ночью, демонъ, изъ календаря, навалится на вздохъ, да и давитъ, и душитъ...
   Любить Степаниду Ѳедоровну было рѣшительно не за что. Но Соня, изъ любви ли къ мужу, по общей ли страдательности характера своего, созданнаго для подчиненія, привязалась къ свекрови. Проживъ одинокое скучное дѣтство сиротою безъ материнской ласки, молодая женщина какъ будто обрадовалась, что у нея завелась хоть какая-нибудь "маменька", и повиновалась старухѣ почтительно и безпрекословно. Бывало, что Степанида Ѳедоровна куражилась, бранилась, ворчала, покрикивала,-- Соня спокойно сносила ея безтолковый гнѣвъ, покорно выслушивала глупѣйшія и незаслуженныя нравоученія, извиняясь и, на миръ, цѣловала у свекрови руку.
   -- Она тебя отдуетъ когда-нибудь, ты и за то спасибо скажешь,-- возмущалась за золовку, подъ ту мокъ, Варвара, которой маменька въ первые же три дня успѣла опостылѣть хуже горькой рѣдьки,-- какъ только можетъ опостылѣть лѣнтяй и пустословъ рабочему и любящему трудъ человѣку.
   Соня улыбалась.
   -- Не отдуетъ... За что?
   -- А за здорово живешь... не ходи по лавкѣ, не смотри въ окошко.
   -- Развѣ за это бьютъ?
   -- А за что она тебя пилитъ?
   Соня опять извиняла:
   -- Старуха.
   Варвара и съ Тихономъ совѣщалась.
   -- Надо бы мать унять. Въ аппетитъ вошла, по цѣлымъ днямъ грызетъ Софью. Нехорошо. Беременная женщина. Развѣ полезно это?
   -- Уйми! Самъ знаю, что надо. Какъ уймешь то? Мать!-- тоскливо злобился Тихонъ.
   -- Раскуражилась, какъ брага въ корытѣ. Рада, что Соня предъ нею -- какъ ягненокъ. Развѣ ты не понимаешь, что ей любопытно, какъ это у нея невѣстка -- барышня, а ругань ея безотвѣтно принимаетъ и руку цѣлуетъ... Погоди: смѣлость на себя возьметъ -- то и пятернѣ волю дастъ.
   -- Ну, ужъ это... нѣтъ, ужъ это... оставь! подожди!-- загорячился Тихонъ.
   -- Я то и говорю, что не надо допущать,-- подтвердила Варвара. Потому что, какъ ни смирна Софья, но и телята бѣсятся. Да и довольно стыдно: на то ли мы ее брали? Отъ этакихъ свекровей и простыя жены мужей бросаютъ. Никто и не осудитъ. Ты это заруби себѣ на носу.
   Тихонъ набрался смѣлости и заговорилъ съ матерью. Но та, при первыхъ же словахъ, пришпилила ему языкъ такимъ зычнымъ окрикомъ, что онъ горошкомъ выкатился изъ дома и прибѣжалъ въ магазинъ свой -- словно за нимъ волки гнались.
   -- Хотѣлъ поправить, только испортилъ,-- съ досадою думалъ онъ. Теперь маменька еще пуще въ гнѣвъ войдетъ. И что это за безобразная манера у людей стараго вѣка: чуть что не въ согласіи съ ними, сейчасъ же,-- дура!.. дуракъ!.. съ кѣмъ ты говоришь?.. прокляну!.. молчи, мерзавецъ! Ей-Богу, даже у хозяина въ мальчикахъ живши, столько брани не слыхивалъ, какъ теперь принимаю. Конечно, маменька есть мать. Но нынѣ у насъ на Москвѣ и отъ родителей уже такъ не принято. Да и здѣсь, хотя медвѣжій уголъ, но, между сосѣдей глядя, не видно.
   А маменька, дѣйствительно, вошла въ гнѣвъ и затаила въ себѣ бурю злобы. И вотъ, однажды, поила Соня свекровь чаемъ. Та разглагольствуетъ, а Соня передаетъ ей чашку. Свекровь будто не видитъ и все бубнитъ своимъ низкимъ и ровнымъ голосомъ. Соня утомилась держать чашку на вѣсу и поставила на столъ, но не замѣтила лежащей на скатерти ложечки, чашка скользнула съ блюдца, опрокинулась, и горячій чай побѣжалъ парною струею на колѣни Степаниды Ѳедотовны. Она вскочила, бѣшеная, ругаясь, красная, отряхивая и вытирая облитое платье.
   -- Нарочно?.. Лантеха!.. Шлюха!..
   -- Маменька!
   -- Разговаривать?
   Взвился черный шерстяной рукавъ. Хлястнула пощечина.
   Варвара выбѣжала изъ кухни на шумъ -- и у нея вырвалась изъ рукъ и съ грохотомъ упала на полъ кочерга, которою она собиралась помѣшать въ печи.
   -- Ну, маменька... ну, маменька...-- только и произнесла она, блѣдная, водя глазами отъ бѣшеной матери къ ошеломленной Сонѣ.
   -- Если Софья бросится ее бить, я не заступлюсь,-- негодуя, думала она.
   Соня стояла -- огромная и страшная. Лицо ея, подъ безобразнымъ розовымъ отпечаткомъ Степанидиной пятерни, сдѣлалось бѣлѣе мѣла. Ее никогда не били. Въ раннемъ дѣтствѣ получила она отъ сердитой матери, которой не помнитъ, неловкій подзатыльникъ тяжелою рукою, задержавшій ея умственное развитіе и на всю жизнь оставшійся тормазомъ ея мысли. Но съ того несчастнаго случая -- ее не били. Даже въ шутку. Ея мускулы напряглись, такъ что шея сдѣлалась длинная и наклонила голову впередъ, какъ таранъ, а беременный животъ высоко поднялся подъ блузою. Темные глаза налились молнійнымъ блескомъ... Она шагнула впередъ, и Варвара вскрикнула и закрыла глаза, потому что ей представилось, что, вмѣстѣ со слѣдующимъ шагомъ, Степанида Ѳедотовна, мать,-- эта старуха, вспузырившаяся злобою, налитая гнѣвною кровью, какъ красная вишня,-- разлетится алымъ сокомъ, какъ вишня же, оброненная на дорогѣ, подъ тяжелымъ башмакомъ. Быть можетъ, крикъ Варвары спасъ Степаниду Ѳедотовну, которая, въ упоеніи злобнаго бабьяго торжества, еще не успѣла разглядѣть опасности, что двинулась на нее тучей... Когда Варвара, не слыша ни вопля, ни стона, осмѣлилась открыть глаза, Соня покорно цѣловала руку свекрови и говорила ровнымъ и глухимъ голосомъ, еще неспособнымъ найти спокойныя ноты:
   -- Извините, маменька, что я могла васъ такъ прогнѣвить...
   А сконфуженная, озадаченная, Степанида отвѣчала, тоже стараясь взять ускользающій тонъ справедливаго старшинства и учительства:
   -- Богъ проститъ. Меня извини... впередъ осторожнѣе будь... Я думала, ты нарочно... Богъ проститъ.
   Соня тихо вышла.
   Варвара глядѣла на мать во всѣ глаза и твердила:
   -- Ну, маменька... ну, маменька...
   -- Ты что еще? свирѣпо огрызнулась старуха. Но дочь на этотъ разъ нисколько не струсила. Уставивъ матери въ лицо сѣрые глаза и качая головою, она не говорила никакихъ упрекающихъ словъ, но не переставала повторять:
   -- Ну, маменька... ну, маменька...
   Старуха сорвалась со стула и, не сказавъ ни слова, быстро прошла въ свою комнату. Она была смущена страшно. Она чутьемъ догадывалась, что сразу потеряла въ глазахъ дочери все свое материнское обаяніе,-- все уваженіе и суевѣрный страхъ. И какъ ни закипѣло въ ней старое властеое сердце, но схватить Варвару за косу не рѣшилась. А Варвара, ослабѣвшая, точно она сама дралась или ее били прошла колеблющимися шагами къ кадкѣ съ водою и, зачерпнувъ дрожащими руками, съ жадностью выпила одинъ за другимъ два ковша холодной родниковой воды... Отраженіе въ кадкѣ показало ей совершенно зеленое лицо.
   -- Ужъ очень меня Сонюшка испугала,-- разсказывала она потомъ,-- никогда я того не воображала, что у нея могутъ такіе глаза быть. Это за маменьку Іегудіилъ ея, должно быть, Бога умолилъ, что она цѣлою ушла... У покойника Антона Валерьяновича -- передъ тѣмъ, какъ ему съ ума сойти и госпожу Балабоневскую убить,-- и то подобныхъ страшныхъ глазъ не было...
   Вечеромъ, узнавъ объ этой скверной ссорѣ, Тихонъ, въ своемъ супружескомъ чуланчикѣ, только что не бился головою о холодныя мокрыя бревна.
   -- Сонюшка! Какъ же ты могла? Да, я -- сынъ, и то бы не знаю, что... А ты еще у нея прощенья просила и руку поцѣловала.
   Соня ласково глядѣла съ высокихъ подушекъ и говорила:
   -- Это ничего... она старуха.
   -- Что тамъ -- старуха!.. Этакихъ старухъ, за мерзости ихъ, адскіе черти въ желѣзной ступѣ толкутъ.
   -- Не говори такъ. Она -- мать.
   -- Я дивлюсь, какъ ты скрѣпилась! Съ такого горяча... Легче телѣгу -- на всемъ скаку и подъ гору -- за колесо удержать.
   Соня отвѣчала:
   -- А вотъ дай сюда руку... Слышишь?
   -- Слышу...
   -- Вотъ такъ же оно толкнулось, когда я на нее броситься хотѣла... И вдругъ мнѣ такъ ясно представилось: вотъ, какъ оно теперь во мнѣ лежитъ и толкается, такъ ты въ ней лежалъ и толкался... Какъ же я могу ее ударить? Все равно, что тебя...
   Тихонъ, умиленный и растроганный, долго лежалъ молча.
   -- Ну, и поговорю же я завтра съ маменькой! сказалъ онъ, ударяя кулакомъ въ стѣну.
   -- Не надо,-- сказала Соня.
   -- Какъ не надо? Не проучить ее, она и вдругорядь полѣзетъ. Я дуракъ, скотина, бить меня надо, что до сихъ поръ съ нею конфузился!
   -- Не надо, повторила Соня. Ей теперь самой совѣстно. Боже сохрани, чтобы вы изъ за меня поссорились.
   -- А!.. Ежели она такая,-- очень мнѣ надо!.. Ничѣмъ ей не обязанъ. Только, что родила, а заботъ на меня не потратила. Годами жилъ безъ нея,-- горя не видалъ. Самъ на ноги сталъ, въ люди вышелъ, жену взялъ, почетъ у людей нашелъ... что въ самомъ дѣлѣ? Откуда изъ болота взялась воевода? Пусть ѣдетъ къ Іегудіилу своему, да тамъ съ нимъ и командуетъ, кто дастся. Терплю -- только что обычай соблюдаю, а по мнѣ, при моемъ свободномъ понятіи, не больно то я забочусь... Пущай хоть проклянетъ.
   -- Ш-ш-ш-ш...
   -- Что ты?
   Соня закрыла мужу ротъ рукою.
   -- Не надо... не накликай... Я отъ отца подъ гнѣвомъ ушла, да если ты еще... изъ-за меня... нельзя!.. Какъ же мы Вальку и вотъ это, что во мнѣ, ростить будемъ? Нельзя...

-----

   Благодаря Варварѣ, и Фаинѣ, слишкомъ взволнованнымъ, чтобы удержать въ себѣ тайну, происшествіе огласилось таки по Теплой Слободѣ. Соню всѣ жалѣли. Матушка Катерина Ивановна,-- пожилая супруга ненавистнаго Степанидѣ Ѳедотовнѣ успенскаго попа о. Анѳима, почтенная женщина изъ разряда тѣхъ естественныхъ блюстительницъ мѣстнаго обычая и нравственнаго порядка въ общежитіи, которыя, безъ всякихъ избраній и уговоровъ народныхъ, какъ то сами собою объявляются и всѣми молчаливо признаются въ каждомъ захолустномъ селеніи русскомъ,-- при встрѣчѣ, даже отчитала Степаниду Ѳедотовну, что она не имѣла права такъ грубо обращаться съ невѣсткою. Но старуха уже оправилась отъ смущенія, успокоилась, надумалась и теперь, въ свою очередь, ощетинилась на матушку, какъ сердитый ежъ.
   -- Какъ же это, сударыня, я не имѣю права, если она моя невѣстка? Вы, Катерина Ивановна, при всемъ моемъ почтеніи къ вамъ, напрасно вяжетесь въ это дѣло. Это семейное, и чужимъ тутъ мѣшаться нечего. Ежели невѣстка дура и порядковъ не знаетъ, свекровь завсегда не только въ своемъ правѣ, но въ обязанности, чтобы ее наставить. Или у васъ тутъ, за ересями вашими, уже такія новыя моды пошли, чтобы невѣстки свекровей учили?
   Катерина Ивановна отвѣчала:
   -- Я не спорю противъ вашихъ правъ, что Софья Валеріановна должна почитать васъ, какъ родительницу своего мужа. Но бить ее вы не смѣете. Вы должны помнить, насколько она выше васъ происхожденіемъ.
   Но тутъ -- оскорбленная и уколотая въ самомъ больномъ своемъ мѣстѣ -- Степанида Ѳедотовна почувствовала себя на твердой почвѣ и въ удобной позиціи возразила попадьѣ съ побѣдоноснымъ натискомъ:
   -- Вотъ этихъ правилъ, Катерина Ивановна, я никогда отъ васъ не приму, и вы Сонюшкѣ, пожалуйста, ихъ не внушайте. Никогда этого быть не должно, чтобы невѣстка предъ свекровью породою возвышалась. Порода -- мужчинская превелегія, а мы, бабы, всѣ равны, наша порода -- до свадебной постели. Покуда Сонюшка была барышня, такъ люди и почитали ее за барышню. А пошла замужъ за мѣщанина,-- и сама стала мѣщанка. Я мѣщанка и она мѣщанка. Никакъ я не могу почитать Софью выше меня, коль скоро она есть Тихонова жена. Тихонъ -- ей глава, а я -- ему, потому что онъ мое рожденіе. Я, ежели пожелаю, могу его за грубость въ смирительный домъ посадить. Вы мнѣ Сонюшку не бунтуйте. А то вѣдь я и не такъ... Потому что этого, чтобы мнѣ кто-нибудь въ семьѣ моей приказывалъ и я чего-нибудь въ дому своемъ боялась, я терпѣть не могу.
   Разбитая по всему фронту, попадья отступила въ негодующемъ смущеніи. Но и Степанида Ѳедотовна пришла домой чернѣе тучи.
   А дома ждала ее большая непріятность. Тихонъ, который въ послѣдніе дни, съ того случая явно избѣгалъ матери, ходилъ угрюмый, какъ ночь, и нарочно засиживался въ магазинѣ до поздняго вечера, поминутно вызывая туда жену и подолгу ее тамъ задерживая, на этотъ разъ не только былъ дома въ неурочное время, но встрѣтилъ маменьку еще на крыльцѣ, таинственно сіяя улыбкою какой то острѣйшей, важнѣйшей и несомнѣнно злорадной новости.
   -- Позвольте спросить, маменька,-- заторопился онъ, едва старуха ступила въ калитку,-- рѣшите нашъ споръ съ Варварою и мое божественное недоумѣніе... Вѣдь архимандритъ, отецъ Іегудіилъ, столько вами почитаемый, въ городѣ Черветочинскѣ Правобережною Спасскою обителью настоятельствуетъ? Не такъ ли-съ?
   -- Въ Четверточенскѣ... А что?
   Но Тихонъ обратился къ Варварѣ, тоже злорадный и ухмыляющійся, и, торжествуя, говорилъ:
   -- Ага, чья правда? Я говорилъ тебѣ, Варя, что тотъ самый, а вы съ Соней чуть меня не съѣли, будто не можетъ быть...
   Варвара фыркнула и убѣжала въ домъ подъ грознымъ взоромъ недоумѣвающей матери, а Тихонъ, руки въ боки, сіяя рыжеватою бородкою, продолжалъ съ развязнымъ и язвительнѣйшимъ сожалѣніемъ:
   -- Представьте себѣ, маменька, какая вамъ неожиданность: вѣдь этого самаго вашего отца Іегудіила святѣйшій правительствующій синодъ предполагаетъ подвергнуть заточенію и въ ссылку отправить.
   Степаниду Ѳедотовну даже шатнуло, такъ что она схватилась за перила.
   -- Въ ссылку?... Отца Іегудіила?.: Откуда знаешь?., что ты врешь?
   -- Никакъ нѣтъ. Только сію минуту наши гостинодворскіе газету читали... И не то, чтобы, маменька, какую нибудь обличительную, но самую изъ всѣхъ уважительную къ духовнымъ лицамъ -- "Московскій Листокъ".
   -- Отца Іегудіила въ ссылку? Подай газету...
   -- Пожалуйте... Я, маменька, зналъ, что вы будете интересоваться, нарочно для васъ захватилъ... Потому что, маменька, обнаружена растрата сорока пяти тысячъ въ монастырскихъ суммъ, а сверхъ того нѣкоторая дѣвица предъявила искъ касательно воспитанія, маменька, младенца... Да-съ... Жаль, весьма жаль святого мужа. Промахнулся отецъ Іегудіилъ, маленько не потрафилъ... теперь его бѣдненькаго, маменька, туда -- въ Кемь либо того еще дальше, въ Печенгу... Каково это, маменька, послѣ Черветоченска то?
   Не удержался и тоже фыркнулъ.
   -- А -- что, маменька, вы изволили намекать, будто они -- отецъ Іегудіилъ -- не человѣкъ, но архангелъ,-- это, извините меня, была ваша ошибка... Потому что въ газетѣ ясно обозначено, что до принятія иноческаго сана отецъ Іегудіилъ держали въ Рязани трактиръ, а въ монахи пошли по случаю платежной несостоятельности, потому что, маменька, кредиторы хотѣли его судить, какъ злостнаго.
   Старуха стояла каменная.
   На завтра скандалъ отца Іегудіила былъ на Теплой Слободѣ злобой дня, притчею во языцѣхъ. Постарались о томъ и Тихонъ съ Варварою, вымещая маменькѣ ея издѣвательства домашнія, постарались попы, вымещая ея ханженскія негодованія и угрозы Константиномъ Петровичемъ, постарались ей ненавистные сектанты.
   Степанида Ѳедотовна не вытерпѣла смѣшного положенія и уѣхала въ свой сѣверный монастырекъ, гдѣ очевидно, были живы для нея какія-то еще приманки, помимо павшаго Іегудіила. Ее не удерживали. Съ сыномъ и дочерьми она простилась очень холодно. Невѣстку, напротивъ, цѣловала долго и горячо.
   Проводивъ мать, Тихонъ -- въ той самой комнатѣ, гдѣ нѣсколько дней назадъ Степанида Ѳедотовна прибила Соню,-- долго сидѣлъ одинъ на табуретѣ, оглядывая унылыя стѣны и всѣ предметы въ четырехъ стѣнахъ съ угрюмымъ презрѣніемъ, словно впервые ихъ -- поганыхъ враговъ -- видѣлъ. Потомъ плюнулъ... всталъ и кликнулъ изъ кухни Варвару...
   -- Варя, добѣги до Кубастовыхъ, найми лошадь... я сейчасъ ѣду въ Тамерники.
   -- Эко тебя вскидываетъ!-- изумилась Варвара,-- чего же ты съ утра то молчалъ?
   Онъ объяснялъ, злой и хмурый:
   -- Деньги занимать ѣду... Ножъ мнѣ это, что долженъ я характера своего не выдержать, данное слово сломать и Агаѳьѣ Ратомской кланяться, чтобы въ кабалу взяла, но... авось... не надолго. Оправдаю себя. Ты говорила намедни, что Морковниковы свою усадьбу въ аренду сдавать хочутъ?
   -- Да, потому что -- какъ у нихъ теперь обѣ дочери за
   городскихъ выдадены, то и стариковъ туда же къ себѣ тянутъ.
   -- Понятно, что же имъ вдвоемъ, семидесятилѣтнимъ, на экой Палестинѣ копошиться? Такъ, покуда я въ Тамерникахъ буду, ты это дѣло съ Морковниковыми наладь, чтобы усадьба никакъ нашихъ рукъ не миновала. А -- возвращусь, будемъ объ условіи говорить. Если сколько-нибудь возможныя требованія, возьму морковниковскую усадьбу. Довольно намъ гнить въ конурѣ.
   Варвара и обрадовалась, и испугалась.
   -- Осилимъ ли, Гордѣичъ? Морковниковыхъ обзаведеніе изъ первыхъ по Слободѣ...
   Тихонъ, не глядя, проворчалъ сквозь зубы:
   -- Потому и беру, что изъ первыхъ. Или ты меня не знаешь? Я, покуда мое время не придетъ, сижу смирно. А ужъ рисковать -- такъ рисковать.
   Онъ покраснѣлъ, ударилъ кулакомъ по столу и крикнулъ -- почти провизжалъ:
   -- Пойми ты, что я послѣ драки этой не могу больше въ нашей ямѣ оставаться... Какъ вспомню, меня воздухъ смрадомъ душитъ и стѣны надо мною смѣются. Хорошъ голубчикъ! взялъ жену на счастье! ужъ именно, что устроилъ по любви! У меня вся кровь за эти дни перекипѣла... Весь домъ маменька скандаломъ своимъ пропитала и мнѣ здѣсь быть тошно... Мнѣ!.. А каково же Сонѣ? Соня молчитъ, а каково ей?
   

VII.

   Въ концѣ восьмидесятыхъ годовъ братья Рутинцевы, Иліодоръ и Авктъ Алексѣевичи, были изъ самыхъ блестящихъ молодыхъ людей московскаго свѣта. Иліодоръ, какъ кандидатъ на судебныя должности съ огромными протекціями, солидно ждалъ назначенія и быстраго хода по прокуратурѣ. Авктъ кончалъ университетскій курсъ по привилегіямъ Катковскаго лицея, и, когда его спрашивали:
   -- На какомъ вы факультетѣ?
   Онъ превесело отвѣчалъ:
   -- На яридическомъ. Яристъ. Каждый вечеръ у Яра кончаю.
   Въ капищѣ Яра Авктъ Рутинцевъ былъ маленькимъ божкомъ, какъ добрѣйшій малый, широкой души рубаха-парень, свой, любимый, больше: излюбленный человѣкъ. Не то, чтобы онъ ужъ очено сорилъ деньгами. Родители Рутинцевы при весьма большихъ претензіяхъ на аристократическій тонъ и даже шикъ, были не богачи, да и скупеньки. Постоянно вращаясь въ кутящихъ компаніяхъ Рюриковичей и Гедиминовичей, не могъ Авктъ выдѣлиться и особенно громкимъ происхожденіемъ, которое въ загульныхъ мѣстахъ также очень высоко цѣнится: во вторую очередь послѣ денежнаго чистогана. Рутинцевы, какъ уже самая фамилія показываетъ, принадлежатъ къ дворянству новому, которое само себя зоветъ служилымъ, интеллигенція -- бюрократическимъ, а народъ -- приказнымъ, либо, по наиболѣе частому корню, колокольнымъ. Родитель Авкта и Иліодора, Алексѣй Иліодоровичъ Рутинцевъ, господинъ, почти помѣшанный на дворянской спѣси, старался дотянуть свою родословную до какого то прусса Рута, якобы бѣжавшаго на Москву при Василія Темномъ, что ли. Сынъ Иліодоръ, тоже довольно чванный дворянчикъ, но поумнѣе отца, и для котораго вопросъ столбового происхожденія былъ въ добавокъ лично весьма важенъ, такъ какъ мамаша мечтала для него о придворной карьерѣ, подвергъ таинственнаго Рута самому внимательному изслѣдованію, но при всемъ желаніи использовать таинственнаго предка къ своимъ выгодамъ, предпочелъ махнуть на Рута рукою. При дворѣ родословія считать и гербы разбирать умѣютъ въ совершенствѣ, а уже въ вѣкѣ Александра Перваго наткнулся Иліодоръ на непріятнаго прадѣда, выведеннаго въ люди Сперанскимъ и обладающаго двумя фамиліями: по рожденію -- Юсуповскій, по ученію и службѣ -- Рутинцевъ. Первая фамилія указывала на большую или меньшую прикосновенность предка къ дворнѣ князей Юсуповыхъ, вторая -- на семинарское переименованіе, которое ввелъ для русскаго духовенства въ обычай Ѳеофанъ Прокоповичъ, а въ постоянство и надолго укрѣпилъ впослѣдствіи, при Екатеринѣ, знаменитый митрополитъ московскій Платонъ Левшинъ. Этотъ владыка, облекая питомцевъ своихъ въ наслѣдственные псевдонимы, имѣлъ цѣлью "облагородить" сословіе: оторвать духовенство отъ живой памяти о крестьянскихъ отцахъ и дѣдахъ, отъ живой родственной связи съ крѣпостною глубью народною. Но, по безвкусію образованнаго скиѳа, рабски влюбленнаго въ звукъ классической рѣчи, этотъ своеобразный архаическій западникъ и самъ выдумалъ, и безчисленнымъ продолжателямъ и подражателямъ своимъ далъ примѣръ сочинять новыя фамиліи по латинскому и греческому лексикону -- отъ именъ, предметовъ и качествъ. И вотъ, вмѣсто Юсуповскихъ, Лопухинскихъ, Монастыревыхъ запестрѣли на Руси Рутинцевы, Сперанскіе, Флоринскіе, Беневоленскіе, Музовскіе, Амфитеатровы, Орнатскіе, Бенескриптовы, Фортунатовы, Экземплярскіе, Круциферскіе, Фруктуозовы. Открытіе демократическаго прадѣда, который спереди былъ Рутинцевъ, а сзади Юсуповскій, заставило Иліодора Рутинцева отказаться отъ помысловъ о придворной карьерѣ -- для служебнаго вѣдомства. Молодой человѣкъ былъ съ самолюбіемъ и въ среду, гдѣ его почитали бы плебеемъ и выскочкою, войти не хотѣлъ. Впрочемъ, и у алтаря Ѳемиды онъ не долго удержался. Женская и родственная протекція переманила его въ Петербургъ въ министерство внутреннихъ дѣлъ, и вотъ -- уже въ скромномъ качествѣ чиновника особыхъ порученій при могущественномъ, но нѣсколько выжившемъ изъ ума, старцѣ Бараницынѣ, Иліодоръ сумѣлъ сдѣльться тою силою, о которой дуботолковскій исправникъ Убейбожедушевъ справедливо выразился, что "предъ нимъ губернаторы, какъ мячики, прыгаютъ".
   Авкту Рутинцеву тоже было уготована карьера петербургская и блистательная. Сегодня кончишь курсъ,-- завтра либо аташе при посольствѣ дядюшки, князя Юфтъ-Кожемякина, либо чиновникъ особыхъ порученій при дядюшкѣ, графѣ Буй-Туръ-Всеволодовѣ, который -- "по богомольной части", либо при томъ же старикѣ Бараницынѣ. Тутъ дорога прямая: внѣ службы -- невѣста съ полумилліономъ приданаго и связями, предъ величіемъ коихъ тускнѣетъ воображеніе и замираетъ духъ обыкновеннаго смертнаго; по службѣ -- быстро -- вице-губернаторъ гдѣ-нибудь поближе -- губернаторъ подальше -- губернаторъ поближе -- товарищъ министра -- министръ. Въ ожиданіи, Авктъ Рутинцевъ, съ перваго университетскаго курса, былъ непремѣннымъ завсегдателемъ бѣговъ, великимъ знатокомъ скаковыхъ конюшенъ, а въ посѣщеніи балета вообще и лѣтняго гастрольнаго въ особенности, выказывалъ такое постоянство, что даже самъ Сипягинъ обратилъ на юношу свое благосклонное вниманіе и неоднократно удостоивалъ его эстетическими бесѣдами о глубокихъ таинствахъ Цуккиной спины и о премудростяхъ, скрытыхъ въ икрахъ Антоніэты Дель Эра. Ночью -- на свой и чужой счетъ -- душилъ шампанское, когда при деньгахъ, либо потягивалъ кофе съ коньякомъ, при малоденежьи, дышалъ волнами табачнаго тумана, навознобанными испареніями зимняго сада и потомъ напудренныхъ, пропитанныхъ духами, женскихъ тѣлъ Яра. Раннимъ утромъ, гдѣ-нибудь въ поганѣйшихъ меблированныхъ комнатахъ у Тріумфальныхъ воротъ, пилъ, по семейному, чай въ кругу яровскихъ пѣвичекъ, отбывшихъ тяжелый ночной срокъ своей продажной показности,-- и веселилъ ихъ, играя на гитарѣ и распѣвая "лицейскую" пѣснь, чуть ли не имъ сочиненную:
   
   Передо мною -- книга Гая.
   Раскрытъ четвертый институтъ.
   Экзаменъ скоро, дорогая...
   Кама, чаванъ, кама мы тутъ
   Передо мною чашка чая,
   А не шампанскаго бокалъ.
   Экзаменъ скоро, дорогая...
   Кама мы тутъ, кама чавалъ.
   
   Брата Авктова, Иліодора, впослѣдствіи, во дни величайшаго могущества и славы его, звали въ русскомъ обществѣ хорошимъ человѣкомъ у скверныхъ дѣлъ. Была въ нихъ обоихъ своеобразная темпераментность -- заднимъ числомъ, внезапная прорывчатость сквозь машинную власть избранной жизни. Идетъ-идетъ на славу выѣзженный конь въ шорахъ, и кучеръ имъ не нахвалится, а онъ, вдругъ, какъ брыкнетъ,-- и "прощай, хозяйскіе горшки!" -- сѣдоки въ канавѣ, а у самого -- нога пополамъ. Иліодоръ считался съ дѣтства болѣе серьезнымъ и уравновѣшеннымъ, но и у него была эта способность -- соскочить съ рельсовъ. Такъ, къ огорченію и негодованію своей родительницы, онъ, наслѣдственный бюрократъ и карьеристъ по натурѣ, однако, преромантически зачеркнулъ для себя такой важный шансъ, какъ женитьба на капиталѣ и связяхъ,-- а ужъ какія возможности на этотъ счетъ ему предлагались. Лѣтъ двадцати шести, еще въ Москвѣ, кандидатомъ на судебныя должности, Иліодоръ сдѣлался другомъ дома весьма красивой и нарядной, но совершенно пустой бабенки, Ольги Александровны Каролѣевой, родной сестры нынѣшняго землевладѣльца въ Тамерникахъ, поэта Владимира Александровича Ратомскаго. Госпожа эта съ тѣхъ поръ успѣла овдовѣть и снова великолѣпно выйти замужъ, превратясь изъ вдовы богатаго, но весьма не чистаго на руку, архитектора, кончившаго жизнь злостнымъ банкротомъ и едва ли не самоубійцею, въ блистательную графиню Буй-Туръ-Всеволодову. А Иліодоръ, по ея милости, такъ и застрялъ въ холостякахъ, состоя при богинѣ своей на поэтическомъ, но весьма глупомъ положеніи жреца какого то, потому что даже неизвѣстно, и многіе очень сомнѣваются, былъ ли онъ когда-нибудь ея любовникомъ. Оба мужа Ольги Александровны пребывали съ Иліодоромъ въ наилучшихъ отношеніяхъ, и именно графу Буй-Туръ-Всеволодову онъ обязанъ быстрымъ ходомъ своей служебной карьеры.
   Авктъ не только слетѣлъ съ рельсовъ, но успѣлъ сломать молодую жизнь свою настоящею Кукуевскою катастрофой. Слушалъ онъ, слушалъ лекціи "яридическаго" факультета, кончалъ, кончалъ свои вечера у Яра, да невзначай и самъ тамъ кончился: къ бѣшенству мамаши, къ ужасу родни, къ всемосковскому аристократическому скандалу, женился на красавицѣ, которую подруги по хору звали Элеонорой, но въ паспортѣ она значилась Евдокіей Евграфовной Самограевой, вдовою коллежскаго регистратора, 34-хъ лѣтъ. Авкту шелъ двадцать пятый.
   Обозлившіеся родители умѣютъ иногда выдержать характеръ,-- а негодующая родня -- проявить единство. Преступнаго Авкта столь основательно вычеркнули изъ славнаго рода Рутинцевыхъ, столь громко ославили его волкомъ, лишеннымъ воды и огня, что всѣ власти, силы и престолы обѣихъ столицъ сразу закрыли предъ нимъ двери свои. Только братъ сохранилъ и поддерживалъ съ нимъ дружескія сношенія, да и то -- скрываясь отъ матери и, подъ запретомъ ея, не смѣлъ помочь Авкту ни однимъ шагомъ къ устройству его въ жизни, если не считать маленькихъ тайныхъ ссудъ и подачекъ. Очень маленькихъ, потому что Иліодоръ самъ жилъ на фу-фу: сверху богато, а внутри -- съ обрѣзомъ,-- карьеру же строилъ на безкорыстіи и, покуда, взятокъ не бралъ и отъ безгрѣшныхъ доходовъ сторонился. Получаемое отъ Иліодора Авктъ съ Элеонорою весьма быстро и весело пропивали. Пропили и нѣсколько маленькихъ наслѣдствъ, полученныхъ отъ двоюродныхъ дѣдушекъ, троюродныхъ бабушекъ, дядюшекъ изъ Бугуруслана и тетушекъ изъ Эривани, которые почему либо не оповѣстились о злодѣйствахъ Авкта, либо не успѣли, либо позабыли, либо на старости, не сумѣли и не захотѣли вычеркнуть его изъ завѣщанія. На встрѣчу девяностымъ годамъ Авктъ Рутинцевъ шелъ нищимъ, имѣя на шеѣ больную жену, алкоголичку, и троихъ дѣтей отъ пьянаго брака -- въ золотухѣ и съ припадками. Впереди -- ничего: непроницаемая стѣна чернаго тумана; позади -- ничего: насмѣшливая пустота яридическаго образованія.
   Ревъ дѣтей и стоны жены заставили Рутмицева вспомнить, что онъ былъ когда то не только яристъ, но и немножко юристъ. Крупный московскій адвокатъ, присяжный повѣренный Гарусовъ, сжалился надъ положеніемъ Авкта и взялъ его въ число своихъ помощниковъ. Однимъ изъ первыхъ дѣлъ, которое Гарусовъ поручилъ Рутинцеву, было -- по пріему отъ опеки материнскаго наслѣдства Софьи Валеріановны Постелькиной, урожденной Арсеньевой на сумму двѣнадцати тысячъ рублей. Труда не было никакого, такъ какъ отчетность опеки была въ совершенномъ и безспорномъ порядкѣ, но, и въ формальной роли ассистента, Авктъ Рутинцевъ умѣлъ произвести въ высшей степени пріятное впечатлѣніе на кліэнта -- уполномоченнаго съ довѣренностью отъ наслѣдницы, мужа ея, Тихона Гордѣича Постелькина. Настолько, что онъ просилъ Гарусова, чтобы тотъ именно Авкту Рутинцеву, а не другому какому-либо помощнику поручилъ веденіе процесса о новомъ наслѣдствѣ, которое въ это самое время свалилось Постелькинымъ -- огромное, сложное, запутанное, капризное, смутное.
   Скончался въ Парижѣ, давно уже проживающій тамъ, отецъ Софьи Валеріановны, тайный совѣтникъ въ отставкѣ, бывшій предсѣдатель судебной палаты, Валеріанъ Никитичъ Арсеньевъ. Умеръ онъ въ богемныхъ меблированныхъ комнатахъ, на рукахъ чужихъ и подозрительныхъ людей, въ обстановкѣ дикой и скандальной, которая давно уже наводила окружающихъ на мысли, что старикъ -- если не совершенно спятилъ съ ума, то, во всякомъ случаѣ, потерялъ душевное равновѣсіе и кончаетъ жизнь въ крайне сомнительномъ психическомъ состояніи. Ему было отъ чего разбиться. Старикъ только что лишился своего старшаго и, втайнѣ, любимаго сына Антона, лишился страшно: Антонъ умеръ убійцею -- въ сумасшедшемъ домѣ. Съ дочерью, и раньше мало любимою, Арсеньевъ былъ въ открытой ссорѣ за неравный бракъ. Младшій сынъ, Борисъ, былъ заживо вычеркнутъ изъ общества, какъ осужденный политическій преступникъ. Приговоренный къ смертной казни за организацію громкаго террористическаго покушенія, онъ былъ помилованъ безъ прошенія и даже вопреки открыто заявленному на судѣ желанію умереть. И, въ насильственномъ помилованіи, исчезъ настолько глухо, что никто изъ близкихъ Бориса не зналъ, гдѣ онъ мается -- за твердынями ли Шлиссельбурга, въ равелинахъ ли Петропавловки или уже замученъ неподъемною каторгою въ Акатуѣ либо на Карѣ. Смерть братьевъ -- естественная и гражданская -- сдѣлала Софью Валеріановну единственною прямою наслѣдницею родительскихъ капиталовъ. За исключеніемъ самой Софьи Валеріановны, которая никакихъ мнѣній по этому поводу не высказывала, но явно выражала неудовольствіе, когда ей намекали, что вотъ молъ когда-нибудь вы будете богаты, папаша помретъ, все вамъ достанется,-- рѣшительно никто не ожидалъ, чтобы у Валерьяна Никитича поднялась рука обездолить дочь, оставивъ завѣщаніе не въ ея пользу.
   Однако, ко всеобщему изумленію, едва Валеріанъ Никитичъ закрылъ глаза свои, какъ нѣкая m-me Ортансъ Ривароль, артистка-травести изъ кабаре Зеленаго Осла на Монмартрѣ -- зубастая, губастая, глазастая, бровастая, грудастая, крутобедрая особа, каждымъ словомъ, жестомъ, взглядомъ своимъ обличавшая, что родилась она въ Батиньолѣ, воспитаніе получила въ Венсенскомъ лѣсу, молодость провела пансіонеркою въ домѣ свиданій, а на старость возвратится туда же въ качествѣ sous-maitresse,-- такъ вотъ эта госпожа явилась въ русское посольство, вооруженная любопытнымъ документомъ, по которому покойный Арсеньевъ завѣшалъ ей все свое состояніе, даже не упоминая о дочери, но -- на условіяхъ цѣлаго рядя курьезныхъ обязательствъ. М-me Ривароль должна была:
   1. Ежегодно дважды выпускать въ городскихъ процессіяхъ колесницы, изображающія -- въ карнавалѣ, бѣлаго медвѣдя, на которомъ верхомъ ѣдетъ, сколь возможно, голая женщина во фригійскомъ колпакѣ, а въ ми-каремъ, наоборотъ, бѣлаго медвѣдя, верхомъ на голой женщинѣ во фригійскомъ колпакѣ.
   2. Пріобрѣсти и пожертвовать въ Jardin d'acclimatation пару американскихъ пересмѣшниковъ, обученныхъ пѣть -- одинъ марсельезу, а другой русскій народный гимнъ.
   3. Учредить при академіи наукъ двѣ преміи: за изобрѣтеніе радикальнаго средства противъ блохъ и клоповъ и за наилучшее сочиненіе по исторіи мышеловокъ, начиная отъ временъ ассировавилонскихъ и по 1887-й годъ.
   4. Обязательно посылать, въ дни смертныхъ казней, парижскому палачу, г. Дейблеру, букетъ изъ бѣлыхъ розъ или камелій, глядя по сезону, и новый бѣлый галстухъ.
   5. Служить ежемѣсячно въ церкви Сенъ-Сюльписъ торжественную мессу за. упокой души Коры Пирль, Ригольбошъ, Аманды и еще нѣсколько кокотокъ Второй Имперіи, а также покойной супруги завѣщателя, Натальи Борисовны Арсеньевой, урожденной княжны Радунской.
   6. Еженедѣльно поминать завѣщателя, исполняя danse, du ventre у могилы его на кладбищѣ Père Lachaise.
   Было слишкомъ ясно, что завѣщаніе составлено на смѣхъ ради злобной неприличной шутки, человѣкомъ, выжившимъ изъ ума. Свидѣтелями подписались -- изъ французовъ два завѣдомые апаша, изъ русскихъ -- два проходимца, которыхъ отъ званія апашей спасла только та разница, что они были русскіе. Нотаріусъ, засвидѣтельствовавшій эту безумную бумагу и впослѣдствіи подвергнутый за то строгому корпоративному взысканію, объяснялъ въ свое оправданіе, что онъ ставилъ на видъ господину Арсеньеву всю непристойность документа и долго противился его оформленію, но сдался на категорическое заявленіе господина Арсеньева:
   -- Я тайный совѣтникъ. Я сорокъ лѣтъ прослужилъ по судебному вѣдомству и, въ томъ числѣ, десять лѣтъ былъ предсѣдателемъ судебной палаты, по вашему, апелляціоннаго суда. Понимаете, что я за птица? У насъ въ Россіи конституціи нѣтъ, но, по бельгійскому статуту, я -- третій человѣкъ въ государствѣ. Будь я бельгіецъ или болгаринъ, то, при отсутствіи изъ страны короля и перваго министра, замѣнялъ бы главу государства. Какъ вы думаете, послѣ этого: кто изъ насъ лучше знаетъ, что въ Россіи можно, чего нельзя,-- вы или я?
   Какъ ни дико было завѣщаніе Арсеньева, оно оказалось единственнымъ и безспорно оформленнымъ. Съ нимъ пришлось считаться. Шальная шутка неожиданно повернулась въ серьезъ. Мадамъ Ортансъ Ривароль прибыла въ Москву и, въ подкрѣпленіи одного французскаго и двухъ русскихъ адвокатовъ, требовала утвержденія въ правахъ наслѣдства. Къ счастію, Тихонъ Гордѣичъ Постелькинъ тоже былъ въ это время, по торговымъ дѣламъ своимъ, въ Москвѣ, такъ что тотчасъ же освѣдомился о непріятной неожиданности и въ противодѣйствіи ей не потерялъ ни минуты. Бросился къ Гарусову. Тотъ, разсмотрѣвъ дѣло, предупредилъ кліэнта:
   -- Процессъ вы выиграете, нельзя не выиграть. Недѣйствительность завѣщанія очевидна. Начать съ того, что его можно разсматривать, какъ условное, а русское законодательство условнаго наслѣдованія не допускаетъ. Но это, все-таки, вопросъ судоговоренія. А главное и безспорное для васъ -- что завѣщаніе составлено человѣкомъ, несомнѣнно, ненормальнымъ, невмѣняемымъ. Это -- маразмъ, старческое слабоуміе, что, конечно, легко будетъ установить свидѣтельскими показаніями. Удивляюсь, что вы Валерьяну Никитичу, при жизни, позволили такъ долго проказить. Поди, много расшвырялъ изъ капитала то?
   -- Шутка сказать, Дмитрій Никаноровичъ, но, будто бы,-- за три года свои въ Парижѣ,-- до шестидесяти тысячъ.
   -- Вполнѣ возможно. Самому съ нимъ жуировать приходилось. Помню его, стараго грѣшника: лысина красная, на вискахъ кудри сѣдыя, въ петличкѣ -- гвоздичка, а глаза -- перламутровые, молочное дѣтство изъ нихъ глядитъ... Его давно слѣдовало взять въ опеку.
   -- Да! Въ опеку!-- даже съ сердцемъ отозвался Постелькинъ. Дмитрій Никаноровичъ! Развѣ я не понимаю? Но -- поговорили бы вы съ Софьей Валеріановной! Она на этотъ предметъ такъ смотритъ, что я еще не знаю, какъ подступлюсь къ ней -- уговаривать, чтобы это дурацкое завѣщаніе опорочить, а на счетъ опеки я не смѣлъ и заикнуться. Предложить ей такую штуку, что молъ батька то сбрендилъ, пора его ограничить, значило бы, Дмитрій Никаноровичъ, навсегда погубить себя въ ея глазахъ. Ну, а сколько ни пріятны мнѣ эти деньги, но жена, все же, маленечко подороже.
   Бритое пожилое лицо знаменитаго адвоката -- съ глазами польскаго ксендза, но съ горькою линіей губъ и продольными темпераментными складками щекъ, какъ у трагическаго актера -- изобразило равнодушную улыбку.
   -- Чувства прекрасныя и съ ея, и съ вашей стороны, но, милѣйшій Тихонъ Гордѣичъ, прекрасныя чувства -- въ юридическомъ обиходѣ -- большая роскошь. За право имѣть ихъ люди платятъ жесточайшіе налоги. Международный процессъ, даже при обязательномъ выигрышѣ, самая долгая и непріятная волокита. Французы природные сутяги. Они бросаютъ процессъ, только истощивъ всѣ возможности,-- хотя бы самыя слабенькія,-- всѣ тѣни своего права. Эта сударыня Ривароль не успокоится, покуда не провалится во всѣхъ инстанціяхъ законныхъ и не испробуетъ противъ васъ всѣхъ лазеекъ незаконныхъ, крючковъ, протекцій и воздѣйствій сверхъестественныхъ. Дѣло можетъ затянуться на много лѣтъ, а капиталы будутъ лежать подъ запрещеніемъ. Вамъ лучше было бы кончить на мировую,-- бросьте этой авантюристкѣ тысячъ десять, двадцать отступного. Все равно, процессъ обойдется дороже...
   Но Ортансъ Ривароль, твердо вѣрую въ документъ свой, заломила на мировую, да и то съ гримасами, лишь -- "пожалуй!-- ни большо, ни меньше, какъ двѣсти тысячъ рублей, да еще уплату судебныхъ издержекъ и расходовъ по путешествіямъ ея между Парижемъ и Москвою. Она имѣла преувеличенное понятіе о средствахъ покойнаго Арсеньева и серьезно воображала получить по суду мало-мало не два милліона франковъ, тогда какъ Постелькинъ сомнѣвался, чтобы ликвидація всего арсеньевскаго состоянія, съ недвижимостью, могла дать хотя бы треть этого куша. Но такую дѣлежку Тихонъ Гордѣичъ, понятно, не ожидалъ. А тутъ еще неожиданно вмѣшалась въ дѣло Софья Валеріановна.
   Ея отношеніе къ наслѣдству было престранное. Извѣстіе о смерти отца она приняла съ тою же замкнутою молчаливостью, что была ей свойственна во всѣхъ случаяхъ, когда жизнь приводила ее къ оглядкѣ на зачеркнутое прошлое. Постелькинъ былъ человѣкъ осторожный -- изъ тѣхъ, кто смотритъ на жизнь свою, какъ на шахматную игру, и, прежде чѣмъ обрадоваться успѣшному расположенію своихъ фигуръ, взвѣшиваетъ долго и пристально случайности промаха, не поплатиться бы за удачу минусомъ, который превыситъ плюсъ. О госпожѣ Ортансъ Ривароль Тихонъ еще ничего не слыхалъ тогда, но -- все равно -- возможныя осложненія по наслѣдству, въ виду недавней кончины брата Антона, гражданской смерти брата Бориса Арсеньевыхъ и ненависти тестя къ нему, самовольному зятю-мѣщанину, онъ предвидѣлъ и изучилъ заранѣе.
   -- Если въ этомъ наслѣдствѣ у насъ малѣйшая закорюка выйдетъ,-- озабоченно совѣтовался онъ съ Варварою,-- оно насъ такъ щипнетъ, что до тѣхъ поръ, покуда деньги въ руки получимъ, опять волками навоемся. Понимаешь? Наличности у меня нѣтъ, кредитъ обремененъ задолжаніемъ. Конечно, по сравненію съ возможностью наслѣдства -- сумма плевая, однако, въ карманѣ то ея нѣтъ и сразу, въ одинъ моментъ, по щучьему велѣнью, она не вырастетъ А взысканія, какъ скоро распространился слухъ о наслѣдствѣ, должны хлынуть сразу,-- всякій поторопится высвободить свои деньги изъ кредита, а иной и просто такъ, ради озорства, чтобы меня провѣркою испытать, подобную штуку намъ устроитъ. Конечно, банкротомъ меня, съ предвидимостью большого капитала, никто не сдѣлаетъ, но -- во что же тогда новый кредитъ вгонятъ, какую лупку процентовъ зададутъ! Сейчасъ -- ежели бы дѣла посадили насъ на мель, оно, по чести сказать, не составляетъ большого расчета: приглашу кредиторовъ на чашку чая,-- полтинникъ не полтинникъ, а по семи гривенъ за рубль всякій съ пріятностью удовлетворится и за милую душу возьметъ, даже съ благодарностью. Ну, а съ богатствомъ впереди -- шалишь: насядутъ людіе и возьмутъ тебя, раба божія, въ ежовые жомы, покуда не выплатишь даже до послѣдняго динарія. Наслѣдство то -- будетъ ли, нѣтъ ли, и когда-когда будетъ а по своему торговому дѣлу -- хуже, чѣмъ Мамай пойдетъ. Завтра -- хорошо, да не сдохнуть бы сегодня.
   Поэтому, когда пришло отъ вѣрнаго человѣка письмо о кончинѣ Валеріана Никитича, Постелькинъ сообщилъ печальную новость подъ строгимъ секретомъ -- только женѣ и сестрѣ Варварѣ, даже голубую Фаину не удостоивъ довѣренности, и первое, чего потребовалъ отъ женщинъ -- чтобы онѣ молчали на слободѣ, какъ будто ничего не было, и не знаютъ.
   -- Да что-й-то ты, батюшка,-- вскинулась было Варвара,-- какъ молчать? Чай, не кобель околѣлъ, а родитель померъ. Должна же Сонюшка отслужить панихиду по папенькѣ и сорокоустъ заказать. А -- какой у насъ можетъ быть новопреставленный боляринъ Валеріанъ, это не то, что попы, всякій мальчишка на слободѣ о томъ довольно извѣстенъ.
   -- Съѣздите къ монашкамъ въ Веретеньеву пустынь, тамъ и отслужите.
   -- Что жъ это за панихида будетъ -- отъ людей прячась, словно подъ столомъ?
   Софья Валеріановна сказала:
   -- Панихида не необходимость. Если надо, то съ нею можно подождать. Въ нашей семьѣ никто не религіозенъ. У папы -- не знаю, была ли религія. Но папа былъ извѣстный человѣкъ. Его смерть нельзя скрыть. Будутъ некрологи въ газетахъ.
   -- До тѣхъ поръ я успѣю три раза на Москвѣ побывать и освѣщу все наше положеніе, въ какомъ намъ понимать себя масштабѣ.

* * *

   Жили Постелькины въ это время ужъ въ хорошемъ домѣ Морковниковыхъ, большомъ, старомъ и мѣщански богатомъ, какъ полная чаша, съ толстыми изразцовыми печами и широкими стариковскими лежанками. Пахло въ домѣ давнимъ; теплымъ жиломъ, часто печенымъ хлѣбомъ, солодомъ квасовъ, саломъ, вструившимся въ стѣны отъ жирной ѣды, сушеными грибами и травами изъ боковушъ и кладовокъ, деревяннымъ масломъ лампадокъ и керосиномъ стѣнныхъ лампъ, потечныя пятна и полосы отъ которыхъ темнымъ и капризно-фигурнымъ множествомъ остались на обояхъ, будто въ поправку ихъ грубо однообразныхъ, скучно повторныхъ разводовъ. Мебель и всю обстановку Постелькины купили у Морковниковыхъ подъ вексель. Была она громадная, неуклюжая, тяжеловѣсная, вся -- корельская береза отъ двадцатыхъ годовъ, стулья пудовые, кресла -- какъ шарабаны, диваны -- какъ барки, комоды -- пузатые, шкафы -- медвѣди. Все грузно давило на крашенные когда-то, теперь облупленные и смытые полы, будто вростая въ нихъ -- дерево въ дерево -- коренастыми лапами. Все -- емкое, жестокое, просторное и крѣпко зажитое. Клеенчатыя обивки полупились, матерчатыя -- гдѣ лоснится, гдѣ разрѣдилась и бахромкою пошла; на стѣнахъ надъ спинками дивановъ пятна отъ головъ; пестрожелтыя ручки креселъ либо обтерлись и потухли, либо сызнова, но не заново отполировались рукавами; изъ коника въ сѣняхъ, изъ-за распахиваемыхъ чуланныхъ створъ и западней, изъ ящиковъ выдвигаемыхъ, изъ сундуковъ открываемыхъ, поднимается сложный духъ затхлости, объединенной изъ многаго имущества, перебывавшаго въ этихъ уемищахъ за восьмидесятилѣтнюю ихъ давность. Софья Валеріановна полюбила этотъ домъ. Потому ли, что знала, какъ и изъ-за чего онъ былъ мужемъ ея нанятъ, съ большою натугою въ средствахъ и рискомъ въ кредитъ, и эта искупительная жертва дѣлала его ей особенно дорогимъ и пріятнымъ. Потому ли, что его неподдѣльная мѣщанская старина смутно напоминала ей, какъ чужая, но параллельная линія, ту дворянскую старину, что тронутую тлѣніемъ оскудѣнія, среди которой родилась она и провела свою дѣвичью молодость. Спальня у супруговъ Постелькиныхъ теперь была большая, квадратная, хоть и подъ темнымъ низкимъ потолкомъ, испорченнымъ копотью лампы. Двухспальная кровать -- какъ одръ Соломоновъ, подъ кисейнымъ пологомъ до потолка, съ горами подушекъ, разѣвавшихъ въ прорѣху бѣлыхъ наволочекъ туго-выпуклые красные рты, и подъ широчайшимъ ватнымъ одѣяломъ изъ пестро-сшитыхъ шелковыхъ цвѣтныхъ лоскутовъ. На окнахъ зальца -- герани, бальзамины и фуксіи, въ углахъ -- столѣтній кактусъ, и фикусъ, по стѣнамъ, между новыхъ олеографій "Нивы" и "Живописнаго Обозрѣнія" -- рѣдкостные литографированные портреты николаевскихъ генераловъ и архіереевъ: Ермоловъ, Дибичъ, Паскевичъ-Эриванскій, Филаретъ Московскій, Иннокентій Таврическій,-- и темныя картины масляными красками той доморощенной и навѣрное крѣпостной изъ дворовыхъ кисти, которая всегда рабски робка въ краскахъ и дѣтски слабосильна въ рисункѣ, но почти никогда не бездарна: Моисей со скрижалями, Отдыхъ Св. Семейства на пути въ Египетъ, Молодой Грекъ, защищающій отца своего, призваніе Михаила Романова на царство.
   На людяхъ Софья Валеріановна была по прежнему молчалива и не словоохотлива, со своею ласковою алою улыбкою, съ привѣтнымъ свѣтомъ доброжелательныхъ глазъ. Но -- наединѣ съ мужемъ -- она немножко развязывала языкъ, и -- передъ отходомъ ко сну,-- съ крючкомъ на двери и заглухо запертыми ставнями оконъ, въ матовой голубизнѣ стѣнной лампы или въ тускломъ мерцаніи желтаго ночника, при тихомъ сопѣніи двухгодовалаго Вальки, при мѣрномъ колебаніи висячей люльки съ шестимѣсячною Манечкою, подъ чириканье сверчка и трескъ древоточца, велись длинные розговоры между большою женщиною, съ мраморнымъ тѣломъ въ бѣлой рубахѣ, медлительно переплетавшею передъ узкимъ простѣночнымъ зеркаломъ толстые канаты доколѣнныхъ косъ, и мужчиною, выставлявшимъ изъ подушекъ веснушчатое лицо, рыжеватую бородку и узенькія щелки глазъ, похожихъ на сѣрыхъ мышенятъ въ глубокихъ норкахъ.
   -- Тебѣ жалъ отца?-- спрашивалъ Тихонъ жену.
   Она подумала, со шпильками во рту, и сказала:
   -- Нѣтъ.
   -- А вѣдь ты же его крѣпко любила?
   -- Потому и не жалѣю. Онъ несчастный былъ. Несчастнымъ слѣдуетъ умирать. Иначе они свое несчастіе ростятъ и вокругъ себя несчастіе размножаютъ. Когда братъ Антонъ застрѣлился, его вылѣчили, что же вышло? Онъ зарѣзалъ женщину и умеръ въ сумасшедшемъ домѣ. Несчастіе знаетъ, что съ собою дѣлать. Когда несчастнаго смерть къ себѣ поманула, не надо ни мѣшать ему, чтобы шелъ къ ней, ни жалѣть о немъ.
   -- Значитъ, ты и Борису смерти желаешь?
   -- Никогда! Зачѣмъ? Борисъ счастливый.
   -- Хорошо счастье -- въ кандалахъ!
   Соня качала головою и повторяла:
   -- Борисъ очень счастливый. Онъ изъ всѣхъ насъ, Арсеньевыхъ, одинъ вышелъ самъ себѣ хозяинъ.
   -- Каждый тюремный надзиратель и сторожъ командуютъ теперь хозяиномъ этимъ, помыкаютъ, "ты" ему говорятъ...
   -- Это все равно.
   -- Ну, ужъ извините-съ! Ты, Софья Валеріановна, не видывала надъ собою власти насильной, а я въ этихъ примѣрахъ возросъ -- неключимо до девятнадцатаго года извивался въ кулакѣ хозяйскомъ, какъ червь какой-нибудь...
   -- Это все равно.
   Она тяжело думала -- съ усиліемъ и страданіемъ въ темной глубинѣ широкихъ глазъ -- и, медленно находя слова, произносила:
   -- Человѣкъ... можетъ быть въ кандалахъ... на цѣпи... прикованъ къ тачкѣ... И это -- ничего. Можетъ принять побои... плети... подневольную работу... голодъ и холодъ... Ничего. Тѣлу скверно, а самъ, весь, онъ свободенъ и счастливъ. Иной даже только тутъ, въ неволѣ и подъ побоями, узнаетъ, какой онъ свободный, и сколько у него -- отъ свободы -- внутри счастья...
   -- Мудрено умствуешь.
   -- Не умѣю... слова не приходятъ...
   -- Если Боря счастливый, то ужъ не знаю, несчастный -- кто.
   Соня хмурилась, перетягивая косу, какъ змѣю, по мраморному плечу и затягивая на ней черный бархатный бантикъ.
   -- Несчастнымъ я почитаю того, кто внутри себя свободы лишенъ и предъ самимъ собою за себя не отвѣчаетъ. Вотъ этакъ въ немъ -- его воля, а рядомъ -- вотъ такъ -- что-то другое, сильнѣе воли... Онъ хочетъ по волѣ жить, а то другое его бросаетъ, куда онъ въ ту минуту и не думалъ.
   -- Такъ это жъ сумасшедшій, значитъ, человѣкъ или, какъ въ простомъ народѣ по невѣжеству своему говорятъ,-- одержимый...
   Соня откинула косы на спину, встала, перешла, шлепая туфлями, черезъ комнату въ уголъ у двери и вымыла руки, потомъ лицо, стараясь не гремѣть въ мѣдномъ умывальникѣ скачущимъ стержнемъ.
   -- Слово это страшное,-- произнесла она изъ-за полотенца съ пѣтухами. Потому, оно, Тиша, страшное, что очень вѣрное... Много ли людей родится на свѣтъ умнѣе и прекраснѣе брата Антона?.. А какъ онъ жилъ?.. Ужасъ!.. Когда я думаю о немъ, у меня сердце будто замерзаетъ въ маленькій комочекъ -- какъ въ прошломъ году на Крещенье ртуть въ градусникѣ... Все зналъ, все понималъ, кромѣ себя самого. Развѣ это онъ Нимфодору Семеновну свою зарѣзалъ? Одержимость зарѣзала. И отецъ, еслибы дольше жилъ, тоже попустилъ бы себя во что-нибудь нехорошее.
   Тихонъ промолчалъ. Бывая на Москвѣ, онъ, хотя урывками и въ темныхъ сплетняхъ, слыхалъ кое-что о парижскихъ дурачествахъ покойнаго генерала. Софья сбросила туфли и, стягивая съ ноги длинный чулокъ, продолжала:
   -- Онъ самъ зналъ о себѣ, что одержимый... зналъ... Передъ тѣмъ, какъ ему за границу уѣхать,-- помнишь ты -- на дачу заторопилъ, заторопилъ? И -- только что мы въ Царицыно переѣхали, недѣлю спустя, вдругъ, наша городская квартира сгорѣла?
   -- Очень хорошо помню. Маляры сожгли... на ремонтѣ цыгарки палили.
   -- Да... маляры... А дня за три до того папаша разсказывалъ мнѣ -- тамъ на дачѣ, за чаемъ, сочиненіе писателя какого-то, будто француза одного демонъ преслѣдовалъ, такъ французъ ухитрился: заперъ демона въ комнатѣ наглухо, да домъ то и поджогъ... Никогда я не видала папу такимъ веселымъ и радостнымъ, какъ послѣ нашего пожара.
   -- Такъ неужели ты думаешь...
   -- Прежде не думала... Когда братъ Антонъ убилъ... ну, и о себѣ... свои мысли...
   Она сидѣла, босая, задумчиво потирая ногу объ ногу -- и вдругъ, кивая головою, заговорила съ непривычною живостью:
   -- Это папа одержимость свою ловилъ и сжечь хотѣлъ. Такъ ее чувствовалъ, что уже вѣрилъ въ нее, какъ французъ въ демона своего, что же удивительнаго? Вонъ -- пьяницы... чертей ловятъ... Я понимаю, я знаю...
   Тихонъ приподнялся изъ подушекъ на локтѣ и смотрѣлъ на жену съ робкимъ недовѣріемъ.
   -- Что такое ты понимаешь? что ты знаешь?
   -- А вотъ -- когда воля на двое расколется, и половина -- разумъ твой слабый -- въ тебѣ, а другая половина -- темная-темная -- будто выскочила изъ тебя вонъ и окружила тебя со всѣхъ сторонъ тучею... Всѣ пути и мостики загородила... Одну тропку оставила -- къ той ямѣ, въ которую ей себя спихнуть хочется... И торопитъ, толкаетъ гонитъ, тебя по своей дорожкѣ то... буйная... зноемъ душитъ... кровью глаза туманитъ, голову дурманитъ.
   Соня умолкла. Тихонъ лежалъ съ непріятнымъ чувствомъ какого-то суевѣрнаго не то, чтобы страха, но недоумѣнія.
   -- Бывало съ тобою?-- опасливо спросилъ онъ.
   Соня кивнула тяжелою, въ красотѣ коронующихъ косъ, головою.
   -- Бывало.
   Нижняя губа ея была закушена, и огромные глаза блестьли, какъ зимою безлунное и звѣздное небо.
   -- Гм... чудачишь ты...
   Соня обернулась къ мужу съ темною, странною улыбкою.
   -- Страшно?
   -- Ничего не страшно, но я никакъ не предполагалъ того, чтобы ты воображала себя какою-то одержимою.
   -- Тиша! А, вдругъ, я вѣдьма и прокушу тебѣ горло и выпью твою кровь?
   -- Непріятные пустяки говоришь. Тѣмъ болѣе на ночь.
   -- Ага! Напугала дурачка... Ну, не буду, миленькій, прости, не буду.
   -- Ты сейчасъ похожа не на вѣдьму, но на тѣхъ мраморныхъ богинь...
   -- Которыми подпираютъ карнизы?
   -- Фу, глупая! Которыхъ ставятъ въ музеяхъ для понимающаго обозрѣнія эстетической публики.
   Соня вздохнула и, обнявъ рукою подушку, занесла было ногу, чтобы лечь, но за стѣною захрипѣли часы, и кукушка прокричала одиннадцать.
   -- Что же ты? До полуночи намѣрена возиться?-- окликнулъ Тихонъ уже съ полусонною оттяжкою.
   -- Не стоитъ ложиться. Сейчасъ Монечка проснется, кормить ее буду... ухъ, ажъ жарко,-- молоко приливаетъ... Тихонъ!
   -- Ну?
   -- А помнишь, какъ покойный Максъ Квятковскій написалъ мнѣ смѣшные стихи на именины, будто я -- молодая Юнона, невѣста боговъ?
   Она улыбалась, крутя головою.
   -- Тоже былъ одержимый!
   -- Давай остальныхъ одержимыхъ завтра сочтемъ? а? Теперь спать время. Мнѣ -- въ дорогу -- вставать съ пѣтухами.
   Ребенокъ закричалъ. Соня взяла дѣвочку изъ люльки, приложила къ груди.
   -- Моей одержимости, Тиша, не бойся,-- мягко говорила она подъ чмоканье и сопѣніе столь усердно, инда злобно сосущаго, крохотнаго существа.-- Ходили во мнѣ туманы, покуда я въ дѣвушкахъ была... А теперь -- вотъ она, моя одержимость: у груди чмокаетъ, Монечкою зовутъ... А вонъ въ углу на постелькѣ другая: Валькою кличутъ. Эта одержимость уже большая: до утра не шевельнется, спать будетъ.
   Тихонъ развеселился.
   -- Ну, подобныхъ одержимостей -- страха не страшусь, смерти не боюсь!-- бей въ мою голову. Тѣмъ болѣе теперь, когда мы люди съ состояніемъ...
   Соня промолчала. Тихонъ зѣвнулъ.
   -- Ежели въ восемь выѣду, ближе вечерень на станцію не попасть. Не пропустить бы почтоваго. Сорокъ три версты по тракту не шутка.
   Соня молчала.
   Тихонъ заснулъ.
   Проснулся онъ отъ крика надворныхъ пѣтуховъ и хрипа застѣнной кукушки, кричавшей четыре. Протянулъ руку и -- вмѣсто жены -- нащупалъ пустое, холодное полотно несмятой постели.
   -- Софья! Никакъ ты не ложилась? Что ты? Или Монечка нездорова?
   Соня, въ слабомъ мерцаніи ночника, огромная и бѣлая какъ, въ самомъ дѣлѣ, садовая статуя на клумбѣ, по прежнему сидѣла на кровати, обнявъ колѣно голыми бѣлыми руками, и, закусивъ губу, смотрѣла на струящуюся кисею дѣвочкиной люльки недвижными безсонными глазами, неестественно широкими и черными на призрачномъ пятнѣ большого бѣлаго лица.
   -- Тиша! Слушай...
   -- Ну?
   -- Что -- еслибы., еслибы я попросила тебя... чтобы этихъ денегъ не брать?
   -- Какихъ денегъ?-- пробормоталъ супругъ, перевертываясь на другой бокъ, съ совершенною готовностью захрапѣть до близкаго разсвѣта.
   -- Если бы намъ... отказаться... отъ папашина наслѣдства?
   Сонъ сразу выскочилъ изъ глазъ Тихона. Онъ живо повернулся къ женѣ и, отбросивъ одѣяло, тоже сѣлъ на кровати, взлохмаченный, со смятымъ на бокъ клокомъ рыжеватой бородки, съ желтымъ пухомъ на груди изъ подъ розоватой ситцевой рубахи, съ узлистыми локтями и колѣнами, какъ голыми островами на рыже-волосатыхъ рукахъ и ногахъ.
   -- Софья Валеріановна! Ты въ своей памяти?
   Соня прижалась къ мужу, обнимая его большою, бѣлою рукою, съ одинокимъ сверканіемъ обручальнаго кольца.
   -- Я боюсь этихъ денегъ, Тиша.
   -- Чего, глупая?!
   -- Не надо... Отвязалась я... Перемѣнила участь... Это въ нихъ, насъ судьба нагоняетъ... наша арсеньевская судьба
   -- Понятное дѣло, что арсеньевская. Не чужое возьмешь. Свое, наслѣдственное.
   Но прекрасная голова Сони лежала на плечѣ его и шептала въ ухо ему горячими губами:
   -- То и страшно, что наслѣдственное... Ужъ какъ я счастлива и довольна, Тихонъ, что Валя и Меня удались не въ меня, а въ тебя.
   -- Это очень пріятно слышать, но, еслибы они на тебя были похожи, то пожалуй, покрасивѣе выросли бы.
   -- Не желаю я дѣтямъ своимъ ни арсеньевской красоты, ни арсеньевскихъ умовъ, ни арсеньевскихъ капиталовъ.
   -- Глупая! Тамъ -- сотни тысячъ... можетъ быть, полмилліона.
   -- А на что намъ? Мы теперь хорошо живемъ. Работою не мучимся. Варя отдохнула. Квартира наша прекрасная, хозяйство большое. Мамашины деньги получимъ -- совсѣмъ этотъ домъ купимъ, либо новый построимъ. Магазинъ торгуетъ прекрасно, къ концу года -- самъ говоришь -- будемъ въ большихъ барышахъ, значитъ выплатимся Агаѳьѣ Михайловнѣ...
   Тихонъ прервалъ ея возбужденную скороговорку -- осторожно отодвинулъ отъ себя и внимательнымъ изумленіемъ разсматривалъ ея, теперь пылающее, лицо.
   -- Сонюшка! Да неужели ты согласна, чтобы жизнь свою въ этакой, прости Господи, яминѣ проквасить? Вѣдь тутъ -- кабы не твоя любовь и ласка -- и я то давно бы волкомъ взвылъ... я! сравнительно съ твоими примѣрами образованности простой человѣкъ безо всякихъ предназначеній. Вѣдь тутъ -- самъ не знаешь, живешь или помираешь.
   -- Я эту жизнь сама взяла и выбрала. О чемъ тутъ еще? Куда ты, туда я, какъ ты, такъ и я.
   -- Довольно у меня душа стыдомъ болѣла, глядя, какъ ты портки стираешь, либо швейное колесо вертишь.
   -- Что особеннаго? Трудилась. Всѣ трудились... Я счастлива, что могла.
   -- О дѣтяхъ надо думать, Софья Валеріановна! Женаты мы третій годъ, а уже двое ребятъ, что дальше будетъ, темна вода въ облакахъ небесныхъ.
   -- Что -- дѣти? Ты будешь богатъ.
   -- Пророчица какая!
   -- Ты будешь богатъ. Ты природный торговецъ, искусный, сильный. Когда ты въ магазинѣ или на рынкѣ съ крестьянами, я люблю на тебя смотрѣть. Ты -- какъ рыба въ водѣ... такъ видно, что ты здѣсь всѣхъ лучше свое дѣло понимаешь. Какъ ты за три года себя въ Слободѣ поставилъ? Изъ первыхъ людей,-- всѣ тебя почитаютъ, любятъ, въ выборные просятъ, кредитомъ уважаютъ... Ты будешь богатъ.
   -- Улита ѣдетъ, когда то будетъ, а тамъ -- чистоганъ.
   -- Сейчасъ намъ мамашиныхъ денегъ за глаза довольно.
   -- Отчего ты разницу дѣлаешь? Почему тебѣ мамашины деньги не страшны?
   -- Я на нихъ надѣяться съ дѣтства привыкла, они мои по праву.
   -- Да отцу то своему не дочь ты, что ли?
   -- Онъ умеръ въ гнѣвѣ на меня.
   -- Это еще неизвѣстно.
   -- Да -- еслибы и нѣтъ... Ну -- ихъ!.. Еще -- кабы досталась мнѣ только одна моя часть, сколько мнѣ, какъ дочери, слѣдуетъ по закону. А то -- смотри, какъ подобралось: Антонъ... Борисъ... Папаша... черезъ три могилы деньги къ намъ ползутъ. Срослись всѣ вмѣстѣ и ползутъ. И говорю тебѣ: такое у меня чувство, будто вмѣстѣ съ этими деньгами вся судьба рода нашего -- вся наша одержимость, какъ ты говоришь,-- къ намъ и дѣтямъ нашимъ передвигается... Я отъ нея бѣжала, а она нагнала!
   -- Что же ты свой родъ порочишь? Среди Арсеньевыхъ во всѣ времена ихъ звѣзды-люди бывали...
   Она оборвала почти съ отвращеніемъ:
   -- Не говори. Пятьсотъ лѣтъ фамиліи нашей, а дюжины именъ не сосчитать, чтобы ясно жизнь прожили и хорошо умерли. Самоубійства... сумасшествія... кого крѣпостные удушили... кому на эшафотѣ голову сняли... кто на дуэли убитъ... кто самъ человѣка убилъ... а что безумныхъ! что безпутныхъ!... и монахи то у насъ, и каторжные то... Не хочу я, Тиша, этого! ни за что не хочу! Папаша правъ былъ: въ нашемъ домѣ одержимость за человѣкомъ по пятамъ ходила... Антона она окружала привидѣніями, онъ отъ нея изъ револьвера въ комнатѣ отстрѣливался... Папаша квартиру съ родовыми вещами сжегъ... Я думала, что спаслась отъ нея, когда къ тебѣ, въ другую жизнь, бѣжала... Нѣтъ, видно, не сгорѣла она въ пожарѣ то: вотъ -- слилась въ деньги -- погналась и догнала...

* * *

   Ночное волненіе жены, конечно, нисколько не поколебало Тихона въ намѣреніи принять наслѣдство. Поутру онъ уѣхалъ въ Москву, къ Гарусову.
   Но, при такомъ настроеніи Софіи Валеріановны, понятно, что она встрѣтила извѣстіе о встрѣчномъ завѣщаніи въ пользу госпожи Ортансъ Ривароль безъ взякаго неудовольствія и даже съ радостью, которою жестоко разсердила и мужа, и Варвару, совсѣмъ-было обезкураженныхъ внезапною неудачею. Они только однимъ теперь и утѣшались, что были осторожны -- умненько промолчали о смерти Валеріана Никитича, и Слобода не пронюхала еще и не кричитъ о насмѣшливомъ шишѣ, открывшемся для нихъ вмѣсто чаемыхъ сотенъ тысячъ. Но долго тянуть такъ было нельзя, и они ломали головы, какъ ввести слобожанъ въ курсъ дѣла, прежде, чѣмъ дойдутъ въ глушь невыгодныя сплетни о процессѣ, чего такъ опасался Тихонъ. Побывалъ онъ въ Тамерникахъ, тамъ скрываться было напрасно: Ратомскіе давно все знали изъ газетъ. Агафья Михайловна дала Тихону хорошій совѣтъ.
   -- Чего таиться то? Что ты путаешь? Валяй все, какъ есть, напрямки. Пусть на сердцѣ кошки скребутъ, а ты ходи съ веселымъ лицомъ. Такъ молъ и такъ; слыхали наши обстоятельства? Сдурѣлъ старый чортъ передъ смертью, ограбилъ дочь, завѣщалъ все любовницѣ. Однако мы, дескать, этого такъ не оставимъ, будемъ судиться, покуда силы достанетъ.
   -- Не больно, Агаѳья Михайловна, способствуетъ торговому человѣку, когда на міру знаютъ, что у тебя сомнительный процессъ. Вѣдь, ежели мы, паче чаянія, проиграемъ, тогда шабашъ: одно мнѣ остается -- съ обрыва въ Остру. Потому что всякій очень хорошо понимаетъ, что мнѣ не поднять судебныхъ издержекъ по подобному иску. Стало быть,-- лотерея-съ: либо панъ, либо пропалъ...
   -- Ужъ и въ Остру! Не сразу, братъ... Замокнешь!
   -- Агаѳья Михайловна! Вспомните покойнаго свояка своего -- Каролѣева, Евграфа Сергѣевича. Не намъ чета! У него на рукахъ былъ процессъ съ казною -- вѣрнѣе, чѣмъ -- что завтра солнце взойдетъ. И сумму долженъ онъ былъ получить громаднѣйшую, чуть не милліонъ. Однако, когда запутались его дѣла, не очень то выручилъ его процессъ этотъ. Журавль въ небѣ леталъ, синицы въ рукахъ не нашлось... Пождалъ-пождалъ Евграфъ Сергѣевичъ, да, въ одинъ день на стройкѣ и бухнулся съ лѣсовъ вверхъ тормашками.
   -- Нешто онъ оттого? Тамъ, братъ, и дутые векселя, и подлоги... всего было!
   -- А откуда они взялись, зачѣмъ потребовались дутые векселя и подлоги то? Все отъ того же: дѣла Евграфъ Сергѣевичъ велъ большія, а времени по нимъ выдержать не могъ, оборотъ наличности не оправдывалъ кредитныхъ сроковъ... Развѣ онъ злодѣй какой либо былъ или неплательщикъ? Въ процентѣ задохся. Въ виду берега ко дну пошелъ. Это, Агафья Михайловна, коммерческимъ человѣкомъ надо быть, чтобы механику эту понимать и -- что отъ нея въ душѣ бываетъ.
   Агаѳья Михайловна подумала, почесала переносицу и, съ нахмуренными бровями, выпила преогромную чашку чаю, прежде чѣмъ предложила съ лучемъ въ татарскихъ глазахъ своихъ;
   -- Слушай: пусти слухъ, что ты процессъ продаешь.
   Тихонъ даже задержалъ въ воздухѣ руку съ горячимъ стаканомъ. Онъ сразу охватилъ мысль... чай обжегъ ему пальцы. Онъ поставилъ стаканъ на блюдце и смотрѣлъ на Агаѳью Михайловну глазами, смѣющимися радостнымъ и уважительнымъ изумленіемъ.
   -- Ну-ну!
   -- Что?-- хвастливо подзадорила Ратомская,-- не пожалѣешь, небось, что гордость свою обидѣлъ, пріѣхалъ къ бабѣ совѣтоваться?
   Но Тихонъ уже задумался и теребилъ бороденку.
   -- Покупателя надо назвать...
   -- А я на что? Вали на меня! Не выдамъ,-- по старой памяти, поддержу. Эхъ, Тишка! Счастливъ ты во мнѣ. И женила я тебя, и устроила, видно, мнѣ же и богатымъ тебя дѣлать.
   -- Или проценты хотите подарить?-- язвительно ухмыльнулся Постелькинъ. Она, съ равнодушнымъ презрѣніемъ, чуть повела губами.
   -- Ну, вотъ, объ ерундѣ... Стыдился бы поминать... Кто же проценты даритъ?
   Тихонъ размышлялъ.
   -- Конечно, еслибы оказалось ваше любезное согласіе, то, кромѣ васъ, въ здѣшнихъ нашихъ мѣстахъ на подобное предпріятіе другого покупателя нѣтъ. Не знаю, и вамъ то легко ли повѣрятъ... Кушъ огромнѣйшій, чтобы ему соотвѣтствовать, надобенъ капиталъ...
   -- А ты не больно заламывай!-- посовѣтовала Агаѳья Михайловна и -- между дѣломъ, попробовала таки почву, невиннѣйшимъ голосомъ и небрежнѣйшимъ тономъ прибавила:
   -- Ежели бы тысченокъ тридцать, я бы и взаправду дала.
   Тихонъ только улыбнулся.
   -- Ста не возьму... Это лучше съ француженкой сойтись.
   -- Твое дѣло. Я подобныхъ суммъ себѣ даже не воображаю... У меня капиталъ враздробь. Собирать его изъ кредита -- годы нужны. Въ тридцати тысячахъ мнѣ всякій повѣритъ, что могу осилить, а выше -- нѣтъ. Скажутъ: либо вретъ баба, либо зарвалась.
   -- Какъ можно этакой золотой рудникъ за тридцать тысячъ отдать? Каждый меня дуракомъ назоветъ...
   -- Ну, инъ, пятерку накину?
   -- Да, хоть десятку,-- ни къ чему.
   -- Ухъ, Тихонъ! Задоришь ты меня! Смотри: разгорюсь,-- въ полсотни въѣду...
   -- Да, хоть...
   Тихонъ остановился, посмотрѣлъ исподлобья въ хитрые, смѣющіеся глаза женщины и фыркнулъ:
   -- Ч-чортъ!..-- извините за выраженіе. Эка привычка то! Завели торгъ, словно и въ самомъ дѣлѣ... То-есть никто въ природѣ не понимаетъ мою натуру ловче васъ, Агаѳья Михайловна. Никто не умѣетъ такого туману въ башку напустить.
   Она кивала, довольная.
   -- То-то, парень. Мы съ тобою въ этомъ дѣлѣ должны быть, какъ -- намедни Владимиръ Александровичъ читалъ мнѣ вслухъ книжку, что чиновникъ покойниковъ покупалъ да за живыхъ ихъ въ казну то ли продавалъ, то ли закладывалъ,
   Тихонъ съ важностью подтвердилъ:
   -- Это Чичиковъ... "Мертвыя души". Гоголя сочиненіе.
   -- Вотъ-вотъ... Ты продаешь пусто, а я плачу нѣтовыми деньгами.
   И оба расхохотались: Тихонъ -- дробно, высоко, съ теноровыми подвизгиваньями, со слезами на глазахъ, съ краснымъ подъ веснушками лицомъ, сморкаясь и кашляя въ платокъ. Агафья Михайловна -- ровно и тихо рокоча будто бархатнымъ громомъ -- мягкими, низкими, альтовыми, въ носъ, нотами.
   -- Этотъ Чичиковъ не дуракъ былъ,-- сказала она. А Тихонъ прибавилъ, задыхаясь:
   -- Вотъ бы вамъ не Владимира Александровича, но за него замужъ выйти.
   -- А что?
   -- Дѣловъ бы, надо полагать, надѣлали на всю Россію... Умъ, знаете, хорошо, а два лучше. Опять же -- на счетъ потомства... Любопытно было бы взглянуть этотъ фруктъ... ха-ха-ха!
   Но Агафья Михайловна вдругъ нахмурилась и даже какъ бы почернѣла въ лицѣ.
   -- Ты, однако, не забывайся,-- произнесла она съ холодною разстановкою, жестоко глядя ему въ глаза. Туда же!.. Память коротка стала?.. Если въ свое время отъ тебя антихриста не родила, такъ, значитъ не судьба моя, нечего тебѣ меня за Чичикова какого то сватать...
   Постелькинъ опѣшилъ.
   -- Помилуйте, Агаѳья Михайловна,-- забормоталъ онъ, мѣняясь въ лицѣ,-- развѣ я воображалъ оскорбить васъ? Ради Бога, извините. Я -- единственно съ цѣлью посмѣшить и потому осмѣлился, что вы сами изволили шутить.
   -- Шутить! Развѣ дѣтьми шутятъ? У тебя -- свои, у меня свои. Дѣти тайна. Можетъ, благословеніе, можетъ, проклятіе. Въ нихъ намъ на старости лѣтъ -- за всю жизнь расплачиваться... Эхъ. ты! Мутный человѣкъ!
   -- Нисколько я не мутный,-- уже мрачно возразилъ и Постелькинъ. У меня у самого, въ промежуткѣ дѣловъ, можетъ быть, только и мыслей въ головѣ, какъ дѣтей поднять, да каковы они выростутъ.
   -- Да,-- жестко уязвила Агаѳья Михайловна,-- если не шельмы выйдутъ, Софью благодари: значитъ, ея добродѣтель верхъ взяла... Вотъ тебѣ! Съѣшь на квитъ -- и шабашъ.
   -- Шабашъ! веселѣя, повторилъ Постелькинъ, протягивая на встрѣчу ея твердой, жесткой, смуглой, маленькой рукѣ свою красную, не по росту большую, руку.
   -- И никогда больше не смѣй. Ври, что хочешь,-- ухо не розанъ, не завянетъ. Но о дѣтяхъ -- не смѣй! Дѣти у меня -- Володечка, Лаличка -- какъ хрусталики... Не смѣй!
   Помолчали, возвращая взволнованныя нечаянною ссорою мысли на покинутый вопросъ о наслѣдствѣ.
   -- Я такъ понимаю тебя, Тихонъ,-- умышленно мягко заговорила Агаѳья Михайловна, подчеркивая полное примиреніе,-- что сейчасъ для тебя главное дѣло -- обмять и обвертѣть свою публику, покуда не пріобыкнетъ, что ты самъ по себѣ стоющій торговецъ и отъ наслѣдства этого, въ собственныхъ дѣлахъ, нисколько независимъ.
   Тихонъ согласно кивнулъ рыженькою бородкой.
   -- Въ платежахъ то, въ случаѣ -- сохрани Богъ -- крѣпко нажмутъ -- не замнешься?
   -- Хоть изъ кожи вонъ вылѣзти,-- однако, не замнусь.
   -- Тогда -- чего же тебѣ робѣть? Однажды кредитъ оправдалъ, на завтра другимъ, вдвое большимъ заручился. Въ оборотѣ нехватку почувствуешь,-- приходи, помогу. Я знаю, ты меня въ кредитѣ боишься,-- напрасно. Конечно, свою выгоду я соблюду,-- даромъ, самъ знаешь, и чирей не садится. Но въ маленькихъ суммахъ мнѣ тебя теперь тѣснить не расчетъ. Прошли для тебя тѣ времена, когда ты въ моемъ понятіи былъ -- какъ рядовой должникъ: абы подать платилъ! Въ процессъ твой я вѣрю, риска нѣту, стало быть, сотни тысячъ у тебя впереди, дѣло ясное, твердое. Выигрывай его помаленьку, да -- войдемъ въ компанію? а? Въ такую, чтобы чертямъ тошно стало, какія мы большія дѣла завертимъ.
   Она развеселилась и, обычнымъ жестомъ довольства своего, крѣпко ударила Тихона по плечу.
   -- Тихонъ! Давай дѣлить уѣздъ пополамъ! А?
   Постелькинъ скорчилъ смѣшную рожу, потирая плечо, какъ ушибленное.
   -- Я, Агаѳья Михайловна, согласенъ хоть и всю губернію... да, поди, царевъ онъ, уѣздъ-то, а не нашъ?..
   Но она не слушала, мечтательно сузивъ смотрящіе вдаль татарскіе глазки, въ мельканіи жадныхъ и почти восторженныхъ искръ, и даже разгорѣвшись по смуглымъ скуламъ густымъ оранжевымъ румянцемъ.
   -- По Остру -- мое... За Остру я не пойду... За Острой -- твое... И никого больше. Сила!
   Тихонъ засмѣялся.
   -- Урожай, значитъ, за собой закрѣпляете, а меня посылаете на гору камни глотать? Это, Агаѳья Михайловна, какъ въ сказкѣ мужикъ съ медвѣдемъ рѣпою дѣлился: тебѣ, медвѣдь, вершки, а мнѣ корешки.
   Она смѣрила его хитрымъ, таящимъ не договоренное, взглядомъ.
   -- Эхъ, Тихонъ, сказала бы я тебѣ словечко къ выгодѣ, да -- не созрѣло оно маленько... Ну, ничего! Хлопочи покуда о процессѣ своемъ. Когда повернется дѣло въ твою пользу, открою я тебѣ секретецъ одинъ,-- поговоримъ. А -- для людей -- значитъ, я процессъ твой покупаю. Я покупаю, а ты дорожишься. Мало тридцати, говоришь?
   Постелькинъ опять скорчилъ рожу, будто хочетъ Лазаря пѣть.
   -- Накиньте, Агаѳья Михайловна! Дѣтишкамъ на молочишко...
   -- Фу, Тишка! Настоящій каркатура!.. Хорошо: сорокъ. И буду я тебя всѣмъ и всюду ругательски ругать, что ты отъ жадности ошалѣлъ -- кочевряжишься и чистыхъ денегъ -- синицу въ руки не берешь, а журавля въ небѣ ловишь.
   Тихонъ вздохнулъ.
   -- Адвокатъ меня сбиваетъ -- смиренно и кротко объяснилъ онъ, шевеля узенькими бровями,-- велитъ, чтобы меньше ста тысячъ никакъ не брать... За семьдесятъ то пять и я, говоритъ возьму съ удовольствіемъ... Въ перебой идетъ, значитъ. Заложусь, говоритъ, до штановъ послѣднихъ и значекъ въ ломбардъ снесу, а экаго золотого дна изъ рукъ своихъ не выпущу,-- шалитъ Агаѳья Михайловна! нѣ-ѣ-ѣтъ!
   Ратомская покатилась со смѣху.
   -- Чего же ты Чичикову завидовалъ?-- восклицала она. Тоже химикъ! Тебѣ только нитку брось -- клубокъ размотаетъ! Мошенникомъ не назову, но плута -- очень даже довольно.

-----

   Съ тѣхъ поръ, какъ Софья Валеріановна выдала мужу довѣренность на веденіе процесса, она болѣе, чѣмъ когда либо, замкнулась въ себя, молчаливо питая и няньча дѣтей и -- едва отняла отъ груди Моню -- уже нося новое зарожденіе. Новости о ходѣ процесса она встрѣчала вяло и безучастно. Даже не полюбопытствовала подробно прочитать завѣщаніе, которое лишало ее наслѣдства. Всегда заранѣе согласная на все, что находилъ нужнымъ мужъ, она подписывала бумаги и письма, какъ онъ указывалъ, по пальцу. Также безразлично встрѣтила было она и предложеніе Нарусова сойтись съ m-me Ривароль на мировую.
   -- Двѣсти тысячъ! бѣсновался Тихонъ,-- это на попугаевъ то и бѣлыхъ медвѣдей двѣсти тысячъ? Дудки! Какъ бы не такъ! Чорта съ два! Облопается.
   Соня заинтересовалась.
   -- Какихъ попугаевъ и медвѣдей?
   Мужъ далъ ей копію съ завѣщанія.
   Соня, читая, сперва только улыбалась грустно, да головою покачивала, узнавая въ дикихъ капризахъ документа знакомое угрюмое чудачество "одержимаго" старика -- съ лицомъ старой женщины въ бакенбардахъ, съ красною лысиною между серебряныхъ кудрей по вискамъ, съ перламутовыми глазами, отравленными страхомъ за гаснущее сознаніе, съ бормочущею, скачущею рѣчью, похожею на мутныя мельканія дождевого потока, когда онъ, рыжій и быстрый, влачитъ внизъ по улицѣ всякій встрѣчный соръ, несвязно булькая подъ каплями и въ желтую пѣну сбивая пляску лопающихся пузырей.
   Но, вдругъ, ее дернуло, щеки ея затряслись въ алыхъ пятнахъ, носъ смертно побѣлѣлъ съ раздутыми ноздрями, втянутою переносицею, въ опущенныхъ зрачкахъ черною ночью встало бѣшенство,-- Тихонъ и Варвара взглянули и обомлѣли: не стало въ комнатѣ Сони, сидѣлъ и смотрѣлъ въ бумагу, только что безъ усовъ и въ женскомъ платьѣ, покойный братъ ея, безумный убійца Антонъ. Варвара шарахнулась къ двери, а Тихонъ бросился къ женѣ.
   -- Сонюшка! Голубчикъ! Дурно тебѣ? Что ты? Что ты?
   Соня не отвѣчала. Заглянувъ черезъ ея плечо, Тихонъ понялъ, по движенію грозящихъ рѣсницъ что она, дочиталась до пункта, которымъ покойная мать ея, Наталья Борисовна Арсеньева, урожденная княжна Дурдолеосова, предназначалась къ поминовенію, въ компаніи Коры Пирль, Ригольбошъ, Аманды и прочихъ кокотокъ Бонапартова Парижа.
   Соня овладѣла собою. Только глаза еще горѣли, да ноздри прыгали.
   -- Тихонъ,-- произнесла она звенящимъ голосомъ, въ которомъ поднялись твердые, повелительные тона, никогда еще отъ нея въ семьѣ неслыханные,-- я обдумала и рѣшительно несогласна на мировую. Наслѣдство принадлежитъ мнѣ по праву, и я желаю получить весь капиталъ до послѣдней копѣйки. Мы будемъ судиться противъ этой бумаги, хотя бы должны были просудить все, что у насъ есть, и голыми остаться на улицѣ. Понялъ?
   -- Да я такъ и думалъ,-- отозвался неожиданно обрадованный Тихонъ. Какъ же иначе? Свое то да уступать?
   -- Само собой разумѣется,-- поддакнула отдыхающая Варвара. Облапошила тамъ старика невѣсть какая французская обжора...
   Соня рѣзко прервала ее.
   -- Если ты, Тихонъ, пойдешь съ госпожею этой хоть на самую маленькую сдѣлку, хоть въ рублѣ ей уступишь, то -- такъ ты и помни: ты мнѣ будешь не мужъ, я тебѣ не жена!
   Она вышла порывистымъ, тяжело налегающимъ на ступню, шагомъ, который заставилъ стонать половицы, быстрая и напористая, какъ туча, несущая вѣтеръ, поколебавшій листья фикуса въ углу. И -- даже въ удалявшейся спинѣ ея подъ пестрымъ ситцемъ, даже въ черной корзинѣ косъ надъ широкимъ бѣлымъ затылкомъ -- былъ ярый гнѣвъ, лютый мстительный, непримиримый.
   Тихонъ и Варвара только переглянулись.
   -- Вотъ и понимай господскую кровь. Маменька плюху дала -- простила, какъ ягоду съѣла. А тутъ -- поди ка ты, на!
   Гарусовъ сказалъ правду. Въ Россіи ли, во Франціи ли процессъ Постелькиныхъ противъ Ривароль занялъ бы, съ хожденіемъ по инстанціямъ, врядъ ли болѣе года. Но, въ перескокахъ между Россіей и Франціей, переводчиками, консулами, двойною экспертизою, розысками и неявками свидѣтелей, откладываніемъ дѣла по требованію сторонъ, съ передачами отъ суда къ дослѣдованію и пр. пр., канитель затянулась на пять лѣтъ, да и то прошла къ концу лишь благодаря энергіи Авкта Рутинцева. Онъ этимъ процессомъ сдѣлалъ себѣ имя и выработался, если еще не въ большого, то уже замѣтнаго адвоката. Окончивъ стажъ помощника, онъ, новоиспеченный присяжный повѣренный, съ согласія Гарусова,-- устарѣлаго, облѣнившагося скептика и медлителя, уже объѣвшагося всѣми почестями, успѣхами и сладостями жизни, равнодушнаго ко всему въ мірѣ -- кромѣ французскихъ стиховъ и вагнеровской оперы -- повелъ дѣло совершенно самостоятельно и -- заново, на собственный страхъ и рискъ. Гражданскую стезю онъ теперь велъ только сверху, для вида, а исподволь докапывался до уголовщины. Какихъ только свидѣтелей онъ не открылъ, какими письмами не раздобылся, какими показаніями не заручился. Плелъ-плелъ паутину, и наконецъ m-me Ортансъ Ривароль сѣла въ нее, какъ грузная муха. Рутинцевъ не только установилъ, что Валеріанъ Никитичъ, при составленіи нелѣпаго завѣщанія, былъ уже не въ своемъ умѣ, но самую смерть его разслѣдовалъ съ такою угрожающею подробностью, что Ортансъ Ривароль струсила наконецъ и запросила пардона. Особенно съ тѣхъ поръ, какъ нѣкій m-r Артуръ Безанваль изъ числа свидѣтелей, подписавшихся подъ завѣщаніемъ, соскучась ждать обѣщанной мзды, закатилъ Ортансъ страшную сцену -- одинъ изъ тѣхъ, срывающихъ всѣ маски, скандаловъ, которые только въ Парижѣ и видѣть можно въ полной прелести: когда изъ гладенькаго буржуа вдругъ выглянетъ первобытность -- освирѣпѣлый бельвильскій апашъ, а изъ нарядной, сытой буржуазки -- тротуарная дѣвка.
   -- Я не оселъ, начиненный деньгами, чтобы каждый день рожать золотыхъ пѣтуховъ! визжала Ортансъ -- глаза въ огнѣ, руки въ бедра, зубы наружу, бюстъ впередъ, какъ атакующій миноносецъ. Ступайте вонъ и цѣлуйтесъ съ гельотиной!
   А мущина, въ цилиндрѣ на бекрень по напомаженнымъ, съ шикарнымъ проборомъ и сутенерскимъ зачесомъ на лобъ, волосамъ, смотрѣлъ на бѣснующуюся госпожу эту, зеленый, какъ листъ, однимъ правымъ коричневымъ глазомъ, какъ будто спокойнымъ, между тѣмъ какъ лѣвый глазъ ходилъ колесомъ подъ высоко поднятою бровью, и усы вздрагивали щетиною,-- смотрѣлъ и твердилъ съ тѣмъ зловѣщимъ хладнокровіемъ, которое у дѣтей Бельвиля и Гренельскаго моста зачеркиваетъ счетъ съ человѣкомъ:
   -- Я заставлю васъ пѣть, милая дама моя, да, вы у меня запоете. Вы будете каждую ночь видѣть во снѣ мосье Дейблера. Да, въ томъ вамъ порукою слово Артура де-Безанваль, что мосье Дейблеръ вамъ приснится.
   Должно быть m-r Дейблеръ, въ самомъ дѣлѣ, началъ являться злополучной Ортансъ въ видѣніяхъ сонныхъ, потому что -- столь гордая и неуступчивая предъ тѣми -- теперь она сама стала засылать предложенія мировой сдѣлки. Съ двухсотъ тысячъ сразу съѣхали на сто, потомъ на пятьдесятъ, потомъ на тридцать, потомъ на -- "ну, хоть что нибудь!" И, наконецъ, лично пріѣхала торговаться:
   -- По крайней мѣрѣ, возьмите на себя судебныя издержки!
   Авктъ Рутинцевъ и тутъ выдержалъ характеръ -- согласился лишь сломать грѣхъ пополамъ. Ортансъ забушевала.
   -- Какъ? Вамъ мало того, что я отказываюсь отъ своихъ законныхъ правъ, вы хотите еще, чтобы я теряла собственныя деньги? Никогда!
   -- Какъ вамъ угодно,-- соглашался равнодушный Авктъ, имѣя въ карманѣ документъ, съ которымъ уже можно было ни въ какой вопль никакого упрямства не вѣрить.
   -- Я убила въ этотъ процессъ, всѣ свои сбереженія!
   -- Охотно вѣрю. Безнадежные процессы всегда дорого обходятся.
   -- Я иду на всѣ уступки, должны же и вы прибавить мнѣ что-нибудь, хотя бы изъ любезности.
   Авктъ мигнулъ, изъ подъ золотого пэнсне, безмятежными голубыми глазами, моргнулъ темнорусымъ усомъ.
   -- Изъ любезности -- могу еще одно: возвратить вамъ переписку, купленную мною, при посредствѣ мосье Артура Безанваля, у нѣкоего Нюма Корнюбера и -- въ ней -- рецептъ гранатина, которымъ вы поили старика Арсеньева вечеромъ наканунѣ смерти.
   Авктъ держалъ руку наготовѣ, чтобы схватить женщину, если она на него бросится. Но Ортансъ не шевельнулась въ креслѣ своемъ. Она не поблѣднѣла, не покраснѣла, что, впрочемъ, и мудрено было бы ей подъ бѣлилами и румянами. Она только какъ то осунулась къ низу, и -- вдругъ -- Авкту показалось, что, вмѣсто красивой парижской кокотки-буржуазки, здоровенной бой-бабы въ самомъ ходовомъ возрастѣ между тридцатью-тридцатью пятью годами, предъ нимъ сидитъ старуха лѣтъ семидесяти, у которой вылиняли глаза, отвислая губа стелется на подбородокъ, дыханіе свиститъ и болтаетъ груди въ корсетѣ, какъ жидкое желе, и вся она одрябла, будто заживо разложилась, и вотъ-вотъ расползется по комнатѣ поганымъ мяснымъ киселемъ. Авктъ немножко смутился:
   -- Не окачурилась бы?
   Но Ортансъ уже справилась съ собою -- возвратила блескъ глазамъ, приличіе лицу, бодрую осанку тѣлу. Только заговорить не рѣшалась, не надѣясь на твердость голоса. Сидѣла, унимала мятущееся сердце и, потихоньку пропихивая изо рта кончикъ языка, старалась смочить и оживить пепелъ сохнущихъ губъ. Авктъ тоже молчалъ. Длилось это минуту, двѣ, три... Когда же Ортансъ Ривароль почувствовала свой голосъ и нашла свои мысли, то первый же взглядъ на любопытное лицо адвоката сказалъ ей, что поздно; она промолчала слишкомъ долго и выдала себя головой. Она поднялась на дрожащихъ, гнущихся, будто ватныхъ, ногахъ, но съ видомъ хорошаго игрока, который, когда противникъ открылъ на рукахъ всѣ козыри противъ его простой масти, бросаетъ безполезную сдачу на столъ.
   -- Очень хорошо,-- сказала она. Я принимаю ваши условія.
   -- И прекрасно,-- одобрилъ Авктъ,-- повѣрьте, что это лучшій исходъ къ обоюдному удовольствію.
   -- Что касается того, какъ оформить дѣло...
   -- Это уже моя обязанность. Я все, что надо, вамъ укажу и продиктую.
   -- И...
   Авктъ поспѣшилъ на встрѣчу ея угрюмому, подозрительному взгляду мягкимъ, вѣжливымъ, почти дружескимъ движеніемъ руки.
   -- О, не безпокойтесь. Въ мои расчеты совсѣмъ не входитъ поднимать новый скандалъ вокругъ имени покойнаго родителя моей довѣрительницы. Матеріальную часть своей миссіи я выполнилъ, а затѣмъ... я, знаете, не романтикъ. Какъ только сдѣлка будетъ оформлена, вы получите все, что я вамъ обѣщалъ.
   Ортансъ ободрилась и почти улыбалась крашенымъ пепломъ губъ, скаля бѣлые зубы, въ перемежку свои и вставные, какъ старая, опытная, дрессированная въ звѣринцѣ, пантера подъ незнакомымъ еще хлыстомъ новаго укротителя -- льстивая и жаждующая растерзать, ненавидящая и трусливая, уважающая и подкрадывающаяся, безнадежная и, все-таки, пробующая, трепещущая, но испытующая.
   -- Сколько я могла узнать за пять лѣтъ русскіе нравы и законы, участіе присяжнаго повѣреннаго въ сдѣлкахъ, подобныхъ той, которую вы мнѣ предложили, считается въ вашей странѣ противнымъ адвокатской этикѣ?
   Авктъ Рутинцевъ засверкалъ веселымъ золотомъ пэнсне, въ безпечномъ смѣхѣ.
   -- Что же? Донесите. Меня исключатъ изъ сословія.
   -- Oh monsieur! За кого вы меня принимаете?
   И, вдругъ, придвинувшись, зашептала, съ глазами-углями, обдавая горячимъ дыханіемъ, зловоннымъ, сквозь одоль, послѣ пережитаго страха и гнѣва:
   -- Monsieur! Вы умный человѣкъ. Сколько вамъ платятъ Постелькины? Я знаю: десять процентовъ. Это гроши. Вы дѣловой человѣкъ. Забудемъ нашъ разговоръ. Безъ фразъ! Хотите половину? Не для того, чтобы перейти на мою сторону. Я знаю: это неудобно. Но -- только отойдите отъ дѣла и -- эти бумаги... Поймемъ другъ друга!.. Хотите половину?
   Авктъ Рутинцевъ вѣжливо отстранился -- все съ радостною улыбкою своею, голубою подъ золотомъ пэнсне.
   -- Madame Ривароль! Когда человѣкъ не романтикъ, это еще не значитъ, что онъ подлецъ.
   

VIII.

   Умильная, ухмыляющаяся Варвара, жеманно кутаясь въ шаль, наскоро-схваченную поверхъ домашняго затрапезья, подобострастно извинилась предъ Рутинцевымъ, что засталъ онъ ихъ, женщинъ, врасплохъ, неубранными, и придется ему посидѣть нѣсколько минутъ одному, покуда хозяйка пріодѣнется, а она, Варвара, распорядится по дому вокругъ самовара и на счетъ закуски.
   -- Да не безпокойтесь, пожалуйста, Варвара Гордѣевна, я въ городѣ уже...
   Но Варвара, юркая, какъ мышь, только хвостомъ желтаго балахона въ дверяхъ вильнула.
   Авктъ оглядѣлся.
   -- Обстановка хороша -- Островскаго играть. Юнаго друга моего, Костю Станиславскаго сюда прислать,-- за кладъ почтетъ. Но жить подъ сѣнью сихъ фикусовъ и кактусовъ -- благодарю покорно!
   За качающейся, чуть скрипливой въ петляхъ, дверью слышались легкіе топоты, шепоты, смѣшки и сапы.
   -- Дѣти! улыбнулся Авктъ.
   Онъ этотъ народъ любилъ и умѣлъ съ нимъ обращаться. Сказокъ зналъ множество, мастеръ былъ игры придумывать, фокусы показывать, пѣсни пѣть, носы и слезы утирать, ссоры разбирать соломоновымъ судомъ, драки разнимать и миръ налаживать. Домашнее горе выучило: дѣтная бѣдность, въ которой -- ужъ лучше вовсе, не на что было бы няньку нанять, а то наймешь, да мѣсяцами ей жалованья не платишь. И ходитъ нянюшка по квартирѣ чортъ-чортомъ, и не знай ужъ, за кѣмъ и ухаживать: за дѣтьми ли, за нею ли, за лежащею ли въ тяжелой женской болѣзни женой. Нянька грубитъ, оретъ, фыркаетъ, швыряетъ вещами, хлопаетъ дверями, на зло распиваетъ по три часа нарочные, вызывающіе чаи у кухоннаго самовара. Безпризорныя дѣти ревутъ, дерутся, царапаютъ и кусаютъ другъ друга, портятъ и ломаютъ все, до чего могутъ добраться, плюютъ на картины, пачкаютъ обои, "шалятъ ручками" и ругаются скверными словами, подслушанными у водовоза, когда онъ на весь дворъ изъявилъ неудовольствіе противъ шаромыжниковъ-господъ, что по два мѣсяца бѣдному человѣку за работу должаютъ. А жена, полоумная отъ боли въ яичникахъ, ерзаетъ по кровати на животѣ, въ которомъ прыгаютъ огненные ножи, вращаетъ глазами, скрежещетъ зубами и воетъ, стеная, то рыдающія молитвы, то скрипучія богохульства, да мѣрно выдыхаетъ изъ груди басовые, неженскіе, звѣриные гулы:
   -- Ухъ... ухъ... ухъ...
   Подошелъ Авктъ на цыпочкахъ присѣлъ къ замочной скважинѣ. Съ той стороны отпрянулъ наблюдавшій яркій глазъ, и зашлепалъ, будто градъ по полянѣ прошумѣлъ или овечье стадо по мосту перегнали, топотъ легкихъ ножекъ, удирающихъ въ нѣсколько паръ.
   -- Однако! Да ихъ тутъ, кажется, какъ Костя Ратомскій считаетъ: штукъ шестьсотъ! Эка царю солдатъ то! Эка добрымъ молодцамъ невѣстъ.
   За годы процесса Постелькины жили тихо, но пережили много,-- и права была молва, что Тихонъ въ сорочкѣ родился; все -- къ пользѣ и благополучію. Домъ Морковниковыхъ перешелъ въ его собственность. Долги свалились. Тихонъ Гордѣичъ приписался къ дуботолковскому купечеству и платитъ гильдію третьяго разряда. Въ дѣтскую то и дѣло стучались рожденія и только однажды постучалась смерть, чтобы унести слабаго, трехнедѣльнаго ребенка -- будто искупительную жертву за бравыхъ братцевъ и крѣпкихъ сестрицъ. Валя съ осени пошелъ уже въ слободское училище. Монечку и слѣдующаго за нею Борю мать учила читать. Степанида Ѳедотовна померла при монастырькѣ своемъ и все имущество, за исключеніемъ церковныхъ вкладовъ, милостыни, богоугодныхъ жертвъ, завѣщала неожиданно невѣсткѣ Софьѣ Валерьяновнѣ.
   -- Расплатилась за плюху старушка Божья!-- злословила Теплая Слобода. Кабы этакъ то всѣ свекрови, то невѣстки и щекъ не берегли бы: прямая выгода, чтобы именно, какъ въ писаніи сказано,-- по правой получила, лѣвую подставляй!
   Кушъ вышелъ небольшой, однако этими деньгами Тихонъ окончательно вызволился изъ зависимости отъ Агаѳьи Михайловны Ратомской и сталъ самъ себѣ господинъ, безъ кандаловъ денежнаго гнета, безъ вяжущаго чувства подвластности непосильному долгу, но въ прежнемъ довѣренномъ дружествѣ и -- по новому равенству -- въ единомышленномъ союзѣ намѣреній, плановъ, средствъ и дѣлъ. Голубую Фаину выдали замужъ за Мишу Коренева, любимаго внука и вѣроятно наслѣдника, помимо смирныхъ и дураковатыхъ сыновей, дуботолковскаго патріарха и исконнаго городского головы, Матвѣя Петровича Коренева. Свойство это вдвинуло Постелькиныхъ въ лучшее мѣстное купечество, въ почетный рядъ и общество первыхъ по уѣзду торговыхъ домовъ. А, что главное, "самъ" старецъ семидесятилѣтній Матвей Петровичъ Кореневъ возлюбилъ Тихона Гордѣича паче родныхъ сыновей своихъ, которымъ теперь частенько говаривалъ:
   -- Учились бы стоеросы! Вотъ какимъ, по нынѣшнему времени, долженъ быть нашъ братъ, торговый человѣкъ. А вы -- что? Только выморозки пить, на кулачки биться, женъ брюхатить да въ трынку играть!
   По настоянію старика, Тихонъ Гордѣичъ обзавелся и въ городѣ недвижимою собственностью: купилъ на выѣздкѣ хибарку, а теперь приторговывался къ обширному городскому пустырю. Хибарку съ землею слобожане и дуботолковцы понимали: понадобились для избирательнаго ценза,-- но, на что охотился Постелькинъ въ пустырѣ, который и городу то оказался въ тягость, сообразить не могли, а на Теплой Слободѣ пріобрѣтеніе это возбуждало даже недовольство и смутныя опасенія. Не то тревожило, что Тихонъ Гордѣичъ началъ незамѣтно отставать отъ слободы и тянуть къ городу. Это то, въ свойствѣ и дружбѣ съ Кореневымъ, было естественно и казалось необходимымъ. Старикъ Кореневъ провелъ Постелькина въ гласные, посадилъ въ городскую управу, присунулъ къ банку. Ходилъ патріархъ по Дуботолкову, трясъ бородою, брызгалъ слюнями, стучалъ костылемъ и говорилъ обывателямъ:
   -- Когда помру, не сажайте въ головы никого другого, кромѣ какъ Тихона Постелькина. Я вамъ городъ сберетъ, а онъ упрочитъ, черезъ него свѣтъ увидите! Оживетъ нашъ Дуботолковъ, въ ростъ и силу пойдетъ. Теплая Слобода зазналась противъ насъ, много хвастаетъ, будто пора ей быть городомъ, а нашему Дуботолкову повернуться назадъ въ Елизаветино село. Врешь, лошадятники! Не бывать Торжку Новымъ-городомъ! Вотъ ужо мы съ Тихономъ имъ, дуракамъ, покажемъ, каковы мы суть -- Лизанькины то поселяне!
   Либо вздыхалъ жалостно:
   -- Эхъ, годы мои ушли! Попадись мнѣ этотъ парень на встрѣчу лѣтъ двадцать тому назадъ, понадѣлали бы мы съ нимъ дѣловъ на всю губернію. Такъ поздно: въ гробъ смотрю. Пущай одинъ подвизается. А и смекалка же: за нимъ не пропадешь! Онъ вамъ Дуботолковъ управитъ. Людьми будете! Когда помру -- ни-ни-ни!-- не сажайте въ головы никого другого, кромѣ Тихона Постелькина.
   Въ виду всего этого, слобожане -- даромъ, что Тихонъ Гордѣичъ только что пріобрѣлъ въ собственность лучшую на слободѣ усадьбу -- плохо вѣрили въ его среди нихъ осѣдлость, убѣжденно ожидая, что не сегодня-завтра городъ переманитъ Постелькина за Остру на гору, въ сосѣдство, а, можетъ быть, и въ компанію и даже въ распорядительство широкихъ кореневскихъ дѣлъ.
   Смущалъ не уходъ Постелькина въ городъ,-- не нравилось и казалось подозрительнымъ его открытое пренебреженіе, въ послѣдніе два-три года, къ дѣламъ и планамъ по сю сторону Остры, на слободскомъ берегу. Никогда еще слобода не торговала богаче и не благополучествовала лучше, чѣмъ теперь, а городъ стоялъ какъ будто все по прежнему -- четыре кола, небомъ крыты, вѣтромъ обиты, соборъ, острогъ, Дворянская улица, присутственныя мѣста. Слухи о желѣзной дорогѣ замолкли. Въ газетахъ съ увѣренностью писали, что пройдетъ она не на Дуботолковъ, но на Вислоуховъ. Земская касса была пустѣе высвистаннаго орѣха. О вѣчномъ кошмарѣ Теплой Слободы, постоянномъ мостѣ черезъ Остру, дуботолковцы забыли и думать.-- Какіе мосты! уцѣлѣли бы порты! издѣвались надъ городомъ слобожане. И вотъ, въ подобныхъ-то условіяхъ, Постелькинъ -- оставляетъ безъ вниманія дешевыя возможности выгоднѣйшихъ пріобрѣтеній на богатомъ и плодородномъ слободскомъ берегу, а въ перебой охотится за безплоднымъ и бросовымъ нагорнымъ пустыремъ. Это -- не спроста! Кабы глупый человѣкъ былъ или какой-нибудь мало свѣдущій, а то, вѣдь, мѣнялъ этакъ то кукушку на ястреба всѣмъ видимый изъ дѣльцовъ дѣлецъ. Тутъ пахло предчувствіемъ хитраго и счастливаго удачника, что Теплая Слобода доживаетъ свои послѣдніе красные дни,-- не сегодня, такъ завтра медаль перевернется и настанетъ очередь городу -- богатѣть, а Зарѣчью -- худать. "Тебѣ рости, а мнѣ умаляться". Но признаковъ къ тому никакихъ, видимо, не было и, еслибы Постелькинъ такъ думалъ и потому дѣйствовалъ, то оставалось бы предположить, будто чутью своего удачливаго носа онъ, на рискъ, вѣритъ больше непреложной очевидности, что было непохоже на такого осторожнаго практика, съ ощупью и оглядкою,-- семь разъ примѣряй, одинъ разъ отрѣжь. Тѣмъ болѣе, что отъ добра добра не ищутъ, а на свою теплососѣдскую коммерцію жаловаться Тихону Гордѣичу было бы грѣшно. Всѣмъ зримо, у всѣхъ на глазахъ, какъ онъ быстро и успѣшно поставилъ свою торговлю: начиналъ дѣло безъ грошика, а теперь -- глянуть по округѣ -- кто не его покупатель и кто не въ долгу?
   -- Съ талантомъ человѣкъ! хвалили одни.
   Другіе завистливо вздыхали:
   -- Что талантъ? Мало, ли ихъ, талантливыхъ! Не больно каменныя палаты строятъ, а больше околачиваются -- на счетъ несостоятельности -- вокругъ Коммерческаго суда. Не въ талантѣ штука, но въ таланѣ. Таланъ ему везетъ -- и валитъ, и ѣдетъ! Подъ какою только звѣздою онъ, чортъ, родился? Въ старину сказали бы, что демонамъ душу продалъ либо домового приворожилъ.
   По пряжѣ, холсту, и всякой домоткани, по кружевному дѣлу, по кустарнымъ промысламъ все посредничество между уѣздомъ и Москвою какъ то незамѣтно и понемногу въ рукахъ у Постелькина очутилось. "Орлы", "булыни" и прочіе странствующіе скупщики-маклаки самобытныхъ деревенскихъ производствъ либо вовсе повывелись изъ зарѣчныхъ волостей, либо превратились въ коммисіонеровъ, работающихъ на Постелькина же, кругомъ ему задолженныхъ и не смѣющихъ противъ его цѣнъ ни наддать, ни убавить. Цѣны Тихонъ Гордѣичъ давалъ небывало высокія, кредитъ же у себя въ магазинѣ открылъ неслыханно широкій и дешевый. И повалилъ къ нему дуботолковскій кустарь-промышленникъ, со всѣмъ пестрымъ производствомъ своимъ, въ обходъ прежнихъ мелкихъ піявокъ. Широкая слава шла о Постелькинѣ по уѣзду,-- уже отцомъ и благодѣтелемъ его звать начинали. А только и было всего благодѣянія, что, вмѣсто трехсотъ и четырехсотъ процентовъ, какъ наровили взять мелкимъ срывомъ прежніе кулаки, Тихонъ спокойно выбивалъ рубль на рубль, копейку на копейку, въ широкомъ оптовомъ захватѣ, ровняя цѣны постоянствомъ заказовъ, не спѣша учитывать въ свою пользу каждую, способную понизить заработную плату, бѣдственность кустарскаго быта съ тою вызывающею наглядностью, которая озлобляетъ рабочаго бѣдняка паче всякаго другого утѣсненія.
   Хоть дави, да веревкой не хвастайся! Бери за горло, да теплою рукой! Однако, и эта умѣренность представлялось настолько необыкновенною, что на Постелькина поступали даже доносы и жалобы по начальству, какъ на опаснаго человѣка, который портитъ рынокъ и бунтуетъ кустарей. Не мало смѣялись надъ подобными извѣтами закадычные пріятели Постелькина, исправникъ Убейбожедушевъ и земскій начальникъ Беневоленскій.
   -- Соціалистъ то нашъ рекомый -- слыхали, какую штуку удралъ? хрипѣлъ, потрясая бритыми красными мѣшками висячихъ щекъ, умышленно по-гусарски усатый, но, все-таки, похожій лишь на безбородаго протодьякона, земскій начальникъ Беневоленскій.
   -- Въ Оторопкѣ женская кружевная артель, можетъ быть, пятьдесятъ лѣтъ держалась, на всю Россію удивленіемъ была, изъ столицъ профессора изучать ее пріѣзжали. А на прошлой недѣлѣ -- кончено: заложились бабы Постелькину подъ двухтысячную ссуду. Подписали договоръ, чтобы работать только черезъ его заказъ, въ чистомъ видѣ закабалили себя -- со штрафами, неустойками. Такъ что теперь одна слава, будто артель, а на самомъ то дѣлѣ -- просто сдѣльная мастерская дуботолковскаго третьей гильдіи купца Тихона Гордѣева Постелькина. Ха-ха-ха! Вотъ те и коммуна россійская! вотъ те и артельное начало!
   -- Преполезнѣйшій человѣкъ этотъ Тихонъ Постелькинъ! съ восторгомъ поддакивалъ Убейбожедушевъ.
   -- Н-да-съ... Теперь Оторопка -- не знаю, сыта ли будетъ, но за казенною недоимкою извѣстно, куда итти.
   Такъ разсуждала о Постелькинѣ уѣздная правая. Подобныхъ подвиговъ вокругъ имени его нагромоздилось много. Тѣмъ не менѣе, "центръ" -- попы помоложе, выписывающіе "Родину" и "Ниву", два-три купца, образованныхъ настолько, чтобы не бить женъ своихъ чаще раза въ мѣсяцъ и то не полѣномъ,-- и умѣренная лѣвая: учителя, сохранившіе университетскіе идеалы, то-есть привычку однажды въ годъ -- кто 12 января, кто 8 февраля -- напиваться злѣе обыкновеннаго; молодые чиновники изъ петербуржцевъ, засунутые въ глушь не то въ опалѣ по доносу, не то, чтобы поправить карьеру доносами, фразистые, брошюрные, почитаемые въ полиціи за красныхъ, а красными за шпіоновъ полиціи; новые и модные, по новости, хваты съ околышами министерства финансовъ, птенцы недавно умершаго Вышиградскаго и восходящаго Витте,-- вся эта разношерстно-однообразная публика скучающаго затишья, гдѣ на безрыбьи и ракъ рыба, отнеслась къ Тихону очень хорошо и сразу поняла въ немъ своего брата Исакія. Съ волками жить и по волчьи выть -- готовность полная, а хорошія слова знаетъ, и даже умѣетъ, съ приличною оглядкою, произносить ихъ болѣе или менѣе кстати, почти складно и вслухъ. Съ крайнею лѣвою вышло столкновеніе, въ лицѣ невольнаго дуботолковскаго обывателя, ученаго Кроликова, высланнаго изъ столицы подъ надзоръ полиціи. Маленькій, рыженькій, мохнатенькій, лобатымъ лицомъ похожій на Достоевскаго, Иванъ Алексѣевичъ Кроликовъ встрѣтилъ Тихона Гордѣича у Ратомскихъ въ Тамерникахъ и, при случаѣ, съ глаза на глазъ отдѣлалъ его жестоко.
   -- Что, Тихонъ Гордѣичъ,-- спросилъ онъ съ усмѣшкою въ голосѣ при полномъ спокойствіи тонкихъ губъ и ясно-сѣрыхъ, подъ золотыми очками, глазъ,-- говорятъ по уѣзду, будто бы вы объявили открытую войну всѣмъ свободнымъ организаціямъ народнаго труда?
   Постелькинъ съ достоинствомъ взялся за рыженькую свою бородку.
   -- Не слыхалъ и, признаюсь, недоумѣваю, какія организаціи изволите имѣть въ виду? Кажется, живемъ мирно, ни съ кѣмъ не воюемъ и со всѣми въ ладу. И, наконецъ, при моемъ, извѣстномъ вамъ, прогрессивномъ образѣ мыслей, даже нѣсколько обидно,-- не подалъ повода, чтобы меня такъ понимали.
   -- Артели то зачѣмъ рушите?
   Постелькинъ положилъ руку на сердце.
   -- Иванъ Алексѣевичъ! Извольте пожаловать ко мнѣ въ магазинъ, я вамъ книги открою, взгляните на мои цѣны,-- убѣдительно прошу. Развѣ -- хотя бы взять кружевницъ изъ Оторопки,-- артель въ состояніи выработать, сама по себѣ, даже половину моихъ гарантій? Кажется, не граблю, но, напротивъ того, собственнымъ рискомъ отвѣчаю, потому что плачу по истинной человѣческой совѣсти въ настоящую стоимость труда и даже съ надбавкой.
   -- Да, да... На двугривенный дороже прочихъ за рабочую душу даете. Слышалъ и то.
   -- Иванъ Алексѣевичъ! Неужели я кого неволю? Единственно -- сожалѣя моихъ ближнихъ. Не надѣюсь заслужить вашего упрека тѣмъ, что поднимаю благосостояніе трудящейся массы чрезъ свободную конкурренцію цѣнъ.
   -- Ахъ, вотъ что? А зачѣмъ же вы эту свободную конкурренцію долгосрочными контрактами хомутаете?
   -- Нельзя же безъ договоровъ, Иванъ Алексѣевичъ. Народъ нашъ еще довольно дикій и существуетъ внѣ благодѣтельнаго сознанія юридическихъ нормъ.
   -- Да, при благодѣтельномъ сознаніи юридическихъ нормъ, врядъ ли удалось бы вамъ съ такою увѣренностью насаждать въ уѣздѣ новое крѣпостное право.
   -- Никакъ не думалъ я, Иванъ Алексѣевичъ, что моя скромная дѣятельность подвергнется столь строгому съ вашей стороны осужденію. Казалось бы, что, коль скоро я освобождаю населеніе отъ пагубной эксплоатаціи мелкихъ скупщиковъ...
   -- Нѣтъ, уже это вы другимъ -- чужакамъ -- втирайте очки, а я человѣкъ здѣшній.
   -- Какъ угодно!
   -- Маклаки, которыхъ вы побѣдили, жевали кустаря, по крайней мѣрѣ, въ розницу, поштучно, одного за другимъ, а у васъ вонъ, вѣдь, ротъ какой широкій оказывается: цѣлыя артели втягиваетъ, да еще и съ запасцемъ впрокъ на пять, на десять лѣтъ. Вы человѣкъ не глупый, умѣли заглянуть впередъ и разницу будущей -- очень скоро будущей!-- заработной платы съ настоящею учли превосходно.
   Постелькинъ, нѣсколько красный отъ возбуждающаго спора, но съ равнодушно-мутными, непроницаемо застланными глазами, хладнокровно возразилъ:
   -- Коль скоро къ тому влечетъ процессъ капитализаціи, какая же можетъ быть въ томъ моя вина? Естественно, что каждые сто рублей, которые капиталистъ оборачиваетъ въ дѣлѣ, рождаютъ новаго пролетарія, но что же это доказываетъ? Законъ прогресса и свершеніе экономическихъ судебъ.
   Кроликовъ усмѣхнулся съ ядовитостью.
   -- Это все, что у васъ осталось въ памяти отъ уроковъ Бориса Арсеньева?
   Постелькинъ обидѣлся и сдѣлался мраченъ.
   -- На четвертомъ десяткѣ лѣтъ, Иванъ Алексѣевичъ, студента изъ себя ломать поздно. Позвольте взрослому человѣку своимъ умомъ жить.
   -- А правда это, что вы съ Кореневымъ затѣваете синдикатъ какой то?
   -- Ужъ и синдикатъ! Развѣ у насъ возможно? Мы, Иванъ Алексѣевичъ, живемъ не въ просвѣщенныхъ государствахъ Европы, но въ самодержавномъ отечествѣ Россіи. Обыкновенное товарищество на вѣрѣ. "Матвѣй Кореневъ, Тихонъ Постелькинъ и Сыновья".
   -- Сила, Тихонъ Гордѣичъ!
   -- Одно къ одному, Иванъ Алексѣевичъ. Какъ мы теперь съ Кореневыми въ родствѣ, то воспослѣдовало естественное сліяніе матеріальныхъ интересовъ.
   -- Вамъ бы еще здѣшнюю хозяйку прихватить въ компанію? А?
   -- Нѣтъ, Агаѳья Михайловна не любятъ. У нихъ свои дѣла направлены. Земля всегда предпочитаетъ хозяйство самовластное, чтобы въ одиночку.
   -- Напрасно. Захлестнули бы втроемъ уѣздъ то, тройною петлею затянули бы.
   -- Рѣшительно ни къ чему намъ, Иванъ Алексѣевичъ. Я даже такъ формулирую, что земельныхъ комбинацій мы будемъ избѣгать. Я, Иванъ Алексѣевичъ, не земельный человѣкъ, но природный горожанинъ, промыслитель торговыхъ дѣлъ. Съ землею я не умѣю и даже скучаю. Эка глыба! Тысячи лѣтъ до тебя стояла, тысячи лѣтъ послѣ тебя простоитъ,-- ну, можетъ ли она быть въ полномъ смыслѣ твоя, и что ты на ней такое сдѣлать въ состояніи, чтобы личность свою оказать и память оставить? Дѣло на землѣ черное, дикое,-- и грязно, и тяжко, и случайно. Положимъ, что теперь машины пошли въ употребленіе и даже изъ мортиръ въ облака противъ града стрѣляютъ. Однако, въ моемъ разсужденіи, агрономическая зависимость отъ каприза природы и днесь немногимъ менѣе той, что испытывалъ Адамъ праотецъ или одинокій островитянинъ Робинзонъ. Конечно, профессоръ Кайгородовъ печатаетъ бюллетени, и господинъ Демчинскій предсказываетъ погоду, и опять же фосфориты, и великій писатель земли русской убѣждаетъ всѣхъ и каждаго обрабатывать ниву свою. Однако, я того мнѣнія, что земля располагаетъ человѣка къ замкнутости и сводитъ жизнь его въ узкій интересъ. То ли дѣло -- наша спеціальность: торговый обмѣнъ. Тутъ человѣкъ человѣка, какъ соколъ сокола, высматриваетъ...
   -- И надуть норовитъ?
   Тихонъ возразилъ, не смущаясь:
   -- А что же? Состязаніе способностей. Сегодня ваше счастье, завтра мое. Агаѳья Михайловна имѣютъ характеръ консервативный, чтобы все вокругъ себя имѣть лишь для себя и черезъ себя и во всемъ своемъ отвѣчать только самой за себя. А я, Иванъ Алексѣевичъ, люблю, если позволите такъ выразиться, организацію, люблю, чтобы люди вокругъ моего дѣла какъ колеса, катились, машину бы мою двигали.
   -- По народу, стало быть, пойдете? Живого человѣка въ тиски?
   -- Иванъ Алексѣевичъ! Что же дѣлать? Кабы моя злая воля, а то вы сами изволите видѣть: результатъ историческаго матеріализма.
   -- Во-отъ? Батюшки! Какія вы, Тихонъ Гордѣевичъ, мудреныя слова знать стали!
   -- Почему же нѣтъ? Слыхивалъ, читывалъ.
   -- Оно и видно!
   -- Сами же меня только что уроками Бориса Арсеньева попрекнули. Я того мнѣнія, Иванъ Алексѣевичъ, что -- какъ судьба моя опредѣлила меня изъ бѣдности въ накопленіе богатствъ по коммерческой части, то, слѣдовательно, долженъ я сосредоточивать капиталъ. Стало быть, предстоитъ мнѣ въ періодахъ жизни моей существовать и питаться отъ простого народа. Такова судьба, и что же вы можете имѣть противъ меня, коль скоро я не болѣе, какъ орудіе желѣзнаго закона? Я долженъ наблюдать свою линію, по которой свершаю движеніе жизни, а въ прочемъ отношеніи мое дѣло -- сторона.
   -- Вы народъ то, значитъ, понимаете, какъ снѣдь, вамъ отъ Господа уготованную?
   Постелькинъ развелъ руками.
   -- Каждый человѣкъ питается отъ другихъ людей.
   -- Кромѣ людоѣдовъ. Сіи историческіе матеріалисты прямо питаются другими людьми.
   Постелькина сильно передернуло, но онъ сдержался и нашелъ въ себѣ хладнокровіе, отвѣтить не безъ вызова:
   -- Вопросъ предѣла, гдѣ кто свое найдетъ.
   Тихонъ былъ глубоко уязвленъ этимъ разговоромъ, такъ какъ смолоду, когда онъ въ самомъ дѣлѣ вертѣлся при Борисѣ Арсеньевѣ благоговѣйнымъ, но безнадежно неудачнымъ ученикомъ, "самородкомъ",-- пріобрѣлъ привычку смотрѣть на образованныхъ и, въ особенности, "пострадавшихъ" людей снизу вверхъ. А потому Кроликова очень уважалъ, себя же почиталъ въ торговомъ дѣлѣ европейцемъ и преобразователемъ, дипломатомъ и умягчителемъ нравовъ, а никакъ ужъ не людоѣдомъ, котораго столь прозрачно преподнесъ ему язвительный Кроликовъ. Давно ли Тихонъ удивилъ уѣздъ невиданнымъ и неслыханнымъ въ здѣшней глуши, европейскимъ новшествомъ: разослалъ передъ рождественскими праздниками всѣмъ своимъ кредитнымъ заборщикамъ изящнѣйшіе конвертики, а въ нихъ листокъ съ синею фигурною надписью -- "Меморандумъ для памяти". Ниже весьма красивымъ косымъ шрифтомъ обозначалось: "По счетамъ магазина остается за Вами на 1 января 189* года столько то рублей столько то копеекъ" -- и подпись: "Съ совершеннымъ почтеніемъ и лучшими пожеланіями на новый годъ, въ надеждѣ и впредь быть Вашимъ поставщикомъ, признательный и готовый къ услугамъ Тихонъ Постелькинъ". Конвертики сопровождались грошевыми подарками: плитка шоколада, палка халвы, коробочка конфектъ, календарь, игольникъ, катушечный наборъ цвѣтныхъ нитокъ, кусокъ мыла, флакончикъ духовъ, бюваръ, баночка губной помады. Велика была сенсація не только по деревнямъ, но и въ самой Теплой Слободѣ и въ городѣ Дуботолковѣ, когда вся эта ерунда разлетѣлась по уѣзду. Смущенные должники добрыя двѣ недѣли осаждали Тихоновъ магазинъ, какъ покаянные пилигримы:
   -- Тихонъ Гордѣевичъ! Никакъ ты на мнѣ ждать усталъ и долгъ требуешь? Помилосердуй, братъ, побойся Бога: праздники на дворѣ.
   -- Помилуйте! Какъ можно? Смѣлъ ли бы я? Такое ли время? Не лишенъ понятія, что у всякаго свое торжество.
   -- А бумаженку то прислалъ?
   -- Извольте прочитать: напечатано -- "Меморандумъ для памяти". Единственно съ цѣлью напоминанія, чтобы, сводя къ концу года свои счета, вы не позабыли о насъ въ своей памятной книгѣ.
   -- Какія у насъ памятныя книги, отецъ! Развѣ что мѣломъ на двери иное мѣтимъ.
   -- Это все равно, хотя бы и углемъ. Но моя обязанность, уважая вашъ кредитъ, предувѣдомить васъ въ смыслѣ соотношенія между лоро и ностро.
   -- Чего?
   -- Въ силу практическаго примѣненія двойной итальянской бухгалтеріи, какъ повсемѣстно принято въ Европѣ.
   Злополучный дуботолковецъ хлопалъ глазами и сокрушенно восклицалъ:
   -- Тихонъ Гордѣевичъ! Не говори ты мнѣ напрасныхъ словъ! Я ли тебѣ не плательщикъ?
   -- Излишне ваше безпокойство. Предупреждаю не къ немедленной уплатѣ, но для памяти, что числится за вами сказанная сумма.
   -- О? Ну, спасибо, что не къ немедленной. А вѣдь я было струхнулъ, будто ты меня кредита лишаешь?
   -- По какой же бы причинѣ я имѣлъ резонъ оказать вамъ подобное недоброжелательство? Пожалуйте въ магазинъ, повѣрю товара хоть на сто рублей.
   -- Сто не сто, а четвертной билетъ загубить къ празднику надо.
   -- Сдѣлайте одолженіе. Весь къ вашимъ услугамъ.
   Нѣкоторые обижались, многіе смѣялись, но большинству нравилось.
   -- "Для памяти" -- это ты, братъ, ловко придумалъ. Потому что, дѣйствительно, память долги платить у нашего брата самая дырявая. Брать -- помнимъ обѣими руками, отдавать -- моргенъ фри, носъ утри!
   -- Повсемѣстно принято въ Европѣ.
   -- Но шоколадъ то зачѣмъ прислалъ?
   -- Въ забаву любезнымъ дѣткамъ. Въ знакъ уваженія, какъ почитаемъ въ васъ хорошаго кліэнта.
   -- Кого... лѣшаго?!
   -- Кліэнта.
   -- Это -- покупатель, что ли? Охъ, Тихонъ! Всѣмъ бы ты душа человѣкъ, кабы не эти твои напрасныя слова...
   Тихонъ снисходительно улыбался и съ важностью объяснялъ:
   -- Коль скоро существуетъ производство, и вы потребитель, а я посредникъ между производствомъ и потребленіемъ, то естественное дѣло выходитъ изъ моего вамъ одолженія, что вы являетесь мой кліэнтъ.
   -- Ну, кліэнтъ -- такъ кліэнтъ, что бирюкомъ, что волкомъ звать,-- все одна шкура. Такъ даромъ, говоришь, шоколадъ то?
   -- Безвозмездно.
   -- И въ счетъ не напишешь?
   -- Обижаете. Принято въ Европѣ.
   -- Ахъ, дуй те горой, европейца! Ну, спасибо! Удружилъ! Золотой ты человѣкъ, Тихонъ Гордѣичъ!
   -- Пожалуйте! Милости прошу напредки.
   -- Къ кому же еще? Рожна ли намъ? Твои гости!
   И въ то самое время, какъ остальные торговцы дружно утверждали, будто въ наши дни легче чорта за хвостъ поймать, чѣмъ получить деньги за товаръ, отпущенный въ кредитъ, Тихонъ Постелькинъ возрасталъ и множился именно на широчайшемъ и льготномъ кредитѣ. И счета у него очищались раньше и полнѣе, чѣмъ у самыхъ придирчивыхъ, крикливыхъ, требовательныхъ, неотступныхъ -- съ ножемъ у горла -- кредиторовъ.
   -- Лопнетъ! пророчили конкурренты.
   А онъ и въ усъ себѣ не дулъ и открывалъ при магазинѣ своемъ отдѣленіе за отдѣленіемъ, покуда торговля не расползлась на весь приземистый фасадъ теплослободскаго гостиннаго двора, сіяя вывѣсками столь яркой и живописной подробности, что ихъ нарочно смотрѣть пріѣзжали -- точно музей какой художественный -- изъ-за двадцати пяти и больше верстъ. Первоначальный магазинчикъ панскаго товара давно исчезъ въ громадѣ оборота, захватившаго въ свою куплю-продажу, а, вѣрнѣе, сказать, въ мѣновой, подъ видомъ дешеваго товарнаго кредита, торгъ рѣшительно весь обиходъ уѣзднаго обывателя: отъ дегтярной мазницы до подзорной трубы, отъ оглобли до музыкальной машинки, отъ махорки до эйнемовскихъ конфектъ, отъ валенокъ и рукавицъ до фотографическаго аппарата, Смотрѣлъ-смотрѣлъ на удачи Постелькина старый, богатый сосѣдъ его по гостинному двору, шорникъ Брухаловъ, больной, маломощный, а многодѣтный -- и все малолѣтки, потому что не разсчиталъ своихъ силъ старикъ, поздно женился вторымъ бракомъ,-- да и пришелъ однажды кланяться Тихону Гордѣичу:
   -- Не подъ силу мнѣ заведеніе мое, а бросать жаль: самое старое и ходовое по тракту на два уѣзда. Прикащикамъ не вѣрю, домашніе либо невозрастны, либо дураки. Выручи, Тихонъ Гордѣичъ, руки у тебя золотыя, счастье бабушкино,-- возьми дѣло за себя, а мнѣ плати аренду.
   И -- съ Брухалова -- какъ посыпалось. Къ концу своего девятаго года на Теплой слободѣ Постелькинъ былъ либо компаньономъ, либо арендаторомъ, либо главнымъ и властнымъ кредиторомъ-распорядителемъ всѣхъ сколько-нибудь крупныхъ мѣстныхъ торговыхъ дѣлъ у промысловъ. Максимъ Дѣвкинъ закабалилъ ему въ исключительное представительство свои знаменитыя косы, Демидъ Стряпухинъ -- сѣялки. По канатному дѣлу развилась поголовная оброчность, изъ двора во дворъ, инда слобожане сами надъ собою острили:
   -- Безъ Тихона Гордѣича нынѣ -- и коня не обратить!...
   Все должало, закладывалось, незамѣтно переобувалось изъ сапоговъ въ лапти, изъ хозяевъ въ негласные батраки, а Тихонъ Постелькинъ, знай себѣ стоялъ у своей ясеневой конторки, соображалъ сроки, да писалъ свои "Меморандумы для памяти".
   -- Что у него, чорта, денегъ на почту одну должно выходить!-- изумлялись и восторгались слобожане.
   Исправникъ Убейбожедушевъ любезно трунилъ:
   -- Берегитесь, Тихонъ Гордѣевичъ: ваши меморандумы народъ по деревнямъ принимаетъ за грамоты о передѣлѣ земли.
   Постелькину шутка не понравилась, и онъ показалъ зубы.
   -- Скажите, какое необразованіе! Полагаю, что по причинѣ недостаточнаго количества школъ въ нашемъ уѣздѣ.
   -- Ахъ, вы поклонникъ народной грамотности?
   Постелькинъ погладилъ рыженькую бородку.
   -- Грамотный мужикъ мнѣ всегда выгоднѣе.
   -- Не ожидалъ! Впервые отъ купца слышу. Смѣю спросить: чѣмъ?
   -- Онъ вывѣску читаетъ. Ну, и прейсъ-курантъ.
   На этотъ неожиданный резонъ Убейбожедушевъ не нашелся, что возразить, и предпочелъ балагурить:
   -- Раскольниковъ тоже смущаете. Спрашиваютъ по волостямъ: что за антихристова печать? откуда намъ такая?
   Тихону надоѣло.
   -- Эхъ, Константинъ Викторовичъ!-- отвѣчалъ онъ съ тѣмъ неуязвимо-глумливымъ смиреніемъ,-- съ него же взятки гладки, и вокругъ него не пообѣдаешь,-- которое въ такой неподражаемой гибкости вырабатываютъ въ ученикахъ своихъ безстыжіе и безбоязненные московскіе торговые ряды. Эхъ, Константинъ Викторовичъ! что взять съ темнаго народа? И изъ интеллигенціи то, вѣрите ли, сударь, почитай, что никто понять не желаетъ, для какой памяти я имъ свой меморандумъ разослалъ. Казалось бы, нетрудно сообразить: прислали тебѣ счетъ,-- значитъ, есть за тобой недоимка. Въ судъ не тяну, а про совѣсть напоминаю. И вотъ -- подите же: никто!...
   Исправникъ, которому меморандумъ напоминалъ о заборѣ на нѣсколько сотъ рублей, прикусилъ языкъ.
   Кроликовъ, при встрѣчахъ, поддразнивалъ:
   -- Не понимаю, Тихонъ Гордѣевичъ, что вамъ за охота довольствоваться скромною ролью распредѣлителя производствъ? Раскинули бы крылья то пошире! По вашимъ способностямъ, давно пора вамъ самому въ производители подыматься. Край обезземеленный, рты голодные, рабочія руки ни по чемъ. Если въ такомъ благополучномъ районѣ насадить фабричную промышленность, то, вѣдь, это -- даже не золотое дно, а прямо кровососная банка... Или: можетъ быть, ученаго учить -- только портить, и товарищество Кореневъ, Постелькинъ и Сыновья именно съ тою цѣлью и учреждается?
   Постелькинъ уклонялся не безъ ловкости:
   -- Вы, Иванъ Алексѣевичъ, науки происходили, лучше насъ знаете: какія же фабрики возможны при отсутствіи путей сообщенія? Проведите желѣзную дорогу,-- мигомъ мануфактуру подымемъ, а раньше паровоза фабричной трубѣ дымить не расчетъ.
   -- Вотъ вы чего дожидаетесь! Къ несчастію, линія рѣшена -- на Вислоуховъ,
   -- Стало быть, Дуботолковъ простоитъ и безъ фабрикъ хорошъ. На бѣса ли намъ онѣ? Что товаръ сорокъ три версты по тракту гужомъ волочить до чугунки, что имъ Остру прудить,-- это, при нынѣшнихъ обстоятельствахъ конкурренціи,-- смѣю выразиться,-- эквивалентъ.

* * *

   Евлалія Александровна Брагина, гостившая въ Тамерникахъ уже третью недѣлю, узнавъ о столкновеніи между Тихономъ и Кроликовымъ, осталась недовольна.
   -- Послушайте, Иванъ Алексѣевичъ,-- зачѣмъ вы ссоритесь съ Постелькинымъ? Онъ можетъ быть полезенъ. Его слѣдуетъ не отталкивать, но приручать.
   -- Никогда въ жизни не слыхивалъ про ручную акулу! Евлалія Александровна! Неужели вы не видите, что этотъ человѣкъ -- сплошь -- зубы, пасть и брюхо?
   Евлалія пожала плечами.
   -- Очень хорошо вижу, но его рынокъ -- наша будущая арена.
   Кроликовъ омрачился, потускнѣлъ, даже какъ бы сизый сталъ изъ лица и возразилъ угрюмо:
   -- Ваша, Евлалія Александровна, но не моя.
   Прекрасное лицо Евлаліи вспыхнуло и глаза сдѣлались какъ прозрачные васильки.
   -- Такъ мы уже не на одной полосѣ работаемъ?
   -- Разными плугами, Евлалія Александровна, и не долго намъ съ вами будетъ по пути.
   -- Слышу не въ первый разъ и не въ первый разъ сожалѣю.
   Надъ головами ихъ шумѣла въ сѣромъ небѣ безлистная роща съ грачевыми гнѣздами, какъ черными узлами на сѣткѣ голыхъ березъ. Подъ ногами -- топкій, залѣпленный палымъ листомъ прошлой осени, бурый дернъ съ рѣдкими зелеными огнями -- то ли чудомъ пережившей зиму подъ снѣжною шубою, то ли новой уже молодой -- весенней предвѣстницы и развѣдчицы -- робко-изумрудной травы. Евлалія, съ краснѣющимъ, вспыльчивымъ лицомъ тридцатилѣтней слишкомъ женщины, у которой досада отняла обычный обманъ свѣжей моложавости, и выдала возрастъ, схватилась рукою, въ толстой вязаной варежкѣ, за бѣлый стволикъ десятилѣтней березки и сердито потрясла ее, будто хотѣла сломать, либо вырвать съ корнемъ.
   -- Народникъ вы закоснѣлый! сантименталистъ неисправимый! Вотъ что.
   Кроликовъ прислонился спиною къ старой, мохнатой, съ дупломъ, ракитѣ.
   -- Такъ съ мѣста въ карьеръ, сразу, и браниться будемъ?
   -- По обыкновенію. Старовѣръ вы неподвижный. Глѣбъ Успенскій въ васъ засѣлъ. Восьмидесятыми годами дышите. Во власти земли разувѣриться жаль? Все по Микуламъ Селяниновичамъ вздыхаете? Самобытности хочется, разсудку вопреки, наперекоръ стихіямъ. Историческій матеріалистъ, но -- какъ бы это такъ ухитриться, чтобы чудотворныя добродѣтели святого русскаго мужичка остались внѣ общей логики, законовъ эволюціи, времени и пространства? Много умовъ знаю, но идейной смѣси, вамъ подобной, не запомню. Какъ только вы ухитряетесь совмѣщать, какъ уживается въ васъ все это? Словно васъ Мефистофель какой-нибудь изобрѣлъ для опытовъ: что за звѣрь къ концу вѣка сталъ русскій передовой интеллигентъ? Такъ взять -- соціалистъ, этакъ -- славянофилъ, къ Марксу тянетъ, а въ памяти чуть ли не Самаринъ, и со Львомъ Николаевичемъ попахать любезно, и Бебеля не прочь на русскій языкъ перевести, въ умѣ -- Каутскій, въ сердцѣ -- Владимиръ Соловьевъ, на устахъ -- "пролетаріи всѣхъ странъ, соединяйтесь!" -- а въ глазахъ: "и отслужите благодарственный молебенъ!"
   Кроликовъ выждалъ, не прибавитъ ли она еще чего къ отрывистому бѣгу пылкихъ упрековъ, падающихъ, какъ пѣна взбѣшеннаго, ливнемъ ручья. Но Евлалія стояла молча, сердито вздрагивая раздутыми ноздрями, опустивъ гнѣвные глаза на желтую полоску, размывающаго дорогу, талаго ручейка.
   Тогда онъ заговорилъ, тихо перебирая пальцами по пуговицамъ пальто:
   -- Евреи начинаютъ день молитвою: -- Благодарю тебя, Боже, за то, что ты не создалъ меня женщиною. Еслибы помогало, я молился бы какъ разъ наоборотъ: Боже! преврати меня въ женщину! зачѣмъ ты меня женщиною не создалъ?
   Евлалія сухо усмѣхнулась.
   -- Чему это вы въ насъ такъ воззавидовали? Удовольствію въ болѣзняхъ родити чада, что ли? Или -- "мужу-привереднику"? Паспортному безправію? Тому, что съ колыбели до могилы, ты -- не ты и не то, что ты сама хочешь, а то, что хочетъ за тебя какой-нибудь твой мужской предъ обществомъ поручитель? И нѣтъ у тебя ничего своего, до собственныхъ дѣтей и чести твоей включительно,-- раба безъ имени, безъ воли, безъ правъ, безъ имущества,-- и даже надъ самымъ гробомъ то твоимъ напишутъ неправду о человѣчествѣ твоемъ, но условную общественную ложь? Меня, вонъ, въ землю Брагиною положатъ. И я забыла, какъ была супругою господина Брагина, и господинъ Брагинъ уже врядъ ли о томъ помнитъ, а паспортъ -- вотъ онъ, и зароютъ меня въ ямку, какъ законную супругу Георгія Николаевича Брагина, литератора знаменитаго... Ужъ будьте хоть вы добренькій: если переживете меня, прибавьте на плитѣ моей словечко маленькое. Роденькѣ довѣрься, такъ сфальшивятъ, напишутъ: "Здѣсь лежитъ тѣло Евлаліи Брагиной, урожденной Ратомской". А вы поправьте: "былой Брагиной, урожденной Ратомской". Всѣ наши женскія плиты лгутъ,-- пусть хоть моя обмолвится правдою.
   Она засмѣялась неестественно и насильно, короткимъ и злымъ звукомъ. Кроликовъ возразилъ, не отвѣчая:
   -- При всѣхъ своихъ скорбяхъ и мукахъ, при всемъ ужасѣ своей исторіи, женщина -- счастливая половина человѣчества, потому что только она одарена въ полнотѣ единственнымъ талантомъ, который дѣлаетъ мыслящее существо счастливымъ.
   -- То-есть?
   -- Талантомъ вѣры, Евлалія Александровна, способностью проникаться теоретическими положеніями, какъ догматами, благороднымъ фанатизмомъ -- однажды принявъ программу, превратить ее въ свою религію. Нашему брату, мужчинѣ, этихъ прекрасныхъ качествъ, обыкновенно, жестоко не хватаетъ.
   -- Скажите: не хватало,-- міръ то обновляется.
   -- Я и сказалъ; нашему брату. Развѣ новые люди новаго міра -- нашъ братъ?
   -- Говорите за себя, Иванъ Алексѣевичъ!
   -- Именно за себя, Евлалія Александровна,-- только за себя. Строго -- за нашего брата, но не за нашу сестру.
   -- Однако, вы подробны... педантомъ становитесь!
   -- Какая же справедливость безъ точности?
   Евлалія Александровна отцѣпилась отъ березки своей и пошла тропинкою вглубь рощи. Кроликовъ, съ понурою головою, тихо плелся за нею.
   -- Берегитесь,-- говорила Евлалія, коротко роняя слова.-- Вы на опасную почву становитесь. Я знаю эту мужскую манеру спорить. Начинается съ посылокъ самобичеванія съ обломовщины да неждановщины, да -- какая дрянь лишніе, люди, да -- какія сокровища тургеневскія женщины, а выводъ неожиданный -- что курица не птица, и баба -- не человѣкъ.
   -- Нѣтъ,-- уныло отозвался Кроликовъ,-- не бойтесь. Напротивъ, я слишкомъ увѣренъ, до обидной очевидности убѣжденъ, что баба то наша -- человѣкъ и будетъ человѣкомъ, а вотъ мы, мужчины вѣка сего,-- увы... какъ бишь теперь писатель то новый въ моду входитъ... убійственную кличку онъ въ оборотъ пустилъ!
   -- Максимъ Горькій?
   -- Вотъ, вотъ... А кличка "бывшіе люди". Страшная кличка.
   -- Да, но -- вамъ то что она? У Максима Горькаго -- очень опредѣленно... совсѣмъ другой!
   -- Да -- вѣдь, какъ взять. Босикомъ возможно ходить по свѣту не только ногами. Бываютъ босые мозги. Босыя души. Босая мысль. Босыя воли. Широкое слово. Ужасное. Точно эпитафія, начертанная на зеркалѣ. И -- кто изъ насъ прекрасныхъ и свободолюбивыхъ интеллигентовъ, въ зеркало ни посмотрится, всякій, конечно, видитъ благородныя черты свои отчетливо и всесовершенно, но -- сквозь эпитафію: "бывшій человѣкъ".
   -- Панихида, Иванъ Алексѣевичъ!
   -- Не спорю.
   -- Не ожидала я, чтобы вы, вы -- ну, пусть мы теперь уже на разныхъ путяхъ, но вѣдь еще такъ недавно вы были учитель, руководитель, вдохновитель мой! Что маленькихъ дѣлъ мы вмѣстѣ передѣлали и пользъ величиною въ булавочную головку осуществили -- чтобы вы, Иванъ Алексѣевичъ Кроликовъ, такъ жалобно заныли!
   -- Я не то, чтобы занылъ Евлалія Александровна. Но у меня есть зрѣніе, чутье и профессіональная привычка къ методическому размышленію. Старый Адамъ, въ преддверіи Новаго Іерусалима, вдругъ убѣждается, оглядѣвъ себя, что для Новаго Іерусалима онъ -- швахъ. А переадамиться ему не подъ силу и -- сверхъ привычекъ, кои, какъ народная мудрость гласитъ, суть вторая натура. Большинство друзей моихъ, и вы въ томъ числѣ, утверждаютъ, что, какъ только пролетаріи всѣхъ странъ объединятся, тутъ, вотъ, и -- на тебѣ, вотъ онъ, Новый то Іерусалимъ. Вѣрю, и если понадобится, могу пострадать за этотъ девизъ и другихъ на страданіе послать. Законопаченъ же я за нѣчто новоіерусалимское въ достолюбезный этотъ Дуботолковъ! И чувство говоритъ мнѣ, а научное знаніе и логика живого опыта подтверждаютъ, что Новый Іерусалимъ -- необходимая правда. Но мое то мѣсто въ правдѣ Новаго Іерусалима мнѣ сомнительно. Ибо, если пролетаріи всѣхъ странъ соберутся и объединятся, то только будетъ больше свидѣтелей, что я -- совсѣмъ не пролетарій, и, сколько бы ни старался лично себя почувствовать пролетаріемъ, какъ бы усердно ни дарилъ пролетаріату интересную особу свою -- дудки! будетъ книжка и маскарадъ. Какъ же ряженому то и съ начитанною ролью -- да въ искренность Новаго Іерусалима? И грѣхъ, и смѣхъ, и, извините за выраженіе, кишка тонка. Въ Новый Іерусалимъ вхлынутъ новые люди. А мы, старые Адамы, подохнемъ,-- и отлично, что подохнемъ!-- на его папертяхъ. И пройдутъ по тѣламъ нашимъ ноги званыхъ и избранныхъ -- равнодушныя, не замѣчающія, такъ что послѣ насъ, даже и мокренько не останется. И не думайте, дорогая, чтобы это я жалобился. Нѣтъ, я просто экзаменую нашу выслугу лѣтъ и рокъ, въ который мы ею уперлись. Наше прошлое -- сантиментальная оглядка, наше настоящее -- маскарадъ, наше будущее -- книжка. Пройдетъ десять-двадцать лѣтъ, и соціалистъ-интеллигентъ, въ обществѣ торжествующаго пролетаріата, станетъ шутомъ гороховымъ -- глумливою кличкою, какъ теперь для насъ съ вами -- "либералъ", что ли... И -- по безмолвію на устахъ и въ очахъ вашихъ -- весьма безпощадному безмолвію -- вижу и слышу я, прекраснѣйшая моя Евлалія Александровна, что вы совершенно со мною согласны и въ душѣ своей тоже подписываете нашему брату -- со всею приличною случаю ласковостью и признательностью за прошлое -- рескриптъ на чистую отставку: "въ прочемъ пребываю къ вамъ благосклонная" и такъ далѣе, и такъ далѣе -- и даже, быть можетъ, немножко смертный приговоръ.
   -- Охъ, какіе жалостные пустяки вы иногда ныть способны! Откуда только берется? Ну, зачѣмъ мнѣ смерть ваша? Еслибы не вы говорили, подумала бы, что интересничаете и рисуетесь. Вотъ вздоръ!
   -- Затѣмъ, что въ васъ я слышу силы пройти путь побѣды, и вы увидите побѣду, а я застряну гдѣ-нибудь въ сугробѣ, не дойдя -- ужъ куда бы ни шло -- полдороги, а то, можетъ статься, будто на смѣхъ, версты этакъ двѣ, три. На другой день послѣ побѣды всегда судятъ остальныхъ, и жалость прячетъ глаза свои въ мѣшокъ.
   -- Еще бы! пробормотала Евлалія,-- а кто велитъ отставать?
   -- Вотъ-вотъ!-- даже обрадовался какъ-то Кроликовъ. Вы, Евлалія, добрый человѣкъ, но страшный судья. Вы характеръ пуританскій. Въ дѣлѣ вѣры у васъ пламенная потребность и холодная способность. Вы идете по разсудочной стезѣ, но съ темпераментомъ фанатички, закованная, какъ въ вериги, въ энергію прямолинейной послѣдовательности. И, потомъ, вы -- рѣдкій талантъ крайняго мнѣнія: безстрашія идти въ каждомъ вопросѣ своемъ до конечныхъ глубинъ и повѣрокъ. Въ кругѣ своего убѣжденія вы не боитесь быть ни педанткою, ни смѣшною. Это огромный залогъ честнаго успѣха въ общественной борьбѣ.
   -- Благодарю за портретъ, но, даже предполагая, что я такой Робеспьеръ въ юбкѣ...
   -- Чѣмъ прекраснѣе побѣдители, тѣмъ они грознѣе въ своихъ побѣдахъ. Именно -- такъ, вспомните французскую революцію. Великаны -- одинъ другого больше, души -- одна другой чище, и всѣ -- друзья. До завѣтнаго порога, открывающаго судный день. А затѣмъ -- "ты измѣнникъ!" -- и другъ рубитъ голову другу, сегодня на эшафотѣ Дантонъ и Демуленъ, завтра Робеспьеръ и Сенъ-Жюстъ.
   Евлалія разсмѣялась.
   -- Вонъ у васъ какія пирамиды въ памяти! Не честолюбивы ли вы нѣсколько мой другъ?
   -- О, нѣтъ. Когда нашъ братъ, весьмидесятникъ, переваливъ тридцать пять лѣтъ, думаетъ о соціальномъ будущемъ, которому онъ служитъ, оно -- какое ужъ тамъ честолюбіе!-- оно представляется мнѣ подобнымъ лишь той свѣжей семгѣ, что ѣли Бобчинскій и Добчинскій въ трактирѣ, но напрасно завидовалъ имъ Хлестаковъ. Хороша, да не для васъ, а для тѣхъ, которые почище!
   -- Что не соціализмъ долженъ будетъ приспособляться къ интеллигенціи, но интеллигенція -- къ соціализму,-- съ этимъ мы въ поле шли! Не новость.
   -- Да, но надо имѣть мужество смотрѣть въ глаза будущей дѣйствительности и заранѣе приготовиться къ тому, что приспособленіе будетъ вымираніемъ.
   -- Я тоже интеллигентка, однако, не боюсь, что буду чужою или лишнею въ Новомъ Іерусалимѣ пролетаріата.
   -- И вы совершенно правы. Вы -- женщина, а женщина -- естественная союзница, непремѣнная будущая подруга пролетаріата. Потому что, если онъ -- четвертое сословіе, то она -- пятое, и въ освободительной борьбѣ противъ старой культуры вамъ, женщинамъ, одна дорога съ пролетаріатомъ, мало-мало, если еще на нѣсколько столѣтій, а, можетъ быть, и такъ хорошо столкуетесь, что навсегда. Онъ -- революція завтрашняго дня, вы -- революція послѣ завтра. Ваше взаимное довѣріе -- глубокій соціальный инстинктъ. Вы необходимы другъ другу. И пролетаріатъ знаетъ это о васъ, вы -- о пролетаріатѣ. Новый Іерусалимъ -- великій бракъ въ равенствѣ свободнаго труда и свободной любви. Какъ же невѣстѣ чувствовать себя чужою или лишнею на собственной своей будущей свадьбѣ -- женѣ и матери -- въ торжествующемъ строительствѣ будущей своей свободной семьи?
   -- У пролетаріата есть свои женщины. Будущее за ними. На что мы ему?
   -- Нѣтъ. У пролетаріата нѣтъ своихъ женщинъ.
   -- Да? Статистика съ вами несогласна.
   -- Будутъ, но ихъ еще нѣтъ.
   -- Такъ! А, въ ожиданіи, кто же стоитъ у ткацкихъ станковъ?
   -- Присвоенныя случайности.
   -- Это -- въ милліонахъ то?
   -- Умѣйте же различать свойство и присвоенность. "Свой" -- понятіе органическаго постоянства. Это -- суть, нѣдра. Одно дѣло -- свой, а другое -- привычно-присвоенный, припаянный временемъ, историческая наклейка, хотя бы въ милліонахъ. Привычно присвоенныхъ женщинъ великія множества у каждаго класса, но своихъ женщинъ нѣтъ еще ни въ одномъ классѣ, и пролетаріатъ не исключеніе. Своими женщины, покуда, бываютъ лишь сами для себя и между ссбою.
   Евлалія разсмѣялась.
   -- Иванъ Алексѣевичъ! Еще новая ересь? Часъ отъ часу не легче! Вы -- феминистъ?
   -- Если это называется...-- медленно началъ было Кроликовъ.
   -- Феминистъ! Феминистъ! и какой еще ярко окрашенный феминистъ! Анимаида Чернь-Озерова была бы въ восторгѣ слышать васъ. Она, вѣдь, такъ именно и зоветъ насъ, женщинъ: "пятое сословіе".
   Кроликовъ одобрительно кивнулъ бородою.
   -- Превосходное опредѣленіе. Его достанетъ еще надолго.
   Евлалія снисходительно улыбнулась.
   -- Для насъ, усвоившихъ классовую точку зрѣнія, оно уже провалилось.
   -- Врядъ ли. Женскій вопросъ даже не просыпался еще. Онъ только потягивается!
   -- Въ соціализмѣ его нѣтъ вовсе. Споръ мужчины и женщины разрѣшенъ пролетаріатомъ въ равенство заранѣе и безъ борьбы. Мы -- двуполая армія, и двуполая будетъ наша побѣда. Это самодовлѣющая истина, инстинктъ движенія, элементарная аксіома. Трудится не полъ, но классъ, и скорби пола исчезнутъ въ торжествѣ класса. Когда четвертое сословіе побѣдитъ...
   -- Тогда увидимъ, что будетъ. Но, пока четвертое сословіе не побѣдило, Анимаида Чернь-Озерова права: женщины -- совсѣмъ особое пятое сословіе. Могучее, печальное и, можетъ быть, трагическое сословіе будущаго. Въ медлительной и страдальческой эволюціи, сквозь искусственный сонъ, вырабатываетъ она свою позднюю зрѣлость и ждетъ своей революціонной очереди -- поправить однобокую правду міра и приписать къ правамъ человѣчества, то-есть покуда, мужчинства, къ droits de l'homme, полноту права женскаго, справедливость женства, droits de la femme.
   -- Ой, какой вы громкій сегодня!
   Кроликовъ шелъ, вертя палкою, разсуждая машущею рукою и объяснялъ, не слушая:
   -- Потому что, до сихъ поръ, въ историческихъ культурахъ буржуазнаго порядка, женщина оставалась междусословною и внѣсословною, какъ одушевленная вещь, опредѣляемая не личностью, но принадлежностью. Сила страдательнаго равенства объединяетъ женщинъ по всей общественной лѣстницѣ сверху до низу въ такую плотность общаго инстинкта и интереса, которой никогда не зналъ и не знаетъ ни одинъ мужской союзъ. Король, священникъ, буржуа, рабочій -- выразители соціальнаго движенія, взаимодѣйствія и борьбы внутри общества, граней, разрубившей человѣчество враждебной активности пріобрѣтшихъ въ своихъ вѣковыхъ давностяхъ, повелительную механичность законовъ. Но королева, попадья, буржуазка, жена пролетарія -- одинаково -- стоятъ внѣ этой культурной механики, и, что въ дикарскихъ вигвамахъ, что наверху цивилизаціи всякая женская жизнь -- не болѣе какъ случайность въ пассивной лоттереѣ пола. Сословная семья выработала только любимые типы -- господствующія условности женскаго подбора, предпочтительныя для того или этого класса, но оказалась безсильною выковать ихъ, условности то, въ законы. На что уже могущественно установлена и строго соблюдается господствующая условность сословнаго подбора въ бракахъ владѣтельныхъ особъ, однако Петръ Великій сдѣлалъ Императрицею эстонскую или латышскую крестьянку, а если бы наслѣдовалъ ему царевичъ Алексѣй Петровичъ, то престолъ съ нимъ раздѣлила бы горничная Афросиньюшка. И обѣ вовсе не были какими-нибудь Наполеонами въ юбкахъ, завоевавшими исключительное положеніе исключительнымъ превосходствомъ надъ средою. Нѣтъ, зауряднѣйшія женщины, тѣ самыя бабы, которыя -- "не человѣкъ". Спеціальная, своя женщина во всѣхъ классахъ -- только попытка съ извѣстными историческими удачами, оптическій обманъ исключеній. Своихъ женщинъ покуда нѣтъ ни у буржуазіи, ни у пролетаріата, есть только женщины, связанныя лоттереей пола съ буржуазіей или пролетаріатомъ. И всѣ эти женщины, въ естественномъ союзѣ пола своего совершенно одинаковы и равны. Мужчинамъ, чтобы осуществить въ обществѣ идею равенства, приходится сломать и поставить вверхъ дномъ тысячелѣтія исторіи,-- женщинъ она никогда не покидала. Полъ въ нихъ выше класса, расы, языка, культуры, и союзъ ихъ въ полѣ выше всѣхъ другихъ союзовъ. Между Софьею Ковалевскою и готтентоткою съ мыса Доброй Надежды тянется флюидъ взаимнаго пониманія и общности интересовъ. Нѣтъ женщины на свѣтѣ, которой не было бы о чемъ интимно спросить другую женщину, и нѣтъ женщины, которая -- на высотѣ ли, въ униженіи ли -- явно или тайно -- не сознавала бы своего равенства съ каждою другою женщиною. Ихъ пассивность интимно шепчется о своихъ внутреннихъ женскихъ абсолютахъ, предъ которыми падаютъ всѣ условности и грани, надуманныя культурою мужевластія. Вонъ -- баба собираетъ хворостъ...
   Евлалія Александровна взглянула.
   -- Это глухая Анна-кузнечиха,-- живо сказала она, и вдругъ торопливо замахала бабѣ рукою. Ахъ, сумасшедшая! Недѣли нѣтъ, какъ родила... Виновата, Иванъ Алексѣевичъ,-- я ей только два слова...
   И пошла цѣликомъ по мхамъ на встрѣчу женщинѣ, улыбнувшейся оскаломъ желтыхъ зубовъ на молодомъ, но уже въ морщинкахъ, испитомъ лицѣ, какъ узкое вохряное пятно между синею кофтою и бурою ношею вязанки. Кроликовъ остался на тропинкѣ. Сквозь тихую сырь холодѣющей рощи звонко доносились къ нему отъ кустовъ ясные, быстрые вопросы Евлаліи, съ глухими паузами неслышныхъ отвѣтовъ слабоголосой кузнечихи:
   -- Что ты дѣлаешь, Анна? Погубить себя хочешь? Развѣ тебѣ можно таскать такія охапки? И выходить то еще не слѣдовало бы. Который сегодня день? Шестой? Безумныя вы, право! Долго ли искалѣчить себя на всю жизнь? Что? Мужъ лежитъ? Отчего онъ лежитъ? Грыжа? Давно? А у врача былъ? А маленькій здоровъ? Кричитъ? Ничего! Всѣ дѣти кричатъ. Можетъ быть голоденъ? Агаѳья Михайловна говорила мнѣ, что у тебя грудь тугая? Больно? Ну, потерпи: свое дитя! Я тебѣ ужо масла пришлю, втирай разогрѣтымъ, чтобы мягчило, легче будетъ... Прощай. Нечего тебѣ тутъ въ сырости по лужамъ бродить и простуды искать. Берегись: у тебя вѣдь четверо. Шла бы домой... Мужа на пунктъ пошли. Непремѣнно!
   Когда она возвратилась съ извиненіемъ, Иванъ Алексѣевичъ кивнулъ ей на бабу и сказалъ:
   -- Quad erat demonstrandum.
   -- Да -- что же особеннаго?
   -- Именно то, что ничего нѣтъ особеннаго. Вы здѣсь всего двѣ недѣли, а, едва я указалъ вамъ на первую встрѣчную бабу, вы уже даете мнѣ ея полное опредѣленіе: зовутъ Анною, замужемъ за кузнецомъ, глухая, имѣетъ четверыхъ дѣтей, шестой день, какъ родила, мальчика, у нея тугая грудь. А я вотъ -- второй годъ здѣсь и народникъ, и сантименталистъ, какъ вы надо мною издѣваетесь, а понятія не имѣю, какой это кузнецъ -- мужъ вашей Анны. И этотъ кузнецъ то-то глаза на меня выпучилъ бы, если бы я при встрѣчѣ, спросилъ его -- "ни съ того, ни съ сего":-- а что, братъ, какъ твоя грыжа? У васъ же, вонъ, въ общій интересъ Анниныхъ тугихъ грудей оказывается замѣшаннымъ даже такой несомнѣнный крокодилъ въ юбкѣ, какъ наша почтеннѣйшая хозяйка, Агафья Михайловна Ратомская.
   -- А не ругать Агашу -- это уже выше вашихъ силъ? Никакъ нельзя?
   Кроликовъ покачалъ головою.
   -- Страшное существо.
   -- Да... И не совсѣмъ она мнѣ понятна,-- задумчиво произнесла Евлалія. Фактами, видимостью кругомъ -- врагъ, а -- начнешь говорить съ нею, вертитъ-вертитъ словами, путаетъ-путаетъ мысли, но внутри свѣтитъ какая-то зыбкая искра, манитъ, будто, можетъ быть, и другъ.
   -- Блуждающій огонекъ, подъ которымъ трясина. Я готовъ хоть объ закладъ биться, что эта женщина въ жизнь свою не любила никого и ничего, кромѣ собственнаго тѣла и денежнаго сундука.;
   -- А дѣтей? Найдите-ка другую такую страстную мать.
   -- Въ любой волчьей берлогѣ, покуда волчата не стали на ноги и не обучились сами овецъ душить.
   Евлалія размышляла.
   -- Нѣтъ, это неправда,-- рѣшительно сказала она. Агаша грубый человѣкъ, лубочная барыня, двуличная торговка, жестокій дѣлецъ. Но есть въ ней что-то не заурядъ дюжинѣ, какая-то живая глубь влекущая. Полюбилъ же ее Володя за что-нибудь...
   -- Ну! зазмѣялся Кроликовъ и даже махнулъ рукою.
   -- Однако, онъ поэтъ.
   -- Да, вотъ, именно.
   -- Я не поклонница его таланта и не высоко ставлю его умъ. Характера у него никогда не было, а лепеты безхарактерной поэзіи мнѣ невнятны. Но онъ изящный пантеистъ, его міровоззрѣніе -- изысканное, но красивое.
   -- Для журнала, по рублю за стихъ. Дома проще.
   Евлалія подумала и разсмѣялась.
   -- Дома проще.
   -- Какое тамъ міровоззрѣніе! Просто -- комфортъ. А въ камфортѣ -- игра сытой мечты, лѣниво бредящей на всемъ готовомъ. Обѣдъ -- чудо кухонное, черносмородиновка -- единственная въ губерніи, кабинетъ -- игрушка, тахта -- пухъ, библіотека французскихъ книжекъ -- порнографическія глубокомыслія, магическія глубины и мистика съ голыми картинками. Отчего же ему не быть пантеистомъ, деистомъ, теософомъ, мистикомъ, оккультистомъ -- всѣмъ, что только въ фантазію вступитъ? Ему очень можно быть! И все равно, чѣмъ: въ мозгахъ то, вѣдь, калейдоскопъ. И какой же ему еще супруги желать, въ благополучіи своемъ, если не Агафьи Михайловны? Мужъ -- ребенокъ, жена -- взрослая, баюкаетъ его, какъ въ люлькѣ. Баба еще не старая, смуглое, горячее тѣло и, по глазамъ видать, насчетъ любовныхъ игръ безстыдница беззазорная.
   -- Ну, будетъ! Глупости!
   -- Вы подкуплены, потому что она разстилается предъ вами...
   -- Повторяю вамъ: мнѣ часто сквозитъ въ ней другъ. Хотящій и напуганный, недовѣрчивый и приглядывающійся, не знающій, какъ приступиться, сконфуженный за себя, потому что грѣшный, сознательно и вызывающе даже грѣшный, но, все-таки,-- другъ.
   -- Она влюблена въ васъ,-- небрежно замѣтилъ Кроликовъ.
   -- Вы, кажется, сейчасъ лишь увѣряли, что она любитъ только свой несгараемый шкафъ?
   -- Такъ это совсѣмъ другая статья! То -- любовь, а то -- благодарная гордость старой горничной, что вы, бывшая ея барыня и хорошій, всѣми уважаемый человѣкъ, обласкали ее, какъ родную свою, и обращаетесь съ нею вровень и сердечно какъ съ подругой.
   -- Вотъ и Березничевъ съ нею пріятель.
   -- Ну, Березничевъ...-- "въ борьбѣ обрѣтетъ онъ право свое", если только не выкашляетъ къ осени остатковъ второго легкаго. Пожилое дитя! Березничевъ сейчасъ уперся въ заборъ, на которомъ написано: "чѣмъ хуже, тѣмъ лучше" -- и счастливъ, потому что сей мечъ разрубаетъ всѣ сомнѣнія. Да, закалъ крѣпкій и лезвіе отточено остро. Я уже по поводу Постелькина извинился предъ вами за слабость моей теоретической вѣры. Нѣтъ во мнѣ мужества утѣшаться зрѣлищемъ и подсчетомъ народныхъ пауковъ, ибо они де факторы пролетаризаціи.
   -- Не мнѣ учить васъ азбукѣ...
   -- Вы и другихъ перестали ей учить,-- тихо замѣтилъ Кроликовъ.
   Евлалія нетерпѣливо передернула плечами и, подъ упрекомъ друга, остановилась съ гордо поднятой головой.
   -- Эпоха маленькихъ дѣлъ прошла, Иванъ Алексѣевичъ. Не до маниловщины. Лягушка по дорожкѣ отпрыгала свои ножки. Кончила квакать. Да и квакала то -- ни къ чему.
   Кроликовъ строго остановилъ ее.
   -- Не надо такихъ словъ. Особенно въ вашихъ устахъ.
   Евлалія холодно возразила:
   -- Исторія налицо, Иванъ Алексѣевичъ. Вонъ она -- не на бумагѣ литераторскими перьями, а по землѣ сохами, по тракту колесами написана...
   -- Вы раскаиваетесь въ работѣ этихъ лѣтъ?
   -- Раскаиваться мнѣ не въ чемъ, потому что добра хотѣла и думала, что дѣлаю добро. Но ошибокъ... ошибокъ... безъ конца! Уже въ корнѣ фальшь была,-- ну, и поднялись пусторосли. И времени потеряно -- ужасъ! Нечего дѣлать, прошедшаго не воротишь. Надо браться за дѣло сызнова и поднимать новь съ другого конца.
   Кроликовъ долго не отвѣчалъ, шевеля палкою бурый перегной -- липкое, прѣлое тѣсто, разлагающійся трупъ отжившей листвы. Потомъ сказалъ:
   -- Когда мнѣ грустно предъ лицомъ жизни текущей, и будущее безнадежно, и гаснетъ вѣра въ себя, и колеблется любовь къ человѣку, я люблю вспоминать васъ -- знаете?--тамъ, на Волгѣ, три года назадъ, въ черныхъ избахъ, среди стоновъ голода и бредовъ тифа... Прекрасны вы были, Евлалія!
   -- Ну, извините: старѣю -- дурнѣю! насильственно засмѣялась она.
   Кроликовъ настойчиво повторилъ:
   -- Прекрасны! Лучистымъ ангеломъ живого подвига въ памяти моей вы на всю жизнь запечатлѣлись.
   -- Никакого подвига не было,-- спокойно возразила она.
   Кроликовъ пожалъ плечами.
   -- Зачѣмъ -- такъ, Евлалія Александровна? Вы не барышня, я не кавалеръ, говоримъ не о благотворительномъ шитьѣ либо щипаніи корпіи. Правду помню, не комплиментами васъ обольщаю.
   -- Я отъ вашей правды не отнѣкиваюсь, что было, то было. Шла съ другими и, конечно, старалась быть не хуже другихъ. Но это не подвигъ.
   -- Да? Находите? Ну, вы требовательны, мой другъ.
   -- Не болѣе, какъ отбываніе призывной повинности, очередной откликъ на господствующій запросъ времени. Должна была дѣлать -- и дѣлала, потому что такъ указывалъ текущій курсъ долга, внутренняя присяга, которой никто изъ насъ не произноситъ, но которою каждый, кто любитъ и честенъ, живетъ, какъ шестымъ чувствомъ. Но развѣ это все? Развѣ это рѣшаетъ что-нибудь? Развѣ тутъ звучитъ то общее, что скрываетъ въ себѣ слово "подвигъ"? Только присвоенная случайность, какъ вы выражаетесь. Нахмурится опять какая-нибудь стихійная бѣда, я опять рада буду стать подъ тучу эту, отъ міра не отказчица. Всѣ очередныя горя русскаго народа вровень съ нимъ дѣлить -- это служба наша. Но служба, Иванъ Алексѣевичъ, служба, а не подвигъ! Не преувеличивайте и не возвышайте! Подвигъ -- то, что движетъ, а мы съ вами, покуда, еще ничего и никого не двинули. Развѣ что сотню-другую темнаго крестьянскаго люда обучили немножко повѣрить, что не всѣ господа -- враги, сытые звѣри въ нѣмецкомъ платьѣ... да и то еще бабушка на-двое говорила, слѣдовало ли обучать: только цѣльность міровоззрѣнія нарушили, а поправокъ то надо сдѣлать, поправокъ, оговорокъ то, оговорокъ! Такъ что берите назадъ ваши слова, будто я напрашиваюсь на комплиментъ. Это сознаніе. Служила -- какъ умѣла, но подвигъ -- нѣтъ, если будетъ, то еще гдѣ то впереди. И будетъ онъ не дробный, не различный: ахъ, какъ прекрасно вела себя Евлалія Александровна! ахъ, какъ мужественно проявилъ себя Иванъ Алексѣевичъ!-- но общій. Время борьбы одиночными красивостями умерло и быстро таетъ. Встаетъ изъ земли и растетъ на горизонтѣ грозное боевое время общей красоты, что намъ считать былыя раны! Сейчасъ съ новобранцевъ движенія спрашивается больше и тверже, чѣмъ на зарѣ нашей молодости могли дать полководцы и офицеры.
   Она разгорѣлась, помолодѣла и стала совсѣмъ похожа на ту давнюю Евлалію Ратомскую, которую Максъ Квятковскій влюбленно прозвалъ когда то "Валькиріей въ блещущемъ шлемѣ".
   -- Кипитъ котелъ, просыпаются рабочіе люди, и плыветъ на конецъ вѣка нашего великое массовое завтра -- безпощадная встрѣча класса съ государствомъ, потоки крови, крушеніе золота, банкротство земли. Революція кончила свои поединки. Новые кадры, новыя средства, новая стратегія и тактика, новыя жертвы, новыя виды побѣдъ и завоеваній,-- вся, вся новая великая массивная борьба. И -- для того, чтобы мы побѣдили завтра, надо, чтобы сегодня побѣдилъ нашъ злѣйшій врагъ -- капиталъ. Здѣсь -- въ Тамерникахъ и Теплой Слободѣ -- мы стоимъ на почвѣ подготовки, въ высшей степени благопріятной...
   -- Да ужъ такъ, что даже смотрѣть страшно!
   -- Нервы и сантименты въ нашемъ дѣлѣ, милый Иванъ Алексѣевичъ, приходится прятать въ карманъ.
   -- А если не упомѣщаются?
   -- А!
   Евлалія сердито тряхнула головою -- такъ что взвилась кисточка башлыка надъ ея шапочкою, точно прогоняя надоѣвшую, мухою жужжащую, мысль. А Кроликовъ говорилъ:
   -- Я прекрасно вижу, что здѣсь все для васъ совершается, какъ по писаному. Мужикъ обезземеленъ, либо землю испакостилъ такъ, что скорѣе гробовой камень урожай дастъ, населеніе безпорточное, заложилось, пропилось, и не сегодня-завра господа Постелькинъ и Корневъ, подъ стукъ машинъ и дымы трубъ, учредятъ надъ Острою новое крѣпостное право -- и выстроятъ для революціи рабочаго пролетаріата очагъ цѣльности совершенной и непримиримой...
   -- На свои головы.
   -- Знаю, вѣрю, все вижу -- и, стиснувъ зубы, твержу себѣ на память урокъ: чѣмъ хуже, тѣмъ лучше! чѣмъ хуже, тѣмъ лучше! Но -- эпидерма то есть же у меня! Какъ ни дубишь шкуру свою въ прелестяхъ вѣка,-- нѣтъ,-- все еще тонка: пробираетъ нѣчто до нея, до эпидермы злополучной... И -- именно проклятый народническій сентиментализмъ! Не переносенъ мнѣ ужасъ ближняго во имя дальняго. Страшны мнѣ историческій народъ-земледѣлецъ -- безъ земли, деревня -- безъ крестьянъ, эпоха -- безъ быта.
   -- Вы еще о былинахъ и сказкахъ вздохните!-- усмѣхнулась Евлалія.-- Тоже обречены на смерть.
   -- Счастія, откровенно говоря, и въ томъ немного.
   -- Наше поколѣніе не для счастія рождено. Его возьмутъ тѣ -- ростущіе позади... А намъ надо стиснуть зубы, высушить глаза, забыть, какъ смѣются и какъ плачутъ.
   -- Да, да... Дорога въ рай, но -- по острымъ ножамъ босыми ногами... И вотъ это то и непосильно: видѣть, какъ истерзанное живое человѣческое мясо, въ роковой безвинности, питаетъ дорожную пыль алой кровью своей... и, въ смѣшеніи бурой грязи, по щиколку ноги тонутъ!
   

IX.

   Авктъ Алексѣевичъ Рутинцевъ сидѣлъ одинъ въ свѣтелкѣ, отведенной ему для ночлега, за круглымъ столомъ съ пестрѣйшею, дома шерстями по сукну шитою въ длинные зеленые листья и желтыя георгины, скатертью, подъ яркою лампою, на бѣломъ фигурномъ колпакѣ которой рѣзвились алые смѣхи и розовые, съ гирляндами по бедрамъ, амуры. Разложилъ вокругъ портфеля дѣловыя бумаги свои, приготовленныя къ отчету, и поджидалъ къ себѣ хозяина. Въ теченіе дня имъ почти невозможно было уединиться для долгой, подробной бесѣды. Авктъ только успѣлъ передать Постелькину въ общихъ чертахъ послѣдніе моменты законченнаго процесса и вручить, подъ росписку, квитанціи банковыхъ вкладовъ и талонъ государственнаго казначейства, а частности пришлось оставить на послѣ. Пріѣздъ къ Постелькинымъ новаго лица, да еще адвоката, произвелъ въ Теплой Слободѣ сенсацію. Цѣлый день хлопала калитка во дворѣ, цѣлый день обрехивалъ Арапка входящихъ и выходящихъ, и только позднія сумерки понемногу выжили изъ дома любопытныхъ -- съ рѣдкостною изобрѣтательностью разнообразнѣйшихъ предлоговъ къ незваному посѣщенію,-- гостей. Особенно отъ женщинъ не было отбоя. Тихонъ, вѣрный своей системѣ умолчанія, шепнулъ таки Рутинцеву, чтобы тотъ, покуда, до конечнаго разговора, не распространялся при гостяхъ о выигранномъ дѣлѣ. Но видимость говорила сама за себя: пріѣхалъ адвокатъ,-- значитъ, что-нибудь произошло въ движеніи процесса,-- либо отказано, либо присудили. Не похоже, чтобы отказано: лица у Постелькиныхъ веселыя, въ домѣ празднично, на столѣ закуска, угощаютъ приходящаго и произволящаго,-- стало быть, выиграли, либо близки къ выигрышу, только не хотятъ говорить. Прилипчивыя, пытливыя, съ жадными глазами-свѣчами, смуглыя въ коричневомъ румянцѣ, бѣлопшеничныя въ малиновомъ либо вишневомъ, съ нервными движеніями шалей по плечамъ, одна за другою ловили женщины въ сѣняхъ Варвару, неутомимо снующую по дому, подобно нѣкой феѣ подваловъ, чулановъ, кладовыхъ и прочихъ хозяйственныхъ угловъ, и, трепеща придушенными голосами, засыпали ее распросами. Но Варвара, съ мутными глазами, подъ непроницаемой пленкой лживой тайны,-- хоть наплюй въ нихъ,-- покуда не велѣно, правды не скажутъ,-- божилась, крестилась, клялась:
   -- Провалиться мнѣ на семъ мѣстѣ, братецъ ничего не сказывалъ... Пустите, дѣвоньки, братецъ огурчиковъ соленыхъ спрашиваетъ, бѣгу Аксиньѣ показать, чтобы расчала новый боченокъ,-- молодцовскихъ, съ большого ума, не навалила бы хозяйскимъ гостямъ.
   -- Да почему у васъ балъ то нынѣ, Варвара Гордѣвна?
   -- Братецъ радостенъ, что пожаловали Авктъ Алексѣевичъ. Братецъ Авкта Алексѣевича чрезвычайно какъ уважаетъ. Можетъ быть, больше всѣхъ прочихъ своихъ знакомыхъ господъ... Освободите, милыя: братецъ велѣли прошлогодней малиновки подать,-- глупа моя личарда, Аксинья-дура, не найдетъ безъ меня, гдѣ въ подпольѣ бутыль въ песокъ зарыта...
   Софьѣ Валеріановнѣ, въ этотъ сумбурный день, выпала задача, въ которой молодая женщина никогда не была сильна, а, за восемь лѣтъ мѣщанскаго супружества въ слободской глуши, вовсе ее позабыла и отъ нея отвыкла: занимать городского гостя. Разговоръ тянулся -- при всѣхъ умѣлыхъ усиліяхъ веселаго и болтливаго Авкта Рутинцева "оживить сцену" -- съ паузами репетиціи, въ которой никто изъ актеровъ не знаетъ роли, а суфлеръ заснулъ въ будкѣ. Общихъ воспоминаній достало ненадолго.-- А помните овцевода Рамзая?-- Какъ же, очень помню: сватался къ Евлаліи Ратомской.-- женился на англичанкѣ.-- Неужели? Какъ странно! А что подѣлываетъ Максъ Квятковскій?-- Умеръ.-- Не можетъ быть?-- Давно уже. Вы и не знали?-- Откуда же намъ знать? Мы -- какъ на днѣ моря... И такъ далѣе. Мудреный это разговоръ -- "а помните того? а помните то-то? да -- какъ было весело тогда-то?" -- если, вокругъ старыхъ знакомыхъ, насильственно воскрешающихъ призрачную ненужную быль, сидятъ, ассирійскимъ идоломъ или каменнымъ бабамъ степныхъ кургановъ подобныя, безмолвныя фигуры, чуждыя и недоброжелательныя. Потому что всѣ эти "а помните?" имъ то ровно ничего не напоминаютъ, и слушаютъ онѣ быстрыя повѣсти вашей ожившей молодости, какъ тарабарщину на незнакомомъ языкѣ,-- сидятъ, "прѣютъ и молчатъ" и, не смѣя изъ вѣжливости зѣвать, враждебно скучаютъ надутыми лицами и посоловѣлыми глазами. Да и по медленнымъ, лѣнивымъ отвѣтамъ самой Софьи Валеріановны, по складкамъ усилія, появлявшимся на гладкомъ, бѣломъ лбу ея при нѣкоторыхъ именахъ, по искрамъ недовольства и почти испуга въ темной глубинѣ влажныхъ глазъ, когда приходилось ей искать въ своей памяти мелочи, живыя въ бойкой памяти Рутинцева -- точно вчера были,-- Авктъ быстро убѣдился, что эта красивая большая женщина забыла свою московскую дѣвичью жизнь совсѣмъ и непритворно. Такъ живое существо, пройдя переселеніе душъ, забываетъ свое прежнее бытіе, и даже вѣщіе сны ему -- чѣмъ и какое оно было гдѣ-то и когда-то -- уже не покажутъ.
   Съ большимъ любопытствомъ разсматривалъ Авктъ хозяйку -- и думалъ:
   -- Вотъ тебѣ и Соня Арсеньева -- другъ дѣтства, такъ сказать... Братъ Иліодоръ сватался къ ней во время оно, значитъ, могла бы быть моей belle soeur. И, такъ какъ братъ Иліодоръ рано или поздно непремѣнно будетъ министромъ, то, значитъ, блистала бы на придворныхъ балахъ и раутахъ, принимала бы у себя en gala великихъ князей, иностранныхъ пословъ, первоприсутствующихъ и главнокомандующихъ, предсѣдательствовала бы во всякой тамъ аристократической филантропіи, среди титуловъ, отъ звука которыхъ глохнутъ испуганныя уши, въ сіяніи орденскихъ знаковъ, при зрѣлищѣ которыхъ слѣпнутъ смущенные глаза. И, взамѣнъ такихъ-то переспективъ, она госпожа Постелькина, законная супруга временнаго дуботолковскаго третьей гильдіи купца, и угощаетъ пряниками и медомъ купчиху Агаѳангеллу Кубастову, которая съ тѣхъ поръ, какъ усѣлась на почетный диванъ, уже трижды благополучно икнула на меня черезъ столъ и похожа на спиртную бочку, зашитую въ атласъ цвѣта бордо...
   -- Скучаете, я думаю, иногда въ глуши своей, Софья Валеріановна? спрашивалъ онъ,-- слобода ваша кажется мнѣ уголкомъ не изъ веселыхъ...
   И самъ на себя, про себя, смѣялся:
   -- Что это я -- словно изъ "Онѣгина" запѣлъ?
   Она ласковымъ мягкимъ голосомъ, въ улыбкѣ ласковыхъ, мягкихъ губъ, возражала съ ласковымъ мягкимъ свѣтомъ въ глазахъ:
   -- Нѣтъ... когда же?... У меня дѣти.
   -- Ну, да... конечно, дѣти... святыя обязанности матери... и, сколько я успѣлъ замѣтить, хозяйство не маленькое?
   -- Нѣтъ... я лѣнивая... Хозяйство -- Варино царство... У меня дѣти.
   -- Почитываете въ свободныя минуты? Вижу: шкафикъ съ книгами...
   -- Да, Тихонъ Гордѣевичъ любитъ иногда. Вотъ на "Энциклопедическій Словарь" подписался... "Ниву" получаемъ, "Русскія Вѣдомости"... Онъ какъ то все успѣваетъ... А я медленная... ну, и дѣти... Извините, Авктъ Алексѣевичъ...
   Встала, пошла на встрѣчу новой гостьѣ. Рутинцевъ прослѣдилъ ее глазами.
   -- Растолстѣла, потеряла талію, корсета не носитъ, одѣвается въ уѣздѣ у портнихи, которая шила на сѣнныхъ дѣвушекъ царицы Натальи Кирилловны,-- вѣроятно, та же Варвара кроитъ и шьетъ, то-есть дорогую матерію портитъ... А все еще хороша -- и, должно быть, долго хороша будетъ: благородный товаръ, прочный, изъ вѣчныхъ, безъ износу... Эка походка то -- голову какъ несетъ! Не жаль корону надѣть... Королева!.. Счастливецъ этотъ Тихонъ! Ничтожество, плюгавецъ, въ концѣ концовъ, а въ жены богиню досталъ. И -- девятый годъ, какъ женаты, а она все еще за мужемъ по комнатѣ глазами водитъ... Разговариваетъ только о дѣтяхъ. Книги не надо, жизни не надо, удовольствій не надо... мужъ, дѣти... дѣти, мужъ... Самка!.. Жить съ нею, должно быть, добродѣтель нестерпимая и тощища смертная, но аппетитная самка, чортъ ее съѣшь. Удивительно, какъ ее никто еще у временнаго купца не подтибрилъ.
   Относительно того, что Софья Валеріановна въ вопросѣ о папашиномъ наслѣдствѣ немного придуриваетъ и къ процессу относится равнодушно, присяжный повѣренный былъ давно предупрежденъ Постелькинымъ, но, все-таки, недоумѣвалъ:
   -- Вѣдь, я не три рубля семь гривенъ отвоевалъ, а триста семьдесятъ тысячъ... Такую цифру покойнику на ухо скажи, онъ въ гробу ногами задрыгаетъ...
   И, улучивъ минуту, предложилъ тихій вопросъ:
   -- Довольны вы, что кончился процессъ?
   Соня -- какъ всегда, сперва медленно подумавъ,-- отвѣчала:
   -- Да, теперь Тихонъ Гордѣевичъ рѣже будетъ ѣздить въ Москву... Это, знаете, Авктъ Алексѣевичъ, очень неудобно въ семьѣ, когда отца долго нѣтъ дома. Дѣти у меня, жаловаться не могу, здоровенькія, но возможны всякія случайности,-- все-таки, дѣти...
   Актъ былъ почти обиженъ этимъ непоколебимымъ равнодушіемъ къ золотому дождю, который, его неусыпными пятилѣтними стараніями, ниспалъ наконецъ на кровлю столь невозмутимо хладнокровной Данаи, заслонившей себя рыженькою бородкою мужа и кроватками дѣтей отъ всякаго другого интереса на свѣтѣ.
   -- Теперь вы очень богаты,-- попытался онъ еще разъ и съ новой позиціи,-- прелестныхъ дѣтокъ своихъ вамъ будетъ воспитывать легко... Большое это счастіе, Софія Валеріановна, когда не надо бояться угрозъ будущаго, когда увѣренъ, что -- какъ ни сложись обстоятельства, но -- худо ли, хорошо ли -- не останется безпомощнымъ и не пропадетъ ваше потомство.
   И -- получилъ отвѣтъ;
   -- Деньгами этотъ страхъ не погашается... Иногда отъ нихъ онъ даже растетъ.
   Авктъ не вытерпѣлъ и воскликнулъ:
   -- Софья Валеріановна! Вы рѣшительно не довольны, что я привезъ вамъ состояніе!
   Но тутъ же растаялъ подъ ея ласковымъ взоромъ.
   -- Нѣтъ, я вамъ очень рада... Вы хорошій человѣкъ. Я хорошихъ людей очень люблю видѣть...
   Авктъ сконфузился и замялся.
   -- Н-ну, знаете... конечно, большое спасибо вамъ... однако, не очень-то я хорошій человѣкъ... Конечно, не извергъ естества, но и... знаете... со всячинкой.
   Но Соня свѣтила ему глазами и говорила:
   -- Нѣтъ, вы хорошій человѣкъ... Вы мнѣ повѣрьте, я лучше васъ знаю... Я о васъ прекрасное слышала...
   -- Смѣю узнать?
   -- Что вы своихъ дѣтей необычайно какъ любите...
   Авктъ потемнѣлъ лицомъ.
   -- Больныя они у меня, Софья Валеріановна,-- произнесъ онъ, хмурый, точно оправдываясь,-- жаль смотрѣть... Рожица хорошенькая -- ушко гнилое... Глазки умненькіе -- вмѣсто губъ струпья... Хотѣлось бы, чтобы на нихъ весь міръ любовался а, кромѣ родного отца, никому не милы...
   -- Тутъ то и любить.
   -- Тутъ то и любить! какъ эхо, повторилъ Авктъ, благоговѣйно склоняя голову предъ свѣтлымъ словомъ. И, когда молодая женщина отошла, опять отозванная, подумалъ о ней съ какою-то радостною досадою:
   -- Глупое созданіе... Право, глупое созданіе! Ну, что въ. ней?.. Растворяетъ сердце, какъ ржавыя острожныя ворота.
   Но -- возвратившейся -- повторилъ:
   -- А на вопросъ о состояніи вы мнѣ, все-таки, не отвѣтили.
   Она возразила:
   -- Я денежные интересы плохо понимаю... Это дѣло Тихона Гордѣича... Онъ вами доволенъ?
   Авктъ протяжно сказалъ:
   -- Онъ то, кажется, совершенно доволенъ, чѣмъ ему недовольну быть?
   -- Значитъ, будьте довольны и вы.
   -- Да и я доволенъ... Отъ васъ хотѣлось бы слышать! Вашего слова, что вы довольны, жду.
   -- Что же я, Авктъ Алексѣевичъ? Я капитала не понимаю... Вотъ, дѣти... А вы своихъ пробовали купать въ отварѣ изъ орѣховыхъ листьевъ? Удивительно помогаетъ, если золотуха. Передайте Евдокіи Евграфовнѣ. Мѣсяцъ, два эти ванны выдержать,-- только надо имѣть характеръ, чтобы постоянно,-- вспомните мое слово: не узнаете вашихъ малютокъ... У меня Валя и Моничка тоже шибко цвѣли... Рыбій жиръ и орѣховыя ванны. Это намъ, матерямъ, одно спасеніе.
   За день Рутинцевъ пересмотрѣлъ всѣхъ слободскихъ тузовъ и тузихъ и, въ непрерывной смѣнѣ почетной компаніи, прикладываясь къ графинамъ и бутылкамъ закусочнаго стола, выпилъ столько несчитанныхъ рюмокъ рябиновки, малиновки, вишневки и черносмородиновки, что, къ вечеру, даже въ его привычной и неподатливой на хмѣль, головѣ стало басисто шумѣть, какъ въ закипающемъ самоварѣ. И теперь, отдыхая въ своей свѣтелкѣ, онъ видѣлъ въ зеркалѣ лицо свое сквозь налетъ легкаго тумана, какъ будто отъ несовершенствъ стекла независимый,-- и щеки были красныя, глаза масляные и увлаженные, походили на мутную бирюзу, и пэнсне ползало по потной переносицѣ, точно въ усталости скривясь на лѣвый бокъ и даже какъ будто потускнѣвъ толстымъ своимъ золотомъ.
   -- О, чортъ!-- зѣвалъ Авктъ, потягиваясь на спинку клеенчатаго дивана,-- и мальчики въ глазахъ и дѣвочки. Кліэнтъ мой -- жуликъ. Гостей наливкою накачиваетъ, а свои рюмки передергиваетъ, будто фокусникъ Фаустини. И -- цѣлый день пить сладкое, закусывать соленымъ,-- изобрѣтутъ же человѣки этакій спортъ. Я сейчасъ за сифонъ содовой воды -- полцарства не полцарства, но рубль серебра пожертвовалъ бы съ удовольствіемъ. Но боюсь, что въ этой милой трущобѣ принято опохмѣляться керосиномъ или скипидаромъ.
   Лѣстница заскрипѣла, послышались торопливые шумные голоса, два крикливыхъ женскихъ и одинъ гулкій мужской, свѣтелка сотряслась отъ грузнаго топота, приближающагося по ступенямъ, Тихонъ кашлянулъ, постучалъ и -- дверь распахнулась -- вошелъ, торжественно предшествуемый тою самою носорожицею на заднихъ лапахъ, которая, при въѣздѣ Рутинцева, отворяла ворота. Теперь носорожица, прифранченная въ шумящій розовый ситецъ и напомаженная по мочалоподобнымъ волосамъ, отвалясь головою и плечами назадъ, но преужасно выпятивъ животъ и неистово тряся грудями, несла передъ собою огромный подносъ, засыпанный всякими заѣдками, вокругъ двухъ шампанскихъ бутылокъ и пары хрустальныхъ бокаловъ.
   Рутинцевъ увидѣлъ и воспрянулъ съ дивана.
   -- Тихонъ Гордѣевичъ! Батюшка! Что это? Опять пойло? Ни за что! И не открывайте, даромъ товаръ испортите. Цѣлый день наливались. Ужъ невтерпежь.
   Но Постелькинъ хлопнулъ пробкою и лукаво подмигнулъ, разливая вино въ бокалы.
   -- Позвольте, Авктъ Алексѣевичъ: съ гостями мы пили за неволю, въ патріархальной обязанности уважить ихъ, не въ обиду будь сказано, невѣжественный обиходъ. А теперь удостойте почествовать васъ холодненькимъ, между пріятной образованной бесѣды въ тетатетѣ, какъ уважаемѣйшаго и пріятнѣйшаго пришельца нашихъ скучныхъ палестинъ.
   -- Тихонъ Гордѣевичъ, душа не приметъ.
   -- Лишь бы сквозь горло проскочило, Авктъ Алексѣевичъ, а -- извините -- брюхо съ душою на счетъ вина всегда столкуются. Не безпокойтесь, не сладкое,-- муммъ экстрасекъ. Слава Богу, знаю вашу марку. Помните, какъ въ прошломъ году у Тѣстова? Хе-хе-хе! Подобная дюжинка давно у меня припасена на случай вашего пріѣзда. Никакъ уже третій годъ спитъ, зарытая въ соломку... завѣтная... хе-хе-хе! Съ пріятнѣйшимъ свиданіемъ! Очень вамъ благодаренъ, что потрудились, Авктъ Алексѣевичъ! Добро пожаловать!
   Чокнулись, выпили. Тихонъ обернулся къ носорожицѣ, умиленно глазѣвшей безбровыми буркалами, бѣлыми на широчайшемъ блинѣ лица, рыжаго отъ сплошныхъ веснушекъ.
   -- Ты, Аксинья, ступай себѣ съ Богомъ, туши огонь, ложись спать. Буде что понадобится, я самъ управлюсь.
   Носорожица шмыгнула носомъ, фыркнула, отдулась и, низко поклонившись на ходу, безмолвно вышла, широко разставляя ноги и неизмѣнно держа руки на животѣ, съ буйнымъ стукомъ и скрипомъ башмаковъ и горестнымъ стономъ лѣстницы подъ ихъ мощнымъ нажимомъ.
   -- Гдѣ вы добыли подобное чудовище? спросилъ Авктъ, опоражнивая свой бокалъ.
   Тихонъ, опять наливая, усмѣхнулся.
   -- Не показалась?
   -- Помилуйте! Ее въ кунсткамерѣ выставлять. Какая то новая планета въ собственной атмосферѣ.
   Тихонъ равнодушно объяснилъ.
   -- Варвара привела, она у насъ домашній министръ внутреннихъ дѣлъ. Изъ Тамерниковъ дѣвушка. Была богатаго отца дочь, но теперь ихъ, тамерниковскихъ, что богатыхъ, что бѣдныхъ, Агаѳья Михайловна Ратомская всѣхъ привела къ одному знаменателю. Земля неродиха, урожай, даже не на корню, но уже въ сѣменахъ, еще раньше посѣва, на долгъ расчитанъ до послѣдняго зернышка... значитъ, ау, мать-деревня! тащись, слѣдовательно, брюхо, на поклонъ къ тому, кто хлѣбомъ накормитъ. Вотъ -- живетъ... Работу -- какъ буйволъ, воротитъ. Харчи мои и четвертной билетъ въ годъ... Вы про такіе гонорары слыхивали?
   Тихонъ засмѣялся, Рутинцевъ брезгливо морщился.
   -- Да... чортъ знаетъ, что!.. А, впрочемъ, я, на вашемъ мѣстѣ, съ нея столько въ мѣсяцъ не взялъ бы, чтобы держать въ домѣ такое украшеніе.
   Тихонъ оглянулся на дверь, прищурился на свѣтящіяся щели досчатой перегородки и сказалъ вполголоса, съеживъ одинъ глазъ, въ знакъ пріятельскаго заговора.
   -- Какъ вы изволили видѣть, у насъ съ Софьей Валеріановной шесть человѣкъ живыхъ дѣтей, да одного мы имѣли несчастіе потерять, а женаты мы восемь лѣтъ, девятый. Хотя и не принято, говорятъ, выдавать свои супружескіе секреты, но я, ужъ извините, Авктъ Алексѣевичъ, вижу въ васъ какъ бы своего родного...
   -- Ахъ, пожалуйста!
   -- Во время такого своего положенія, Софья Валеріановна ко мнѣ, извините, безусловно строга.
   -- Ага! Вотъ что! Бываетъ.
   -- Опять же дѣтей обязательно сама кормитъ, и, покуда молоко есть, отвратить ее отъ подобнаго материнскаго времяпровожденія никакимъ увѣщаніемъ невозможно. Какъ же я могъ бы, въ столь тяжелыхъ для меня условіяхъ живого организма, держать въ домѣ красивую работницу? Грѣхъ ходитъ по людямъ и бѣсъ горами качаетъ. Долго ли не остеречься,-- анъ, въ семьѣ, извините, скандалъ!
   -- Такъ что -- лучше ужъ въ Москвѣ? усмѣхнулся Авктъ.
   Тихонъ возразилъ съ дѣловою серьезностью.
   -- Москва, извѣстное дѣло,-- что снѣгъ, все покрываетъ.
   Авктъ поддразнилъ:
   -- Таютъ иногда снѣга то и травку изъ подъ себя являютъ.
   Тихонъ рѣшительно потрясъ головою.
   -- Нѣтъ, у меня крѣпко. Я, Авктъ Алексѣевичъ, смѣю похвалиться, что въ этомъ отдѣлѣ своей жизни я -- самый осмотрительный человѣкъ. Знай мой грѣхъ шестеро: она, я, да четыре стѣны. До того, что, ежели, извините, деньгами приходится поплатиться, выдаю валюту золотомъ или прибѣгаю къ посредству размѣнной серебрянной монеты.
   -- Этой предосторожности не понимаю.
   -- Какъ же, Авктъ Алексѣевичъ? На бумажкахъ номера есть.
   -- Ну, вотъ! Чортъ ли будетъ васъ по номерамъ выслѣживать?
   -- Не спорю, что затруднительно. А вдругъ нарвешься на аферистку? Противъ нашего брата, женатаго коммерсанта, возмутительный шантажъ на гнусной подкладкѣ -- любимое столичное предпріятіе. Можно сказать, отрасль индустріи. Ну, да съ меня то,-- не на таковскаго напали!-- взятки гладки. Развѣ что убьютъ или скончаюсь отъ несчастнаго случая среди подобнаго рандеву, а то на всякій случай въ оборотѣ натуральныхъ возможностей у меня юридическое алиби всегда готово.
   Рутинцевъ наблюдалъ Тихона, сквозь золотое пэнсне свое, смѣющимися глазами, съ большимъ, внимательнымъ любопытствомъ.
   -- А не стыдно?
   -- Чего?
   -- Софью Валеріановну надувать? Очень ужъ женщина то хороша.
   Тихонъ замигалъ глазами. Лицо его сдѣлалось глубоко уважительное и даже умиленное.
   -- Софья Валеріановна есть для меня драгоцѣннѣйшее сокровище жизни. Сказано, Авктъ Алексѣевичъ, какъ великій стихотворецъ выражается: мужу вѣрная супруга и добродѣтельная мать. Не то, чтобы уязвить ее сомнительнымъ мнѣніемъ, но не допущу хотя бы тѣни грѣха своего на Сонечкину душу упасть. Я, Авктъ Алексѣевичъ, такъ себя поставилъ въ здѣшнемъ своемъ кругѣ, что, вотъ, пусть сейчасъ постучится въ окошко, извините, Елена Прекрасная изъ оперетки господина Оффенбаха, которая въ саду "Эрмитажъ":-- Тихонъ, молъ, Гордѣевичъ! надѣвай шапку-невидимку и выходи на огороды! никто не будетъ знать!... Смѣю васъ увѣрить, Авктъ Алексѣевичъ: только и дождется отъ меня удовольствія, стерва, что я на нее, Арапку науськаю... куси, куси!
   Авктъ пилъ и смѣялся. Постелькинъ ему -- измѣнчивому, грѣшному, безалаберному и безпечному, въ вѣчныхъ ревнивыхъ ссорахъ и сладострастныхъ примиреніяхъ съ измѣнчивою, грѣшною, безалаберною и безпечною женою, взятою смолоду и спьяну гдѣ-то на зыбкой границѣ между богемой и проституціей,-- казался наивнымъ и забавнымъ. А тотъ прихлебывалъ изъ бокала, съ достоинствомъ тыкалъ въ грудь свою указательнымъ пальцемъ и разсуждалъ:
   -- Но, Авктъ Алексѣевичъ, живъ же я человѣкъ? Ежели изъ каждаго года скостить семь, восемь, и даже девять и десять мѣсяцевъ, то что же мнѣ остается въ смыслѣ перспективъ, соотвѣтствующихъ физіологіи страстей? Обязательно, коль скоро не быть послѣдователемъ великаго мудреца изъ Ясной Поляны, долженъ я устраиваться къ предмету плотскихъ слабостей, извините, собственными средствами, на сторонѣ, а супружескую деликатность свою сосредоточить на то, чтобы домашній очагъ моихъ ларовъ и пенатовъ оставался безбурнымъ чрезъ отсутствіе доказательныхъ причинъ къ обличительнымъ подозрѣніямъ.
   Авктъ потрепалъ его по плечу.
   -- А ревнива, все-таки, супруга-то?
   Тихонъ скривилъ ротъ въ плутоватую усмѣшку.
   -- Которая изъ нихъ не ревнива? Моя хоть молчитъ: кипятитъ своего бѣса внутри себя и, покуда не разваритъ его, извините, въ мочалку, такъ, чтобы сталъ никуда не годенъ и самой себѣ смѣшонъ, никому не скажетъ. Я о ревностяхъ супруги моей годовъ черезъ пятокъ и больше освѣдомляюсь. Къ тому, чтобы,-- какъ иныя прочія женщины, особенно въ нашемъ торговомъ быту, имѣютъ обыкновеніе,-- безъ толку вспыхнуть порохомъ, по одному коварному подозрѣнію или зловредному слуху взвиться огненною ракетою и мужу, извините, въ глаза наплевать или разлучницѣ рожу исцарапать,-- я, конечно, повода не давалъ. Но и, сверхъ того, полагаю, что не таковы ея характеръ и воспитаніе.
   Авктъ опять вспомнилъ свой домашній театръ трагическихъ водевилей, гдѣ плакано-переплакано, ругано-переругано, и пощечины летали, и тарелки въ голову бросались, и зеркала разсыпались въ дребезги отъ тяжелаго швырка одеколоннымъ флакономъ, либо головною щеткою,-- и вздохнулъ съ шуткою, въ которой звучалъ серьезъ:
   -- Счастливѣйшій вы человѣкъ, Тихонъ Гордѣевичъ!
   Тихонъ склонилъ голову съ солидною признательностью.
   -- Да, если въ отношеніи фамильной обстановки, то не смѣю жаловаться и, какъ понимаютъ люди, лишенные вольной интеллигенціи свободныхъ мыслей, долженъ Бога благодарить. Особенно, какъ взглянешь по сторонамъ, что въ нашей средѣ изъ-за пагубной страсти этой, между мужьями и женами дѣлается. Ужасу должно даться, Авктъ Алексѣевичъ! Еремѣева Поликарпа Мартыновича -- извольте припомнить? осанистый такой, коренастый мужчина, борода русая и, когда слушаетъ, быстро глазами моргаетъ? еще съ вами сегодня о Фердинандѣ Болгарскомъ бесѣдовалъ на счетъ перспективъ его ортодоксальнаго присоединенія? Такъ этого Поликарпа изъ-за родныхъ сестеръ его, супружница два раза мышьякомъ травила. Нарочно поторопился замужъ ихъ выдать -- пораспихалъ за кого ни попадя, чтобы самому, извините, крысиною смертью не помереть...
   -- Однако!.. Странно.
   А Тихонъ считалъ по пальцамъ, перечисляя:
   -- У Никифоровыхъ, во Вдовьихъ дворахъ, молодуха тоже съ золовками, извините, смертнымъ боемъ дерется, инда -- съ ухватами и чапельниками -- на улицу выбиваются и сосѣдей кличутъ. Работайкина Ольга Степановна -- можетъ быть, тоже обратили вниманіе?-- видная женщина, въ синемъ платьѣ кулеръ досеанъ анраже, ликъ строгій, вродѣ какъ икона старыхъ писемъ и брови срослись?-- двухъ лѣтъ нѣтъ, какъ на мужнину племянницу, сонную, самоваръ кипятку вылила. Хорошо, что работница, недоброе почуявъ, сзади кралась, и, въ послѣднюю минуту, за локти ее ухватила,-- немного дѣвкѣ попало, только по затылку ожгло. А то могла сварить. Недостатокъ просвѣщенія и даже власть тьмы Льва Николаевича Толстого.
   -- А скажите, Тихонъ Гордѣевичъ: какъ ваше мнѣніе,-- что же, ревности эти домашнія -- къ сестрамъ, племянницамъ -- совсѣмъ дикія или не безъ нѣкоторыхъ основаній въ дѣйствительности?
   Тихонъ уклончиво забѣгалъ глазами.
   -- Чужая душа потемки, Авктъ Алексѣевичъ. Живемъ мы здѣсь по старозавѣтному, можно сказать, въ преданіи сочиненія Домострой или въ порядкѣ рыцарей среднихъ вѣковъ, которые ушедши въ Палестину. На чужихъ воротахъ замки висятъ,-- стало быть, не пойдешь по клѣтямъ считать, кто съ кѣмъ, извините, ночи спитъ. Если и есть что, въ роднѣ остается, въ суды и публику не идетъ. Ну, а слухи почти каждый годъ проходятъ. То одинъ блаженъ мужъ оскандалится, то другому табель съ подобною моралью привѣсятъ на браду апостольскую. А ежели станемъ снохачей считать, то, извините, хоть однодневную перепись имъ устраивай: почитай, что въ каждомъ дворѣ. Темное общество наше слободское мѣщанство, Авктъ Алексѣевичъ. Старинка-матушка. Живутъ жирно, думаютъ мало. Семьи огромнѣйшія, а дома тѣсные. Руки не рабочія, а брюхо сытое -- позываетъ на блажь. Ежели темный человѣкъ, извините, зажравшись живетъ,-- извините, пресвинья онъ, Авктъ Алексѣевичъ, бываетъ!... Особливо по женской части... Вторую бутылочку разрѣшите открыть?
   -- А отчетъ?
   -- Дѣло не медвѣдь, въ лѣсъ не уйдетъ. Главное знаю, въ мелочишкахъ сосчитаемся. Эхъ, Авктъ Алексѣевичъ! Узнайте вы меня! Развѣ я мелочный человѣкъ? Это -- что за дѣла! Наши съ вами дѣла впереди.
   Рутинцевъ разглядывалъ кліента своего съ возрастающимъ изумленіемъ. А тотъ, разливая веселое прыгающее золото пѣннаго вина, продолжалъ говоритъ загадочныя слова, подтверждаемыя загадочнымъ, о другомъ далекомъ, мечтающимъ взоромъ.
   -- Вотъ, Авктъ Алексѣевичъ, совершили вы нашъ процессъ. Можно сказать, честь вамъ и слава, и низкій отъ всей нашей фамиліи поклонъ -- до самой земли. Надлежитъ вамъ получить съ меня вашъ гонораръ, въ финансовое возмездіе логическихъ трудовъ краснорѣчія присяжнаго повѣреннаго. Прикидывалъ я на счетахъ: въ соотвѣтствіи условія десяти процентовъ, можетъ подняться свыше тридцати пяти тысячъ рублей и даже близко сорока. Капиталъ, какъ будто солидный, но, извините, поди, много ли вамъ останется? Небось, за пять то лѣтъ, что процессъ тянулся, брано-перебрано подъ сумму эту -- и должишки, и векселишки... Жизнь ваша господская и, въ качествѣ сословнаго члена свободной профессіи, обязаны поддерживать благородный престижъ... Вы, Авктъ Алексѣевичъ, извините меня, что я такъ отважно осмѣливаюсь. Исключительно въ силу моего къ вамъ глубочайшаго уваженія свѣтлой личности...
   Голубые глаза Рутинцева беззаботно улыбнулись сквозь тучу хмурой думы, ползущую по лицу.
   -- Не за что извиняться, Тихонъ Гордѣевичъ. Вы совершенно правы. Трехъ тысячъ не останется,-- развѣ что кредиторы возобновятъ кредитъ. Да, трудно ждать. Тоже вѣдь слѣдили за мною, пять лѣтъ чаяли этой благодати, подъ ея залогъ пилъ, ѣлъ и семью кормилъ.
   Тихонъ выпилъ вино свое, крѣпко, даже слегка пристукнулъ дномъ, поставилъ бокалъ на столъ, облизнулся, положилъ локти на столъ и перегнулся -- съ глазами въ упоръ -- къ адвокату, какъ человѣкъ рѣшительный и вызывающій.
   -- Авктъ Алексѣевичъ! Позвольте доказать вамъ мои дружескія чувства и преданность расположенія. Угодно вамъ пріобрѣсти капиталъ?
   Рутинцевъ засмѣялся.
   -- Кто же откажется, Тихонъ Гордѣевичъ? Но пути не вижу. Укажите путь.
   Постелькинъ повторилъ:
   -- Позвольте доказать вамъ дружескія чувства. Сейчасъ вамъ слѣдуетъ съ меня около сорока тысячъ. Угодно вамъ провести для меня еще одно дѣльце и получить кругомъ сто?
   Авктъ, недоумѣлый, шевелилъ бровями надъ сползающимъ пэнсне.
   -- Я искренно благодаренъ вамъ, Тихонъ Гордѣевичъ, за ваше доброе расположеніе, всегда готовъ служить чѣмъ могу, но, признаюсь, вы меня удивляете... Откуда могло взяться у васъ новое судебное дѣло такихъ широкихъ размѣровъ?
   -- Не судебное, Авктъ Алексѣевичъ, что судъ! Онъ, въ капиталѣ, по мелкому ссудному и рабочему обороту хорошъ, а на большую силу -- послѣднее дѣло. Вонъ -- оно: не чужое, свое оспаривали, а пять лѣтъ процессъ тянулся, и пятая часть капитала въ немъ, какъ вешній ледъ, растаяла естественнымъ ходомъ вещей, безъ всякихъ рискованныхъ операцій. Никакой ростовщичій дисконтъ капиталу тѣхъ денегъ не стоитъ, что казна черезъ суды жретъ, извините за выраженіе.
   Тихонъ нагнулся надъ столомъ еще ближе къ Рутинцеву и произнесъ внушительно, почти строго, уже не съ юркими, но пронзительными, къ одной точкѣ сведенными, глазами, даже какъ бы остановившимися:
   -- Желѣзную дорогу мнѣ надо. Перетяните мнѣ желѣзную дорогу отъ Вислоухова на Дуботолковъ. Перетянете,-- деньги заплачу.
   Авктъ былъ глубоко разочарованъ. Приподнятое настроеніе интереса въ немъ сразу упало, и онъ досадовалъ на себя, что такъ быстро дался было въ обманъ и позволилъ себѣ слегка взволноваться соблазнительною мистификаціей. Ему теперь казалось, что Тихонъ просто пьянъ и съ вина мелетъ шальные пустяки. Онъ сдѣлался не въ духѣ, брезгливо оттопырилъ губу, выпятилъ кадыкъ и, со скучнымъ лицомъ, заговорилъ въ носъ, тономъ и голосомъ дворянскаго высокомѣрія, которые умѣлъ находить въ себѣ -- только когда сердился:
   -- Чѣмъ же я тутъ могу быть полезенъ? Не усматриваю своей роли.
   Тихонъ, играя пальцами по столу, смотрѣлъ остро.
   -- Отъ генерала Долгоспиннаго это дѣло зависитъ. А онъ вамъ родня.
   -- Да, немножко...
   -- Генералъ Долгоспинный имѣютъ прекрасную репутацію, что чрезвычайно какъ привержены ко всей своей роднѣ.
   -- Фамусовымъ даже рисуютъ его въ каррикатурахъ! ухмыльнулся Авктъ,-- знаете изъ "Горя отъ ума"?
   -- Читалъ. Грибоѣдова сочиненіе. Но, по моему, скромному мнѣнію, смѣяться тутъ, извините, совершенно не надъ чѣмъ, ибо я именно на родственныя чувства его высокопревосходительства расчитываю, и его фамильное расположеніе намъ весьма кстати. Ежели родственникъ хорошенько его попроситъ, онъ, говорятъ, отказывать не умѣетъ...
   -- Преувеличиваютъ, Тихонъ Гордѣичъ.
   -- Примѣры были! Вонъ, извините, о той же, Никитинской дорогѣ даже не рѣшено еще, какъ въ подробности ляжетъ линія, и мы не теряемъ надежды перегнуть магистраль въ нашу сторону. Однако, уже вся Москва знаетъ, что туда ли, сюда ли -- но все равно: подрядъ на шпалы останется, извините, за племянникомъ генерала, графомъ Оберталемъ, Евгеніемъ Антоновичемъ.
   -- Быть не можетъ?
   -- Помилуйте! Столь достовѣрно, что никто изъ конкуррентовъ даже не суется въ разрѣзъ. Потому что характеръ его высокопревосходительства достаточно хорошо извѣстенъ каждому, кто занимается по строительной части. У племянничка, то пожалуй, перешибешь подрядъ, а исполнять его придется, извините, подъ дядиной рукою, и ужъ его превосходительство, въ отместку, сумѣетъ отравить жизнь подрядчику, повыжметъ изъ него, кожу съ сокомъ...
   -- Все это весьма курьезно... но Тихонъ Гордѣевичъ, развѣ вамъ неизвѣстно, что я въ открытой ссорѣ со всѣми моими аристократическими и сановными родственниками?
   Тихонъ возразилъ:
   -- Кромѣ братца Иліодора Алексѣевича.
   Авктъ подумалъ и кивнулъ головою.
   -- Да, братъ хорошъ ко мнѣ... Но, Тихонъ Гордѣевичъ это -- нашъ съ нимъ секретъ. Оффиціально онъ тоже въ разрывѣ со мною...
   Тихонъ перебилъ:
   -- Я знаю. Я все знаю, что васъ касается, Авктъ Алексѣевичъ. Гораздо больше, чѣмъ вы можете предположить, извините, я біографію вашей жизни знаю...
   -- Мамаша,-- говорилъ Авктъ, съ конфузливою запинкою, странною въ такомъ большомъ, приличномъ, хорошо одѣтомъ человѣкѣ, багрово-красный, дрожа голосомъ и проворно мигая глазами подъ золотымъ пэнсне,-- мамаша... я, конечно, не смѣю судить ее... и, притомъ, это понятно, что я оскорбилъ ее... любимый сынъ... не оправдалъ ожиданій въ нѣкоторомъ родѣ, разбилъ идеалъ. Такъ, вотъ, я говорю, мамаша поставила Иліодору прямой ультиматумъ: или Авктъ, или я... Ну, мы получили воспитаніе, какъ дѣти старой дворянской семьи, въ уваженіи къ патріархальнымъ традиціямъ... и, наконецъ, братъ дѣлаетъ такую блестящую карьеру... выборъ понятенъ!
   Тихонъ поддакивалъ на каждую его фразу, какъ человѣкъ, очень хорошо освѣдомленный:
   -- Да... Такъ точно... Это вѣрно... Знаю... Да...
   -- Братъ, при его нынѣшнемъ огромномъ вліяніи, давнымъ давно могъ бы устроить меня самымъ блестящимъ образомъ, но противъ матери онъ не пойдетъ, а такого случая, чтобы мать не узнала о его вмѣшательствѣ, ему какъ то не представлялось...
   -- Да, но неустройство ваше въ жизни есть, такъ сказать, больное мѣсто вашего братца и даже, извините, ахиллесова пята изъ древняго Гомера. Я полагаю, что, еслибы вы имѣли самостоятельный случай обезпечить себя, помимо замѣтной зависимости отъ брата и безъ вѣдома вашей уважаемой мамаши, то подобному случаю Иліодоръ Алексѣевичъ долженъ быть радъ и охотно поможетъ.
   -- Не сомнѣваюсь, Тихонъ Гордѣевичъ, но вы слышали: такого случая нѣтъ.
   -- Извините, Авктъ Алексѣевичъ. Я вамъ именно его предлагаю. Пусть Иліодоръ Алексѣевичъ повліяетъ на генерала Долгоспиннаго, чтобы повернуть линію съ Вислоухова на Дуботолковъ, и я вамъ доплачу нынѣшній гонораръ вашъ до ста тысячъ рублей.
   Рутинцевъ, поправляя пэнсне свое нѣсколько дрожащею рукою, изучалъ Постелькина, точно впервые видѣлъ его, какъ совсѣмъ новаго и въ каждой чертѣ своей, съ волосъ до штиблетъ, примѣчательнаго человѣка.
   -- Тихонъ Гордѣевичъ,-- началъ онъ голосомъ столь серьезнымъ, что почти служебнымъ, чтительнымъ,-- излишне говорить, какое значеніе могло бы имѣть для меня ваше предложеніе и какъ оно для меня интересно... Но не заблуждаетесь ли вы въ своихъ расчетахъ? Конечно, братъ мой большая сила, однако, не всемогущъ онъ... его вліяніе даже нѣсколько спеціально... то внутренняя политика, а то пути сообщенія... совершенно различныя вѣдомства...
   Постелькинъ нетерпѣливо тряхнулъ волосами.
   -- Полно вамъ, Авктъ Алексѣевичъ! Малолѣтки мы, что ли? Въ Россіи живемъ. Какія тамъ вѣдомства? Чего генералъ хочетъ, того вѣдомство хочетъ. Остальное -- одна декорація благовидности, чтобы соблюдена была обстановка государственной бюрократіи въ административномъ безпристрастіи внутренней политики цивилизованныхъ странъ Вотъ мы про шпалы то говорили. Всему коммерческому міру видимо, что Оберталь показываетъ ничему неподобныя ставки. Я въ лѣсномъ дѣлѣ мало смыслю, но и то не побоялся бы скосить тридцать процентовъ. А два лѣсовщика мои знакомые, одинъ рыбинскій, другой москвичъ, хоть сейчасъ мирятся на половинѣ противъ графа -- и сверхъ того надѣятся взять большіе барыши. Прямой убытокъ вѣдомству отъ Оберталя, а генералъ Долгоспинный и въ усъ себѣ не дуетъ, да еще -- послушайте -- какую же пѣсню поетъ:
   -- Дѣло не въ томъ, чтобы дать казнѣ временную экономію въ сотню тысячъ. Нѣтъ, говорить, мой принципъ: дорого да мило, дешево да гнило. Поэтому я всегда за крупныя капитальныя затраты. Мнѣ, говоритъ, одинъ англичанинъ остро сказывалъ, что онъ недостаточно богатъ, чтобы носить платье изъ дешевой матеріи и отъ дешеваго портного. Такъ и я думаю, что наше отечество не обладаетъ настолько обильными средствами, чтобы оплачиваетъ послѣдствія дешевыхъ подрядовъ. Графъ Оберталь, говоритъ, извѣстенъ мнѣ лично, у него, говоритъ, историческое имя, я высказываюсь за графа Оберталя.
   -- И шабашъ! Вотъ какъ дѣла дѣлаются, Авктъ Алексѣевичъ! Не отъ сплетниковъ знаю: Артемій Филипповичъ Козыревъ разсказывалъ, княгини Анастасіи Романовны Латвиной главный управляющій... изволили слыхать? Тоже въ числѣ конкурентовъ расчитывалъ быть и тоже, освѣдомившись, отошелъ отъ зла и сотворилъ благо. Артемій Филипповичъ Козыревъ отстранился, княгиню Анастасію Романовну отъ подряда отшили -- первый, можно сказать, по Москвѣ капиталъ!.. Вотъ вы и постигайте изъ сего! У насъ, покуда, Авктъ Алексѣевичъ, слава те Господи, не генералы для вѣдомствъ, но вѣдомства для генераловъ.
   Онъ умолкъ, соображая, и тотчасъ же опять заговорилъ, барабаня пальцами по георгинамъ стола:
   -- Обстановку наладить и соблюсти -- ужъ это ваша печаль. Кабы я могъ, то, сами изволите понимать, хе-хе-хе, генерала во сто тысячъ не вгонялъ бы, остались бы въ кассѣ, при всемъ моемъ личномъ къ вамъ, извините, расположеніи... хе-хе-хе... За обстановочку плачу. Потому что, Авктъ Алексѣевичъ, я на счетъ себя не слѣпъ и субстанцію свою, такъ называемое существо, понимаю въ лучшемъ видѣ, безъ всякаго самолюбиваго обмана. Мы, вотъ, давеча говорили касательно характера и воспитанія супруги моей. Хотя Софья Валеріановна въ настоящее время значительно отставши отъ сферъ своего дѣвическаго званія, однако, Авктъ Алексѣевичъ, кто въ барахъ жизнь свою началъ и школу получилъ, тотъ печать эту,-- все равно, какъ оспенныя клейма, прилагаемыя на предметъ младенческой вакцинаціи,-- самъ не замѣтитъ, какъ -- хочетъ не хочетъ -- пронесетъ сквозь всѣ коловратности бытія. Даже на смертномъ катафалкѣ можетъ, вдругъ, изумить публику: такимъ гордымъ, извините, покойникомъ будетъ лежать, что все позабытое барство свое неожиданно обнаружитъ...
   Авктъ Рутинцевъ не слушалъ, размышляя.
   -- Не знаю, Тихонъ Гордѣевичъ, выгоритъ ли и, во всякомъ случаѣ, не предвижу, какъ выгоритъ это дѣло... Если оно возможно, то нѣтъ необходимости въ такихъ огромныхъ суммахъ. Братъ взятокъ не беретъ, о Долгоспинномъ, говорятъ, тоже.
   Постелькинъ даже руки поднялъ, ладонями впередъ, будто отталкивая и защищаясь.
   -- Боже меня сохрани и помилуй даже отъ помышленія, будто подобныя высокопоставленныя особы могутъ принимать посулы и брать взятки! Что вы, Авктъ Алексѣевичъ! Я даже и обсуждать подобныхъ возможностей не хочу. Да я ни съ кѣмъ, кромѣ васъ, и дѣла то по этому вопросу вести не желаю,-- ну, его! гдѣ намъ, низкимъ людямъ, стучаться въ высокія двери? Просто, я вамъ сдаю желаніе свое касательно желѣзной дороги, такъ сказать, подъ сдѣльный гонораръ: можете осуществить его,-- доплачиваю вамъ до ста тысячъ, такъ и контрактъ напишемъ, а -- какъ вы будете осуществлять, съ какими людьми и средствами и во что вамъ самому оно обойдется,-- мое дѣло сторона, чѣмъ меньше издержите, тѣмъ больше буду радъ за васъ, что сохранится, значитъ, большій капиталъ въ личную вашу собственность...
   Лукавая улыбка скользнула по губамъ его и осталась горѣть двумя свинцовыми точками въ узенькихъ глубинахъ сѣрыхъ глазъ.
   -- Еслибы я расчитывалъ итти кривымъ путемъ взятокъ, я не посмѣлъ бы обратиться къ вамъ, Авктъ Алексѣевичъ, что братецъ вашъ, можно сказать, безсребренный грекъ Аристидъ и не пріемлетъ никакихъ благодарностей за удовольствіе исполнить свой служебный долгъ, это -- кому же изъ русскихъ дѣловыхъ людей неизвѣстно? Но графиня Ольга Александровна Буй-Туръ-Всеволодова, извините, всегда имѣютъ нужду въ деньгахъ или въ цѣнныхъ предметахъ... А полагаю, вамъ извѣстно: чего княгиня хочетъ, того Иліодоръ Алексѣевичъ хочетъ...
   Авктъ согласно опустилъ вѣки.
   -- Эту лѣстницу можно продолжать: чего Иліодоръ хочетъ, старикъ Бараницынъ хочетъ, чего Бараницынъ хочетъ, всѣ хотятъ, и -- первый -- генералъ Долгоспинный.
   Тихонъ радостно подхватилъ:
   -- О томъ я вамъ и докладываю... Лѣстница прямая, только обстановочкою то, обстановочкою, Авктъ Алексѣевичъ, надо ее поприкрыть. И вотъ на эту то мудрость -- по министерствамъ обстановокъ искать -- нашъ братъ, простакъ, который даже не на мѣдныя деньги ученъ, а прямо таки подъ аршиномъ желѣзнымъ воспитывался, и каждому иностранному слову долженъ искать объясненія въ "Энциклопедическомъ Словарѣ" -- извините,-- не годится.
   Авктъ обдумывалъ, взвѣшивая шансы. Братъ -- братомъ это -- легкая инстанція. Но затѣмъ предстояло имѣть дѣло съ -- своего рода -- "полудержавнымъ властелиномъ", тайнымъ совѣтникомъ Алексѣемъ Борисовичемъ Долгоспиннымъ, главноуправляющимъ огромнаго и вліятельнаго всероссійскаго вѣдомства, которымъ тотъ ворочалъ, точно своею вотчиною -- всевластно и ревниво отстаивая себя даже отъ посягновеній государственнаго контроля. Оттуда къ Долгоспинному давно подбирались, но ничего не могли съ нимъ сдѣлать: генералъ имѣлъ такія высокія связи, что, при одномъ намекѣ на нихъ, у самыхъ смѣлыхъ обличителей гражданское мужество уходило въ пятки. Долгоспинный сидѣлъ на посту своемъ уже одиннадцатый годъ -- какъ Соловей Разбойникъ: на трехъ сваяхъ сидѣлъ, о четвертую упирался. Лишь въ самое послѣднее время на солнцѣ, неизмѣнно свѣтившемъ этому счастливцу, какъ будто начали появляться темныя пятна, и въ "сферахъ" стали встрѣчать его холоднѣе. Приглядѣвшись къ этому затменію, Долгоспинный убѣдился, что онъ прозѣвалъ тайную борьбу, которую неожиданно повело противъ него другое могучее вѣдомство, управляемое молодымъ сановникомъ, почти сплошь составленное изъ свѣжихъ силъ, то-есть молодыхъ карьеристовъ, а потому охочее на реформы и ломку стараго экономическаго уклада. Стоявшій во главѣ "либеральнаго" вѣдомства, тайный совѣтникъ фонъ-Липпе и подручный его alter ego Аланевскій были глубоко ненавистны Долгоспинному. Онъ честилъ ихъ за глаза parvenus, бюрократишками, алтынными душами,-- они презирали Долгоспиннаго, какъ представителя той служебной получестности, которая, не грабя казны собственными руками, не умѣетъ, однако, соблюсти ни одной изъ выгодъ ея, разоряетъ ее неряшествомъ въ управленіи, застоемъ дѣлъ и патріархальною отчетностью. Баринъ стараго закала, Долгоспинный гордился тѣмъ, что остался небогатымъ сравнительно человѣкомъ на мѣстѣ, которое нѣсколькихъ предшественниковъ его сдѣлало милліонерами. Но вокругъ него шелъ безшабашный грабежъ,-- онъ видѣлъ, если не все, то многое, но молчалъ и. попускалъ великимъ счастьемъ для Россіи вышло, что у этого человѣка было не слишкомъ много родни. Иначе онъ все вѣдомство превратилъ бы въ одну фамилію, потому что прямо душою болѣлъ по родовому началу, и -- чтобы доставить выгоду родному человѣчку, способенъ былъ нарушить хоть весь сводъ законовъ Россійской имперіи, къ которому этотъ странный сановникъ относился съ самымъ забавнымъ и наивнымъ презрѣніемъ. Положитъ какую-нибудь совсѣмъ фантастическую резолюцію,-- любимецъ-директоръ летитъ, въ перепугѣ, съ докладомъ:
   -- Ваше высокопревосходительство! Невозможно!..
   -- Это почему?!
   -- Законъ не позволяетъ... Прямо противъ статьи такой-то...
   -- Какой законъ? Какая статья? Вы бредите, мой милый...
   -- Помилуйте, ваше высокопревосходительство!..
   -- Я по здравому смыслу рѣшилъ... Какой тамъ законъ? Здравый смыслъ начальника -- вотъ-съ гдѣ онъ, законъ. Не могу же я полагать резолюціи вопреки своему здравому смыслу! Если законъ требуетъ безсмыслицы, онъ уже не законъ! Законъ не можетъ быть безсмысленъ, не имѣетъ права!
   -- Ваше высокопревосходительство, но вѣдь прямой же текстъ статьи гласитъ...
   -- Текстъ! текстъ! Развѣ буквоѣдство текстовъ для насъ? Ступайте съ нимъ къ фонъ-Липпе и всѣмъ его законникамъ... А я Долгоспинный-съ!
   Насилу его убѣдятъ. Но, въ дѣйствительности, онъ все не убѣжденъ -- и весь тотъ день ворчитъ и ходитъ не въ духѣ.
   Онъ совершенно искренне держался стариннаго боярскаго взгляда, что государственныя должности -- особый видъ дворянскаго кормленія. Набралъ полное вѣдомство оскудѣлыхъ дворянъ, предпочитая исконные столбовые, допетровскіе или, по крайней мѣрѣ, доекатерининскіе роды, и, жалѣючи, смотрѣлъ сквозь пальцы, какъ бы плохо ни ковыляла ихъ служба, покрывалъ грѣшки, списывалъ со счетовъ растраты. Разночинцевъ совершенно не терпѣлъ и, если, скрѣпя сердце, долженъ былъ, въ угоду кому-нибудь, принять въ вѣдомство не дворянина, то не гнушался даже интриговать: несчастнаго новичка принимались такъ крутить и гнуть по службѣ, что тотъ, въ непродолжительномъ времени, самъ бѣжалъ отъ Долгоспиннаго опрометью, куда глаза глядятъ, хотя и на низшее назначеніе. А Долгоспинный улыбался и напутствовалъ:
   -- Скатертью дорога-съ! Къ нигилистамъ-съ! къ жидамъ-съ! къ нигилистамъ-съ! Тамъ вамъ, "кухаркинымъ дѣтямъ", припасены печки и лавочки... А я Долгоспинный-съ.
   "Нигилистами" и "жидами" генералъ величалъ все то же враждебное ему вѣдомство фонъ-Липпе и Аланевскаго.
   Авктъ вспоминалъ человѣка и высчитывалъ въ умѣ шансы и возможности, а Постелькинъ говорилъ:
   -- Къ графинѣ Буй-Туръ-Всеволодовой у меня и прямая рука есть: черезъ Ратомскаго Владимира Александровича,-- авось, родному брату не отказала бы похлопотать,-- да признаться вамъ по чистой совѣсти, не въ охоту мнѣ что-то...
   -- Боитесь, дороже вскочитъ?-- усмѣхнулся Авктъ.
   Постелькинъ спокойно возразилъ:
   -- Если хотите, и это соображеніе, что барыню напрасно баловать? Всѣ онѣ тамъ въ Питерѣ, министерскія красавицы подобныя,-- съ позволенія вашего сказать -- прорвы, но ужъ объ этой мы, но истину, чудесъ наслышаны. Еще когда за Каролѣевымъ была, не знала удержа тратить, а, въ графиняхъ то, между двумя вѣдомствами,-- этакъ супругъ, этакъ, извините, Иліодоръ Алексѣвичъ,-- надо думать, разучилась и считать иначе, какъ на десятки тысячъ. Но главная причина: всѣ подобныя ходатайства и пути черезъ дамъ идутъ по черной лѣстницѣ и оставляютъ на дѣлѣ какую-то, хе-хе-хе, извините, грязь... Кабы полемики не предвидѣлось, а то, вѣдь, вислоуховцы, поди, тоже побарахтаются -- безсловесно обиды своей не простятъ. Адвокаты, газеты... при усиліяхъ благодѣтельной гласности, презирающей бюрократическій произволъ, дамскій, извините, хвостъ всегда оставляетъ слѣды, идя по которымъ вы неукоснительно приходите къ лужѣ и садитесь въ лужу. И зачѣмъ намъ самимъ бросать тѣнь на предпріятіе? Мы не хищеніе какое-нибудь затѣваемъ, чтобы нуждаться въ бабьихъ, извините, протекціяхъ и тому подобныхъ окольныхъ путяхъ. Просто -- довѣряю вамъ быть моимъ ходатаемъ предъ братцемъ вашимъ, съ цѣлью профессіональнаго убѣжденія, что поворотъ Никитинской желѣзной дороги, вмѣсто Вислоухова на Дуботолковъ, необходимъ въ соображеніи государственныхъ нуждъ отечества и осчастливитъ прилегающій край... А -- что касается къ сему данныхъ,-- Господи! Заходите къ намъ въ управу: возъ наложимъ. И справки, и документы, и смѣты, и проэкты... Учителекъ тутъ есть въ Тамерникахъ, Березничевымъ звать: онъ у меня надъ этою трухою второй годъ корпитъ по вольному найму, приводитъ, какъ говорится, въ систему. Такъ что получите готовый матеріалъ. Совершенно просто!...
   -- Дѣйствительно, просто!-- думалъ про себя Рутинцевъ,-- ишь, распѣлся... соловей! Ну, думалъ я, что ты бестія, но не воображалъ, что такая...
   -- Послушайте, Тихонъ Гордѣевичъ,-- сказалъ онъ,-- сколько мнѣ извѣстно, одною изъ причинъ, почему Долгоспинный принялъ съ готовностью проэктъ на Вислоуховъ, была этакая... барская, аристократическая щепетильность его, что ли...
   -- Да,-- равнодушно подтвердилъ Тихонъ,-- у него въ Дуботолковскомъ уѣздѣ имѣнье есть... дрянь бездоходная... извините, сдуру куплено, прошибся баринъ,-- а Палестина большая... Такъ не хотѣлъ врагамъ своимъ, Липпе и Аланевскому, пищи для языковъ давать, чтобы говорили, будто Долгоспинный личную выгоду соблюдаетъ, по своимъ землямъ дорогу ведетъ... Это, Авктъ Алексѣевичъ, ничего, пустяки. Имѣнье мы у него купимъ...
   -- Вы?-- удивился Авктъ. Однако, Тихонъ Гордѣевичъ, или я, хотя повѣренный вашъ, совершенно не знаю вашихъ истинныхъ средствъ, или вы наличностью своею пошвыриваете...
   Тихонъ возразилъ съ тѣмъ же равнодушнымъ нетерпѣніемъ;
   -- Ну, не я одинъ... Мало ли?... Агафья Михайловна Ратомская... Кореневъ Матвѣй Петровичъ. Компанію составимъ... не все ли равно? Дорога всѣмъ намъ нужна. Пусть его высокопревосходительство не безпокоится. Рязвяжемъ его съ честью. Продастъ имѣніе -- и выгодно продастъ...
   -- Дрянь-то бездоходную?
   -- Въ наше время, Авктъ Алексѣевичъ, умный человѣкъ настоящаго не пріобрѣтаетъ, а долженъ будущее покупать.
   Рутинцевъ засмѣялся.
   -- У васъ, Тихонъ Гордѣевичъ, рѣшительно страсть къ пріобрѣтенію никуда негодныхъ земель. Сегодня мнѣ уже на паромѣ сообщили, что вы у города пустырь какой-то покупаете.
   Постелькинъ согласно мигнулъ глазами:
   -- Уже купилъ. Сегодня управа внесла предложеніе и дума приговорила. За губернаторскимъ мнѣніемъ дѣло не станетъ. Губернія у насъ свои люди...
   -- Повидимому, вы очень озадачиваете здѣшнюю публику пустыремъ этимъ... Зачѣмъ онъ вамъ понадобился?
   Постелькинъ прищурился съ выраженіемъ хитраго превосходства.
   -- Теперь отъ васъ зависитъ.
   -- Отъ меня сегодня -- по неожиданности -- такъ много зависитъ, что вы сведете меня съ ума и заставите воображать себя всемогущимъ существомъ.
   -- Если выхлопочете желѣзную дорогу, будетъ одно, если нѣтъ, другое.
   -- Предположимъ, что -- да?
   -- Подниму фабричный городокъ... Нашъ край, Авктъ Алексѣевичъ, ужасно какъ нуждается въ мѣстныхъ мануфактурахъ. А -- нѣтъ, то до поры до времени, ожидая метаморфозы фазиса обстоятельствъ къ лучшему, просто выстрою гостинный дворъ, какъ здѣшній, но въ добавленіи крытаго рынка. Впрочемъ, крытый рынокъ, во всякомъ случаѣ сооружу.
   -- Да-да...-- съ удивленіемъ протянулъ Рутинцевъ,-- вотъ какъ вы размахиваетесь...
   -- Что же, Авктъ Алексѣевичъ, съежившись то сидѣть? Человѣкъ я нестарый, средства нѣкоторыя имѣю. Это все равно, что на охотѣ ружье въ рукахъ держать, а по дичи не стрѣлять. Кто въ подобныхъ условіяхъ движеній жизни не оправдываетъ своей энергіи, тотъ, есть, въ моемъ мнѣніи, безполезное существо, лежачій камень, подъ который, извините, вода не течетъ.
   -- Желѣзнодорожный расчетъ вашъ мнѣ ясенъ. Это большая карта, но, разъ вы ее побьете, ваша игра сдѣлана. Но -- если желѣзной дороги не будетъ -- боюсь предупреждать, потому что вы практическій человѣкъ и, конечно, не мало думали, прежде чѣмъ рѣшили,-- однако, вся очевидность за то, что вы тогда съ караванъ-сараемъ своимъ сядете на мель?
   -- Да.
   Тихонъ улыбался таинственно и побѣдоносно, какъ ученый -- возраженію ребенка.
   -- По моему, да. Кто же строитъ рынокъ вдали отъ торговаго центра и проѣзжей дороги?
   -- Въ этомъ случаѣ Авктъ Алексѣевичъ, опять на вашу помощь разсчитываю. Ужъ такой сегодня, видно, нашъ масштабъ: что куда ни поверни, все къ вашему прибѣжищу приводитъ, упирая, какъ въ нерушимую стѣну...
   Постелькинъ добылъ изъ кармана бумажникъ, широкій, мягкій, уемистый, порылся въ немъ и подалъ Рутинцеву сѣрый листокъ въ четвертушку, исписанный аккуратнымъ конторскимъ почеркомъ, который еще думаетъ надъ круглостями каждой буквы и, написавъ ее, хвастливо любуется самъ собою, вычерчивая хвосты и росчерки.
   -- Вотъ, Авктъ Алексѣевичъ, буду я просить васъ, чтобы эту бумажку огладить... то есть, собственно, выбѣлить въ смыслѣ изящнаго слога... Опять же въ усмотрѣніи мотивировки... ну, тамъ, польза отечества... благоденствіе народонаселенія... высшая точка зрѣнія общественныхъ нуждъ...
   Внимательно сосредоточивая сквозь пэнсне близорукіе глаза, Рутинцевъ прочиталъ на принятомъ листкѣ заявленіе, поступающее въ дуботолковскую городскую думу отъ мѣстныхъ землевладѣльцевъ дворянки Агаѳьи Михайловны Ратомской и купца третьей гильдіи Тихона Гордѣевича Постелькина, которые, въ качествѣ собственниковъ земель, прилегающихъ къ рѣкѣ Острѣ по правому и лѣвому ея берегу полосою до трехъ верстъ длины, предлагаютъ городу немедленно привести въ исполненіе проэктъ постояннаго моста черезъ Остру, утвержденный еще въ 1869 году, а расходы по сооруженію принимаютъ на себя, равно какъ и устройство подъѣздныхъ грунтовыхъ путей отъ тракта къ мосту по уѣздной сторонѣ рѣки, и отъ моста къ городу по дуботолковской. Рутинцевъ прочиталъ документъ и, молча, уважительнымъ движеніемъ руки возвратилъ его Тихону.
   -- Что? спросилъ тотъ, слѣдя за выраженіемъ глазъ адвоката.
   -- Узелъ,-- коротко оторвалъ, будто выбросилъ слово, Авктъ.
   Тихонъ расцвѣлъ самодовольствомъ -- даже ростомъ выше сталъ и почти хорошъ собою сдѣлался.
   -- Я, батюшка Авктъ Алексѣевичъ, девять лѣтъ планъ этотъ въ глубинѣ сердца моего лелѣялъ. Съ перваго раза, какъ увидалъ я Остру ихнюю, понтонъ этотъ, извините, дурацкій,-- тогда еще мысль меня осѣнила; вотъ онъ гдѣ, ключъ то къ уѣзду, голубчики, вотъ съ какого конца надо къ вамъ подойти, чтобы вашу капусту -- качанъ по листку сощипать и кочерыжкою полакомиться.
   -- Однако, погодите. Остра -- рѣка сплавная?
   -- Какой по ней сплавъ! Одно названіе... Гдѣ встарь лѣса были, теперь плѣши голѣютъ, либо фабрики стоятъ, полѣна не видя,-- жгутъ торфъ, каменный уголь, нефтяную топку...
   -- Все равно: если сплавная рѣка, то полагается бечевникъ. Это -- законъ. Городъ не властенъ отдать бечевникъ въ частное владѣніе, а также захватить въ свое.
   Тихонъ возразилъ съ нѣкоторою досадою:
   -- Нѣтъ, у нихъ было ходатайство... городской проэктъ утвержденъ двадцать пять лѣтъ назадъ. Потому и держаться его приходится, хотя -- увидите, грошъ ему цѣна: чтобы новаго вопроса о бечевникѣ не подымать -- на колдбинку эту щекотливую не спотыкаться... Кабы не бечевникъ, чорта бы съ два, извините за выраженіе, я имъ даромъ мосты и дороги строилъ!
   -- Пожертвованіе крупное, но -- ужъ простите -- я буду говорить прямо и безъ церемоній...
   -- Сдѣлайте ваше одолженіе! прошу о томъ.
   -- Оно отдаетъ въ ваши руки, такъ сказать, голову всей торговли уѣзда: весь мѣстный рынокъ передвинется на вашу землю, самая важная часть подвознаго пути ляжетъ по вашей землѣ... Это вознаградитъ васъ быстро и вдесятеро!
   -- Да, но только, безъ этого анаѳемскаго, извините, бечевника, я бы съ города проѣзжую и провозную пошлину выговорилъ, въ возмѣщеніе затратъ... А теперь пиши всю стройку въ убытокъ...
   Авктъ прошелся по свѣтелкѣ, руки въ карманы, немного взволнованный: вѣжливый и великодушный кліентъ становился ему какъ будто и страшноватъ уже...
   -- Пройдетъ?-- кивнулъ онъ на бумагу;
   -- Въ думѣ то? Помилуйте! Одними бѣлыми шарами. Хотъ ящика не ставить. На тарелкѣ поднесутъ. Вся кореневская клика -- моя, какъ одинъ человѣкъ. Да и безъ нихъ... сами посудите: этакій ли подарокъ уѣзду? Вѣдь мостъ имъ, дырявымъ карманамъ,-- извините,-- что сало цыгану,-- сорокъ лѣтъ, во снахъ снится. Какого дуботолковца ни проэкзаменуйте,-- всѣ спятъ и видятъ, какъ бы имъ къ новымъ торгамъ выбиться и Теплую Слободу задушить...
   -- А не жалко? шагая, спросилъ Авктъ.
   -- Чего?
   -- Слободы-то?
   -- Что же ее жалѣть, Авктъ Алексѣевичъ? Мѣсто старое, существуетъ человѣческимъ недоразумѣніемъ близко двухсотъ годовъ, свершило свой историческій предѣлъ цивилизаціи и должно возвратиться на первый исходъ. Я того мнѣнія, Авктъ Алексѣевичъ, что всѣ подобныя слободы, и посады, разсыпанныя по безмѣрному лицу нашего отечества, суть не болѣе, какъ пережитки анахронизмовъ времени, долженствующіе, подъ прогрессомъ цивилизаціи, уступить мѣсто общежитіямъ культурныхъ формъ.
   -- Да, да... Коловратность вещей, Тихонъ Гордѣевичъ?
   -- Такъ точно, Авктъ Алексѣевичъ. Натуральный круговоротъ...
   -- Но сознайтесь, Тихонъ Гордѣевичъ: все-таки, немножко грустновато это... а? Такъ... съ романтической точки зрѣнія? А?
   -- Понимаю... Нѣтъ, что же? Я, вѣдь, собственно, не здѣшній, Авктъ Алексѣевичъ. Родился ростовскимъ мѣщаниномъ, но смѣю считать себя, по дѣтству и юности жизни, кореннымъ московскимъ.
   -- Да, да... Но... Все-таки, какъ ни берите, Теплая Слобода -- первая арена вашего счастья. Тутъ вы состояніе наживали, семью сложили, дѣти начали возрастать, домъ у васъ, хозяйство, усадьба...
   Тихонъ остановилъ его такъ успокоительно, такъ великодушно:
   -- Домъ и усадьбу, какіе бы перевороты въ судьбахъ моихъ не произошли, я оставлю за собою, и даже есть у меня намѣреніе переписать его на имя Софьи Валеріановны. Пусть будетъ ей мой супружескій даръ -- вродѣ какъ бы дача... по ея дамской симпатіи къ этимъ пустыннымъ мѣстамъ.
   Рутинцеву стало люто смѣшно.
   -- Это, кажется, называется по-русски -- твоимъ добромъ да тебѣ же челомъ? захохотала въ немъ рѣзвая мысль, но вслухъ сказать не посмѣлъ и даже постарался скрыть отъ кліента свое, не въ мѣру веселое, лицо. Тихонъ положительно ему "импонировалъ".
   А "импонирующій" Тихонъ разсуждалъ:
   -- Что же касается остальныхъ вашихъ указаній, то -- какъ же быть, Авктъ Алексѣевичъ? Рыба ищетъ, гдѣ глубже, человѣкъ, гдѣ лучше. Съ Теплой Слободы я, смѣю сказать по строгой провѣркѣ, все взялъ, что можно было взять. Дальше -- стоять здѣсь на мѣстѣ, разумѣется, возможно еще очень благополучно, но итти впередъ -- не такое мѣсто: некуда и не отъ чего, и не по чемъ... нельзя! Ежели сюда желѣзную дорогу не дотянутъ, аминь, захолустью сему. Развѣ, вотъ, что вѣтку они предполагаютъ, то отсрочку выгадаютъ,-- малую самую, обманную отсрочку, какъ показываетъ мой умственный расчетъ. Ну, встряхнетъ вѣтка маленько трактъ нашъ глохнущій, оживитъ торговлишку, людишекъ прибавитъ на слободѣ, два-три малыхъ капиталишка составитъ, тысячныхъ, кубышечныхъ, которые на мѣстѣ собираются и къ мѣсту жмутся: робко имъ по свѣту то расшириться, потому что -- извините -- ни два, ни полтора. А дальше что? Я объ ихней вѣткѣ и думать то не намѣренъ, ибо палліативъ невѣжественнаго воображенія и робкій компромиссъ ошибочныхъ полумѣръ. Если въ девятнадцати верстахъ трактъ пересѣкается съ магистралью, на бѣса ли онъ надобенъ будетъ? кому? Тогда грузы то, что съ московской стороны, что съ питерской, потянутъ въ обходъ съ передачами отъ Николаевки. Поди, никому неохота лишки то на кладяхъ переплачивать. И останемся мы, стало быть, на самихъ себя -- что ввезти, что вывезти. Съ грузами дорога кормилица, безъ грузовъ -- піявка. Слобжане сами на себя піявку готовятъ. Ихняя узкоколейка Вислоухову корму прибавитъ за счетъ того, что здѣсь высосетъ, а больше ждать пріятностей невозможно... ни-ни-ни!
   -- Значитъ, выжата губка?
   -- Для мѣщанина еще довольно мокра, но для коммерсанта уже сухая. Капиталу здѣсь рѣшительно нечего дѣлать -- какъ и на всѣхъ старыхъ мѣстахъ, Авктъ Алексѣевичъ,-- кромѣ какъ -- подобно хлѣбному зерну, безпечно хранимому -- прорастать и загнивать... Гнилыхъ капиталовъ то мало, что ли, застряло по подобнымъ гиблымъ узламъ? Вонъ -- взять хотя бы сѣдовласаго друга, и нынѣ компаньона моего, Коренева Матвѣя Петровича. Умнѣйшій мужикъ, даромъ, что грамоту худо смыслитъ, и почтеннѣйшій старецъ, а -- какъ втолковалъ я ему свои перспективы, онъ за голову схватился, вылъ и сѣдыя кудри свои рвалъ:-- Бить, кричитъ меня надо, стараго дурака, кнутомъ сѣчь, въ Сибирь сослать! На золотѣ семьдесятъ годовъ просидѣлъ, а за мѣдными пятаками, какъ нищій гонялся... Кабы не ты, Тихонъ, такъ и въ гробъ я сошелъ бы -- цѣны себѣ не узнавъ! Теперь въ проэктахъ своихъ чисто американецъ сдѣлался. Ужъ только я его, извините, за фалды придерживаю, а то невѣсть куда старикъ зарвался бы. Ужасно какъ горячъ на счетъ, извините, грабежа...
   -- Такъ что слободская лошадка изъѣздилась, и вы отправляете ее на живодерню?
   Тихонъ засмѣялся, подливая вина въ бокалы...
   -- Такова всеобщая карусель лошадиной судьбы, Авктъ Алексѣевичъ... Куда же еще то? Хоть будь конь-расконь Буцефалъ, который изъ всемірной исторіи, или Холстомѣръ графа Льва Николаевича Толстого, однако, все-таки, лошадь. Не инвалидные же дома, извините, для нихъ заводитъ, на парижскій образецъ старой гвардіи великаго Наполеона...
   -- Притомъ же,-- не безъ злости подхватилъ Авктъ,-- какъ ни какъ, и шкура стоитъ три рубля...
   Тихону замѣчаніе это показалось ужасно смѣшнымъ. Онъ такъ и прыснулъ.
   -- Ха-ха-ха! И шкура стоитъ три рубля... Совершенно вѣрное ваше соображеніе. И шкура стоитъ три рубля. Зачѣмъ бросать, когда можно снять? И шкура стоитъ три рубля. Тонко изволили замѣтить.
   Чокнулись и разошлись. Время было позднее. Луна смотрѣла въ окно, кривая, съ толстою желтою щекой, скучная, сонная, недовольная, подбирающаяся по крутому небу къ тяжелому бѣлесому облаку, будто, по мягко взбитой перинѣ къ высокой пуховой подушкѣ.

Конецъ первой части.

   

X.

   -- Есть люди, вызывающіе впечатлѣніе цвѣта. Анимаида Васильевна -- лиловая, почти фіолетовая, прозрачная и темная, густой аметистъ. Неправда ли? Это у меня ужасно ярко въ воображеніи. Васъ, напримѣръ, я сразу поняла коричневою, вродѣ шоколада, но благороднѣе тономъ, ближе къ спѣлому орѣху -- знаете, большіе золотистые фундуки? Неправда ли? И теперь -- можете являться къ намъ въ какомъ угодно туалетѣ -- красная, какъ макъ, желтая, какъ огонь, зеленая, какъ трава, синяя, какъ небо,-- вы уже не спрячете отъ меня своего основного цвѣта: навсегда записаны коричневою... Вы еще не въ ужасѣ, что я такъ много говорю?
   -- Нѣтъ Дина Николаевна, напротивъ, я рада. Такъ скорѣе познакомимся и узнаемъ другъ друга.
   -- О, да. Но Анимаида Васильевна увѣряетъ, будто, когда меня осѣняетъ вдохновеніе словъ, я въ состояніи задушить человѣка своими безтактностями. Какъ по вашему -- еще не проштрафилась?
   -- Если не считать, что вы относите меня къ породѣ шоколадныхъ эфіопокъ...
   -- Ну, вотъ, пустяки! Неужели васъ обидѣло? Вѣдь я не въ прямомъ смыслѣ, не -- какъ въ оперѣ Селика или Аида коричневая. Это надо вообразить отвлеченно и тонко -- въ высшемъ настроеніи...
   -- Вотъ вы, за то. прелесть розовая.-- позвольте ужъ сказать вамъ прямо въ глаза, безъ всякихъ отвлеченій.
   -- Ой, Алевтина Андреевна! не обижайте! Ножъ въ сердце вонзаете. Ничто на свѣтѣ не способно повергнуть меня въ болѣе глубокое уныніе, чѣмъ розы эти -- рожица моя злополучная. Идешь по улицѣ и читаешь въ каждой встрѣчной улыбкѣ: вотъ летитъ вербный херувимъ! Только крылышекъ къ плечамъ не достаете для каррикатуры. Неправда ли? Въ гимназіи меня дразнили "жандармскимъ купидономъ" -- помните, у Лѣскова гдѣ то такой поручикъ описанъ: личико розовенькое, щечки румяненькія, губки -- вишеньки, глазки голубенькіе, кудряшки бѣлокуренькія,-- до слезъ доводили! Перекраситься въ брюнетку хотѣла, да Анимаида Васильевна узнала и veto свое наложила: такую мнѣ брюнетку задала -- ахъ-ахъ-ахъ!.. Я, покуда была въ гимназіи, боялась Анимаиды Васильевны, какъ молніи.
   -- А теперь? улыбнулась Алевтина Андреевна, любуясь зарею -- дѣвушкой, совсѣмъ солнечною, въ буйномъ золотѣ кудрей.
   Дина гордо откинула, прекрасную свою головку:
   -- Когда человѣкъ выросъ настолько, чтобы сознавать себя мыслящею личностью, въ немъ не можете быть страха къ другой мыслящей личности,-- только уваженіе по междусравненію. Анимаиду Васильевну я люблю и уважаю больше всѣхъ людей на свѣтѣ, но именно потому и не боюсь. Бояться въ наше время значите не уважать. Неправда ли? Человѣческая воля не имѣетъ права бояться ничего, кромѣ безсознательнаго, кромѣ силъ, не могущихъ слышать мысль, неспособныхъ къ борьбѣ доказательствъ.
   Алевтина Андреевна, внимательно изучая ее глазами, медленно произнесла:
   -- Это прекрасно, что вы такъ привязаны къ Анимаидѣ.
   -- Странно было бы, еслибы -- иначе! Вѣдь я, Алевтина Андреевна,-- не знаю, извѣстно ли вамъ,-- круглая сирота, найденышъ,-- какъ народъ говоритъ,-- подкрапивница.... Ну, я опять васъ шокирую?
   -- Нѣтъ. Дина... Николаевна... нисколько.
   -- А сама стала, вся красная и глаза потерянные -- не знаютъ, какъ смотрѣть на отчаянную дѣвицу, разсказывающую о себѣ такія безстыдства. Вы не институтскаго воспитанія?
   -- Нѣтъ, Дина Николаевна. Мы съ Анимаидою подруги по гимназіи, однокурсницы.
   -- Откуда же вы такая prude? А, впрочемъ, Анимаида Васильевна, тоже терпѣть не можетъ, когда я разсуждаю сбъ удольфекихъ тайнахъ своего происхожденія...
   -- Еще бы она любила! подумала Алевтина Андреевна, снова охваченная приливомъ той негодующей жалости, что томила ее, намедни, въ универсальномъ магазинѣ. когда она видѣлась съ Истукановымъ. А Дина звенѣла голосомъ, поднявшимся въ нервный серебряный звукъ:
   -- Очевидно, общая черта въ вашемъ поколѣніи: фактъ знаю и молчу; слова -- ай. нѣтъ! не надо! избѣгаю, какъ огня,-- жжется -- боюсь. Неправда ли? Анимаида Васильевна воспитала меня, какъ рѣдкая мать родное дитя свое воспитываетъ. Средствъ на меня не жалѣли. Дѣтская -- какъ у царевны. Недомогаю, на дачу, въ Крымъ, въ заграничный курортъ. Няньки, бонны, гувернантки, потомъ учительницы. репетиторы, дорогіе преподаватели, лучшая частная гимназія. Теперь -- полная свобода: что хочу, то съ собою дѣлаю,-- курсы, замужъ, консерваторія, училище живописи и ваянія.-- мой вольный выборъ. Анимаида Васильевна, если я направлю свое будущее не по ея вкусу и плану, можетъ быть, выставитъ доказательства противъ, но положить запретъ -- никогда! ниже ея правилъ и убѣжденій. Итакъ,-- сдѣлала для меня все, въ расплату на квитъ не требуетъ ничего. Великодушно, неправда ли?
   -- Я думаю: да!-- сказала Алевтина Андреевна, съ нѣкоторою нерѣшительностью, предвидя въ тонѣ Дины какое то надвигающееся "но", которое должно будетъ переманить ея сочувствіе противъ очевидностей пересчитаннаго великодушія на сторону какого то недосказаннаго недовольства.
   -- Конечно, да! непремѣнно, да! подхватила Дина даже съ горячностью. Но я ужасно неблагодарная, скверная дѣвченка. Свободу я люблю, какъ воздухъ, и даже вообразить себя не могу подъ я.рмомъ. Но иногда я чувствую такъ отчетливо, кругло, ясно: если бы Анимаида Васильевна оборвала какой-нибудь мой капризъ, перемѣнила бы своею властью мое рѣшеніе, запретила бы тотъ или другой мой выборъ,-- я, весьма вѣроятно, сперва и сгоряча устроила бы ей сцену сверхъестественную... но еще вѣроятнѣе: упала бы передъ нею на колѣни и цѣловала бы руки ея, платье, коверъ, по которому ступали ноги ея... Потому что бываютъ моменты, когда я всякую свободу готова отдать и всякому рабству подчиниться за одно лишь сознаніе, что ей не все равно, кто я и что со мною будетъ,-- что любитъ она меня, ледяная, и всѣ ея благодѣянія, на меня разсыпанныя, для нея -- не расписаніе, не метода, не выдержка характера въ однажды взятой на себя задачѣ, но живое дѣло души... Неужели вы можете сомнѣваться въ этомъ?
   Личико Дины стало печальное, насмѣшливое.
   -- Когда, послѣ гимназіи, былъ между нами разговоръ о томъ, что мнѣ дальше предпринять, куда пути свои строить, глядѣла я, глядѣла въ свѣтлыя невозмутимыя очи, слушала, слушала умный голосъ и логическія рѣчи, наслаждалась, наслаждалась благородствомъ нашей домашней конституціи и своею неограниченною свободою,-- и, вдругъ, скокъ-поскокъ, запрыгалъ во мнѣ злорадный бѣсъ, такъ и загорѣлось, вспыхнуло внутри, не понимаю даже, какъ я овладѣла собою, сдержалась, чтобы не ляпнуть:-- Если, молъ,.вамъ, Анимаида Васильевна, мои карьеры безразличны, то я желала бы записаться въ проститутки... Ага! Опять вы розовенькая? Не нравится?
   -- Признаюсь, Дина Николаевна, слышать подобныя слова изъ устъ молодой дѣвушки вашего воспитанія... нѣсколько... необычно.
   -- А знаете, почему не спросила? Испугалась. Не наглости вопроса испугалась, а -- ну, какъ моя искушающая необыкновенность наткнется на обыкновеннѣйшій отвѣтъ и,-- по той же колеѣ благосклонности и на все согласія, которой я воображаю крушеніе устроить,-- прокатится, точно конка по рельсамъ прошла?
   Дина пышно и прекрасно -- пламенно -- разгорѣлась. Въ глазахъ ея дрожали голубые огни.
   -- Вдругъ, на мой вызывной козырь на счетъ проститутки. Анимаида Васильевна бровью не шевельнетъ и въ лицѣ не перемѣнится? Вдругъ -- начнетъ высчитывать хладнокровно:-- видишь, молъ, любезная Дина, профессія проститутки не лишена выгодныхъ матеріальныхъ сторонъ, но, учитывая общественное къ ней недоброжелательство, эксплуатацію труда недобросовѣстными посредниками, опасность заразительныхъ болѣзней и прочая, и прочая, я не совѣтовала бы тебѣ спѣшить рѣшеніемъ судьбы своей. А, впрочемъ, ты взрослый человѣкъ, воля твоя относительно тебя самой для меня священна. Записываться въ проститутки надо черезъ полицію. Я скажу Истуканову, чтобы навелъ справки. Узнайте, Василій Александровичъ, въ какомъ участкѣ Диночкѣ надо заявиться, чтобы получить желтый билетъ? Василій Александровичъ срывается со стула, хватаетъ шапку,-- слушаю-съ! сію минуту-съ!..
   -- Ну, нѣтъ!.. невольно обмолвилась Алевтина Андреевна. Ошибаетесь... вы несправедливы... нѣтъ!
   Дина впилась въ нее взоромъ быстрымъ, вторгающимся, изумленнымъ,-- голубые глаза рванулись было нѣчто спросить, но, перехвативъ мысль, какъ преждевременно родившуюся, и похоронивъ ее въ бирюзовый туманъ. медленно перемѣнили выраженіе. Алевтина Андреевна, съ любопытствомъ, похожимъ на суевѣрный страхъ, наблюдала, до какой разительной близости, въ мгновеніи этомъ, Дина, была похожа на отца своего -- въ той далекой, молодой, румяной, голубоглазой молодости, когда юныя подруги дѣвицы Чернь-Озеровой и его звали за глаза тоже "вербнымъ херувимомъ", а самое Анимаиду Васильевну поддразнивали Тамарою на изнанку, героинею изъ Байроновой мистеріи "Небо и Земля", и -- будто она хочетъ подвести Москву подъ страшное наводненіе, такъ какъ извѣстно, что первый всемірный потопъ былъ ниспосланъ землѣ въ наказаніе за любовь ангеловъ къ дочерямъ человѣческимъ. И странно было Алевтинѣ Андреевнѣ, что Дина -- дѣвушка, по туалету замѣтно, внимательная къ себѣ и собою занимающаяся, значитъ, часто изучающая себя въ зеркалѣ,-- сама не видитъ рокового сходства. Становилось больно, что, живущая въ лукавомъ невѣдѣніи, она издѣвается и смѣется какъ разъ надъ тѣмъ и тамъ, гдѣ -- только блесни этой веселой, страстной, отзывчивой дѣвушкѣ искра истины -- разлилась бы ясная бирюза глазъ ея брильянтовыми слезными ручьями.
   А Дина, въ свою очередь, разсматривала, съ критическимъ любопытствомъ, ее, новую почетную гостью, и говорила:
   -- Вы меня извините, что я изучаю васъ такъ безцеремонно. будто музейный экспонатъ. Это такъ странно для меня -- видѣть живую душу, настоящую даму, которая знаетъ Анимаиду Васильевну давно-давно, знала дѣвочкой, гимназисткой, барышней, курсисткой. Я привыкла понимать Анимаиду Васильевну какъ то внѣ времени и пространства. Мнѣ кажется: она была всегда, есть и будетъ всегда -- и все одна и та же -- неизмѣнная лиловая вѣчность. Она умѣетъ бытъ лиловою даже въ бѣломъ,-- неправда, ли? Я родилась -- она была, я умру -- она будетъ. Вы, Алевтина Андреевна, что называется, свѣжая женщина., выглядите замѣчательно молодою, красивое лицо, завидная фигура, но -- у васъ есть возрастъ. Неправда ли? И -- я вижу васъ впервые въ жизни, но могу представить себѣ васъ и гораздо моложе, и гораздо старше: какою вы были въ мои годы, какою станете двадцать лѣтъ спустя. Анимаида Васильевна, въ этомъ отношеніи, для меня сфинксъ египетскій. Мнѣ очень пріятно познакомиться съ. свидѣтельницей, что она была когда то дѣвочкой. Если была дѣвочкой, то, значитъ, все-таки, будетъ когда-нибудь и старушкой. А то она для меня сверхъестественна, я къ ней суевѣрна. Съ тѣхъ поръ, какъ я знаю ея лицо,-- все тѣ же двадцать восемь, ну, тридцать, ну, тридцать два года. Не помню, чтобы она была моложе, не вижу, чтобы старѣла. Иногда я даже сомнѣваюсь: да -- родилась ли она, какъ всѣ люди? Не вышла ли, подобно вооруженной Минервѣ, изъ головы какого-нибудь Юпитера -- такъ сразу взрослая и навсегда высочайше утвержденная, въ своемъ лиловомъ цвѣтѣ, въ складкахъ дорогихъ матерій, въ шляпѣ съ фіалками и пышно взбитымъ фіолетовымъ вуалемъ,-- премудрая, застылая,-- мраморный ликъ и хрустальные глаза, въ которыхъ нельзя поймать ни цвѣта, ни -- гдѣ въ нихъ живетъ любовь? А, вѣдь, живетъ же гдѣ-нибудь. Не можетъ не жить. Неправда, ли?
   Алевтина Андреевна осторожно отодвинула вопросъ.
   -- Вы забываете. Дина Николаевна, что я не видала Анимаиду семнадцать лѣтъ. Смолоду она была нѣсколько чопорна, жила среди насъ особнячкомъ, своею замкнутою жизнью. могла казаться гордою и холодноватою, пожалуй, но тѣ, кого она удостаивала своею дружбой, я. Клавдія Юрьевна Мутузова, ну, Маша Строева, еще двѣ-три подруги, знали, какой она сердечный и глубокій человѣкъ. Мы обожали ее, она царила надъ нами.
   Дина слушала съ усмѣшкою, въ которой дрожала досадливая жалость.
   -- Царить-то она и сейчасъ мастерица, и въ обожаніи недостатка нѣтъ.-- протяжно произнесла она въ отвѣтъ. А вотъ дружбы... что-то -- не то она никого не удостаиваетъ. не то ее никто не удостаиваетъ. Вы, кажется, единственная и послѣдняя, и прочность вашу я приписываю исключительно тому, что вы просидѣли чуть ли не цѣлый вѣкъ въ какомъ-то Рюриковѣ, вдали отъ нашей шахматной игры... Вы любите шахматы?
   -- Совсѣмъ ихъ не знаю.
   -- Я ненавижу, но играю недурно. Выучилась ради Анимаиды Васильевны. Она любитъ, безъ партіи у нея день не полонъ. Если нѣтъ постояннаго партнера. Истуканова,-- онъ-то игрокъ первоклассный!-- то сажусь я, чтобы получить неизбѣжный матъ ходовъ этакъ черезъ десятокъ. Ужъ эта мнѣ костяная жизнь на деревянной доскѣ, съ движеніемъ по высчитанной математической необходимости! Размежевали пространство на шестьдесятъ четыре клѣтки и двигаютъ по нимъ тридцать двѣ костяшки, въ шести разграниченіяхъ правъ, при чемъ верхъ свободы и силы -- что двѣ костяшки могутъ бѣгать черезъ всю доску одинаково по прямымъ и по косымъ линіямъ, уничтожая на пути своемъ всякую другую костяшку. А можетъ быть, я не хочу -- ни вкось, ни прямо, желаю изъ квадрата этого размѣреннаго совсѣмъ выскочить и съ доски спрыгнуть?
   Она рѣзко засмѣялась.
   -- Не новое это сравненіе, Алевтина Андреевна, что люди въ жизни людьми, какъ шахматными пѣшками, играютъ. Но -- хоть играютъ, хоть заинтересованы въ игрѣ. Анимаида же Васильевна, въ отношеніяхъ къ близкимъ людямъ, даже не игрокъ, а, просто, великолѣпію играющій зритель-теоретикъ, который, подлѣ игры стоитъ, сверху на доску посматриваетъ, вчужѣ все видите и предсказываетъ. но корректнѣйше молчитъ, ибо сказано:-- третьяго игрока подъ столъ! Неправда ли? Вокругъ нея -- атмосфера всевѣдѣнія и чужести, въ которой позамерло все, ей близкое. Константинъ Ратомскій все ищетъ модели для "Ледяной Царицы". Я ему рекомендую: возьмите Анимаиду Васильевну!-- не знаю, почему не хочетъ, должно быть просто боится предложить. Неправда ли? Онъ очень дерзкій, но боится. Ея всѣ боятся и никто не любитъ. Я люблю, Зина, Истукановъ -- больше никто! Вотъ вы имена подругъ называли, а я ихъ даже не слыхивала. Впрочемъ, нѣтъ. Mania Строева это баронесса Фалькенштейнъ, неправда ли? У насъ бываетъ ея сынъ Иво, но, кажется, по секрету отъ мамаши. Сама баронесса никогда не переступала порога нашего, и Анимаида Васильевна у нея не принята. Про васъ я ничего не слыхала до вчерашняго вечера, когда. она удостоила сообщить намъ къ свѣдѣнію, что вы -- ея любимая подруга и близкій человѣкъ. И я цѣлую ночь почти не спала, металась въ любопытствѣ, думала: какая вы? какой это такой человѣкъ бываетъ -- "другъ" Анимаида Васильевны? У нея затворенная душа. Въ ея обиходѣ нѣтъ мѣста друзьямъ. Она всѣхъ разогнала. Кто ея другъ? Изъ постороннихъ дому ближе всѣхъ къ ней. то есть чаще всѣхъ видитъ ее, Василій Александровичъ Истукановъ. Но онъ не другъ, а рабъ. Я увѣрена, что онъ знаетъ Анимаиду Васильевну гораздо меньше, чѣмъ я... что я! меньше, чѣмъ кто-либо. Есть дураки, которые воображаютъ, будто онъ ея любовникъ... да, да: хоть вы и краснѣете, и шевелитесь на стулѣ, точно подушка загорѣлась. и въ прекрасныхъ глазахъ вашихъ опять безпокойство лани, увидѣвшей волка, я не пощажу вашихъ ушей. Это очень распространенная московская сплетня. Она страшно портитъ отношенія Анимаида Васильевны къ обществу, лишаетъ ее знакомствъ. Неужели вы еще не слыхали? Странно. Въ городской клеветѣ -- это старая истина, общее мѣсто.
   -- Да... можетъ быть...-- пролепетала Алевтина Андреевна, въ смущеніи, не зная, куда спрятать глаза, не умѣющіе лгать.-- Люди такъ злы... не идутъ въ предположеніяхъ дальше грубой наглядности... не хотятъ разобраться въ тонкихъ отношеніяхъ... Но -- вамъ то, вамъ зачѣмъ повторять ихъ слова? Вѣдь... не безразлично же... больно...
   Дина смотрѣла на нее съ улыбкою насмѣшливаго сожалѣнія: дескать, вижу тебя, голубушка, насквозь,-- и знаешь, и сама вѣришь. Ну, Богъ съ тобой, если ты такъ глупа. Ты не лучше многихъ другихъ, но и не хуже.
   -- Я убѣждена,-- сказала она, что вы проклинаете себя за то, что пріѣхали къ намъ раньше часа, назначеннаго вамъ Анимаидой Васильевной, и попали въ какой-то словесный застѣнокъ ко вздорной и безнравственной дѣвчонкѣ, какъ я... Неправда ли?
   -- Вы на комплименты напрашиваетесь, Дина Николаевна!
   Дина тряхнула головкою -- жестомъ почти отвращенія.
   -- Охъ, нѣтъ! Не люблю я себя. Алевтина Андреевна... Такъ, вотъ, не люблю и не люблю. И, когда, кто хорошо разсмотритъ меня сквозь розы и кудряшки мои, тоже любить перестаетъ. Жаль, Зины нѣтъ дома, еще въ гимназіи. Она придется вамъ больше по вкусу,-- не такая болтушка, серьезный человѣкъ. Еще маленькій, но уже серьезный Знаете: въ такомъ возрастѣ, когда, дѣлаются наши женскія души, и, когда, опредѣляются такъ ясно и такъ таинственно, которой изъ нихъ суждено быть госпожею жизни, которой -- рабою, которой -- ни въ тѣхъ, ни въ сѣхъ. О! моей Зинаиды Сергѣевны душа -- на первый номеръ. Ни въ золотой серединѣ, ни въ рабахъ не быть ей... нѣтъ! Ей воспитанье Анимаиды Васильевны пошло въ прокъ больше, чѣмъ мнѣ, безшабашной. Когда вы познакомитесь, я васъ спрошу: похожа ли она, какъ Анимаида Васильевна, была маленькая... Не наружностью, конечно: лицомъ Зина -- почти копія съ меня, мы, вѣдь, по словамъ Анимаиды Васильевны, сводныя сестры, но манерами, походкою, тономъ. голосомъ. По моему, тотъ же самый человѣкъ. Но, представьте, она вѣритъ.
   -- Во что?
   -- Да въ ту,-- нетерпѣливо поспѣшила Дина, въ этотъ разъ сама съ смущенною досадою,-- въ сплетню то... Она не любитъ раскрывать свои мысли, и заставить, чтобы она заговорила объ этомъ, невозможно. Но, про себя, она вѣрите. И больше вѣрите: воображаетъ, будто мы дочери Анимаиды Васильевны, и только неблагопріятныя обстоятельства. такъ слагаются -- мѣшаютъ ей признаться, что она -- наша, тайная мать.
   Алевтина Андреевна расхрабрилась и, не глядя на дѣвушку. совсѣмъ малиновую, покуда, говорила она признанія эти, произнесла довольно твердымъ звукомъ:
   -- А вамъ самой не случается подобными сомнѣньями смущаться?
   -- Мнѣ?
   Кровь медленно отливала отъ лица Дины.
   -- Во-первыхъ, мнѣ достовѣрно извѣстно отъ Анимаиды Васильевны и Истуканова, что мать наша, крестѣянская дѣвица Марья Селиверстовна Пугачева, двоюродная сестра или племянница, что ли, Истуканова, которая обозначена въ нашихъ метрическихъ свидѣтельствахъ. Она померла вскорѣ послѣ рожденія Зины. Во-вторыхъ, если бы это было не такъ, еслибы оказалось, паче чаянія, что мы были игрушками какой-то благонамѣренной лжи во спасеніе, еслибы открылось, что Анимаида Васильевна моя мать, то я, вѣроятно, не пережила бы этого отчаянія... удавилась бы, либо отравилась...
   Руки Алевтины Андреевны невольно дрогнули.
   -- Но почему? лепетала она. Вы же такъ ее любите?.. Почему?
   Дина стояла передъ нею, бѣлая, какъ воскъ, и теперь, когда съ лица сбѣжали плѣнительныя краски, Алевтина Андреевна съ удивленіемъ видѣла, какъ, въ сущности, неправильны черты этой рѣзвой красавицы, и сколько въ ихъ неправильности -- опасныхъ угрозъ и намековъ на буйства вырожденія.
   -- Потому же, Алевтина Андреевна.-- отчетливо и рѣзко возразила Дина, остро горя глазами,-- почему я не рѣшилась бросить Анимаидѣ Васильевнѣ вызовъ злой шутки своей -- объявить, будто я хочу въ проститутки... Понимаете?
   Алевтина Андреевна понимала и. съ опущеннымъ липомъ. глухо молчала.
   -- То-то вотъ...-- тихо произнесла Дина.
   И. вдругъ, вспыхнувъ, почти вскрикнула.
   -- Мать... вы поймите, какое это слово: мама!.. мать!.. Развѣ женщина можетъ отказать въ немъ своему ребенку? Я по этому слову съ первыхъ сознательныхъ дней моихъ тоскую... на глазахъ Анимаиды Васильевны!.. знала же и видѣла она! Развѣ мать въ дочери попустила бы такую тоску? Чужая, нравомъ покротче и сердцемъ помягче, и то не выдержала бы, обманула бы меня, мамою моею назвалась бы. либо хоть обманываться позволила бы -- называть себя мамою! Не правда ли? Я пробовала, но -- какъ же Анимаида Васильевна обрывала меня, когда -- наединѣ! Милая Алевтина Андреевна! Мое воспитаніе прошло безъ наказаній, даже выговоры я получала рѣдко. Единственный разъ, что Анимаида Васильевна заперла меня въ карцеръ -- одну въ дѣтской -- и пригрозила, что отниметъ всѣ игрушки, единственный разъ, говорю я вамъ, влетѣло мнѣ такъ грозно -- за то, что я расшалилась и, зная, что она не любитъ, нарочно назвала ее мамою, при чужихъ людяхъ, мало знакомыхъ гостяхъ. Люблю Анимаиду Васильевну, обожаю, уважаю, но воображать ее матерью моею, какъ Зина воображаетъ, но только не могу -- не хочу. Алевтина Андреевна! Простите за прозу: это все равно, что умирающему отъ голода читать, вмѣсто отходной, мэню вкуснѣйшаго въ мірѣ обѣда. Неправда ли? Мое несчастное, никому не пригодившееся, дочеринство растоптано въ раннемъ дѣтствѣ -- оно высохло, испарилось. Не знаю, какая изъ меня выйдетъ женщина -- жена, мать, но дочерью быть -- ушло мое время, истраченъ свѣтлый дѣтскій огонь. Еслибы теперь оказалась у меня какая-нибудь мать,-- боюсь, что я не нашла бы въ себѣ ничего изъ того, что составляетъ "дочь"... А той идеи, что вы намекнули, относительно самой Анимаиды Васильевны, я прямо таки боюсь. Не отнимайте отъ меня Анимаиду Васильевну! дайте мнѣ вѣрить -- продолжать вѣрить -- что она, какъ то по своему, все-таки меня любитъ и любила всегда... не хочу, чтобы между насъ врывались упрекающія враждебности... люблю ее и любить хочу!

* * *

   Въ началѣ семидесятыхъ годовъ пріѣхала въ Москву изъ глухой провинціи и поселилась на постоянное житье разоренная дворянская семья Чернь-Озёровыхъ. За плечами у нея былъ аукціонъ послѣдняго имѣньишка, на плечахъ -- безконечный земельный процессъ съ родственниками по другой вѣтви, милліонерами Брынь-Озёровыми. Еслибы Чернь-Озёровы выиграли процессъ, то они стали бы милліонерами, а Брынь-Озёровы нищими. Этого "бы" достало, чтобы питать Чернь-Озёровыхъ и поддерживать кредитъ ихъ въ теченіе полувѣка слишкомъ, потому что впервые проигранъ былъ онъ въ концѣ царствованія Александра I, прадѣдомъ тѣхъ Чернь-Озёровыхъ, которые, при Александрѣ II, прибывъ въ Москву, поселились впятеромъ,-- отецъ, мать, теща и двѣ крохотныя дѣвочки -- въ двухъ комнаткахъ двадцатирублеваго помѣсячнаго номера Кокоревской гостинницы. Намѣревались пробыть въ Москвѣ мѣсяцъ, застряли -- навсегда. Двадцатирублевый кокоревскій номеръ былъ вскорѣ перемѣненъ на десятирублевую квартиру въ печальномъ переулкѣ на Прѣснѣ. Женщины что то работали, какъ то изворачивались и чѣмъ то кормили и воспитывали дѣвочекъ. Отецъ съ утра до вечера шатался по присутственнымъ мѣстамъ, адвокатамъ и разнымъ кляузныхъ дѣлъ кудесникамъ, съ документами по трагикомическому своему процессу. Въ судебномъ міркѣ онъ, съ безнадежными, архаическими документами своими, затрепанными и провалившимися во всѣхъ инстанціяхъ, давно уже успѣлъ стать всеобщимъ посмѣшищемъ. Въ бѣломъ дворцѣ судебныхъ установленій онъ былъ столько же извѣстенъ и столько же свой человѣкъ, какъ Плевако, Ринкъ, Урусовъ или Пржевальскій. Молодые кандидаты на судебныя должности и помощники присяжныхъ повѣренныхъ, постоянныя жертвы его длинныхъ разговоровъ, скоро выучились бѣгать отъ него, какъ отъ огня. Въ сорокъ съ небольшимъ лѣтъ этотъ человѣкъ былъ плѣшивъ, какъ колѣно, совершенно бѣлъ усами и бородою, желтѣе пергамента лицомъ, тощъ, длиненъ и согбенъ, какъ надколодезный оченъ. Еслибы внимательный человѣкъ хорошо посмотрѣлъ ему въ глаза, то легко прочелъ бы въ нихъ тайну "сутяжнаго сумасшествія" -- и уже давняго. Но, за пять лѣтъ пребыванія своего въ Москвѣ, Василій Чернь-Озёровъ не имѣлъ счастья или несчастья -- кому какъ кажется -- встрѣтить ни одного внимательнаго человѣка, почему и гулялъ на свободѣ, вмѣсто того, чтобы сидѣть въ Преображенской больницѣ или на Константиновской дачѣ.
   Въ одинъ печальный день, Василій Чернь-Озёровъ получилъ, черезъ полицію, вызовъ въ канцелярію генералъ-губернатора. Здѣсь ему весьма вѣжливо предъявили бумагу изъ коммиссіи прошеній, подаваемыхъ на Высочайшее имя, въ коей предлагалось московскому генералъ-губернатору обязать неслужащаго дворянина Чернь-Озёрова подпискою, что впредь онъ по незаконнымъ и вздорнымъ претензіямъ своимъ Высочайшей особы тревожить не будетъ. А затѣмъ, съ тою же отмѣнною вѣжливостью, освѣдомили его, что лица, удостоенныя такой исключительной подписки, почитаются завѣдомыми кляузниками и въ столицѣ терпимы быть не могутъ, а посему -- не угодно ли будетъ дворянину Василію Чернь-Озёрову, въ трехдневный срокъ, выѣхать изъ Москвы въ уѣздный городъ, гдѣ онъ будетъ состоять подъ негласнымъ надзоромъ мѣстной полиціи. Выборъ города любезно предоставляли самому Чернь-Озёрову. Онъ выбралъ почему то Алексинъ Тульской губерніи, хотя ранѣе никогда тамъ не бывалъ и никого въ этомъ Алексинѣ не знавалъ. Однако, никуда не уѣхалъ, потому что, вернувшись изъ генералѣ-губернаторской канцеляріи домой, вдругъ сталъ трястись, трястись, стучать зубами, холодѣть оконечностями -- безмолвно помаялся такъ тридцать два часа -- охнулъ, икнулъ, простоналъ и -- померъ. Маленькимъ дочерямъ его, въ это время, было -- Анимаидѣ одиннадцать лѣтъ, а Аннѣ -- восемь..
   Вдова Василія Чернь-Озёрова, Клавдія Валентиновна, оказалась женщиною не слабаго десятка и. въ своемъ родѣ, даже замѣчательною. Свою самостоятельную вдовью жизнь она начала подвигомъ здраваго смысла, на который рѣдкая женская рука поднялась бы: она собрала всѣ бумаги покойнаго мужа, по процессу съ Брынь-Озёровыми и сожгла ихъ въ печи. Даже родная мать -- старуха пришла въ негодованіе и ужасъ отъ поступка Клавдіи Валентиновны, а всѣ знакомые хоромъ кричали, что она сумасшедшая: что -- ужъ если даже она. потеряла вѣру въ процессъ и не намѣрена, вести его, то надо было не уничтожать документы, а продать ихъ Брынь-Озёровымъ, которые, конечно, не поскупились бы -- чтобы развязаться -- выбросить въ обезпеченіе сиротамъ хоть нѣсколько тысченокъ. Но Клавдія Валентиновна знала, что дѣлаетъ: чтобы начать жизнь заново, она зачеркнула счетъ прошлаго,-- удалила изъ быта семьи главный фамильный призракъ, вѣковой миѳъ, по крайней мѣрѣ, въ четырехъ поколѣніяхъ Чернь-Озёровыхъ заслонявшій суровую дѣйствительность мечтательными миражами своими. Эта безмолвная женщина съ тонкими, сжатыми губами, съ безцвѣтными глазами, которые, однако, умѣли смотрѣть на друга, точно въ молокѣ его купали, а на недруга, точно ему въ лобъ стальной гвоздь вколачивали, вся -- кожа, жилы и кости,-- съ сѣдыми висками, подозрительно кашляющая, ежемѣсячно почти истекающая кровью въ лютѣйшихъ страданіяхъ застарѣлой женской болѣзни, умѣла развить огромную энергію работы и хлопотъ. Какимъ то чудомъ у нея оказался дипломъ на повивальную бабку: когда она училась и сдала экзаменъ, этого и домашніе не услѣдили. Выучилась стенографіи и бѣгала по репортажу. Появились первыя пишущія машинки,-- мѣсяцъ спустя, Клавдія Валентиновна уже стучала ремингтономъ въ банкирской конторѣ "М. Пурицъ и Сыновья". Мучила себя и билась, какъ рыба объ ледъ, но жизнь проходила и заработокъ былъ. Младшую дочь, Аню, удалось помѣстить безплатно въ закрытое учебное заведеніе. Старшая, носившая странное имя Анимаиды, ходила въ гимназію. Нашелся добрый человѣкъ -- дальній родственникъ, который чѣмъ то когда то обязанъ былъ покойнымъ Чернь-Озёровымъ и теперь, на квитъ, принялъ на себя платить за ученіе его дочери. Дѣвочка училась блистательно, и давалась ей наука -- шутя.
   Объ Аннѣ мать не безпокоилась совершенно. Не потому, чтобы вовсе не любила ея, но -- почитая отрѣзаннымъ ломтемъ.
   -- Знаете ли,-- говорила она одному интимному своему другу,-- когда сука народитъ щенятъ больше, чѣмъ у нея сосковъ, она душитъ лишнихъ, потому что они будутъ мѣшать хорошо питаться другимъ, а сами, все-таки, подохнутъ отъ голода. У меня тоже -- чтобы поднять двухъ дочерей -- сосковъ не хватаетъ. Душить не принято, но институтъ взялъ у меня Аню, и я знаю, что это -- на всю жизнь. Она уже не моя, институтская. Вся жизнь наша будетъ разная, и, стало быть, она для меня -- какъ мертвая, что задушила я ее для себя.
   -- Что это вы, Клавдія Валентиновна,-- возражалъ другъ,-- нехорошо: будто отъ дочери отрекаетесь.
   -- Что значитъ -- нехорошо? Есть на свѣтѣ правда и есть неправда. А хорошаго и нехорошаго -- подобнаго раздѣленія, признаюсь вамъ, я даже не понимаю. А правда та, что Анечкѣ -- безъ меня жить. Я человѣкъ больной, недолговѣчный. Когда Анна кончитъ институтъ и придетъ въ дѣвичій возрастъ, я буду уже въ могилѣ. Стало быть, совершенно я для нея безполезна, и ненужно намъ обѣимъ отягощать жизнь свою напрасною привязанностью.
   -- Просто, вы Анимаиду больше любите. Вотъ и выбрали ее растить, а не Анюту.
   -- Я не рощу Анимаиду. Анимаида сама себя роститъ.
   Анимаидѣ не было полныхъ четырнадцати лѣтъ, когда, въ одинъ зимній день, возвратясь изъ гимназіи, она -- преждевременно высокая, тоненькая, какъ былинка, съ бѣленькимъ длиннымъ личикомъ и хрустальными глазами умной дѣвочки изъ хорошей дѣтской книжки англійскаго сочиненія -- положила передъ матерью на столъ десятирублевую бумажку и спокойно сказала:
   -- Это отъ меня -- на столъ и квартиру. Каждый мѣсяцъ буду платить.
   Мать взглянула и возразила:
   -- Это много.
   Анимаида отвѣчала:
   -- Нѣтъ, какъ разъ. Я сосчитала.
   -- Надо для себя что-нибудь оставлять.
   -- Я оставила.
   Тѣмъ и кончилось ихъ дѣловое объясненіе -- первое я самое важное, которымъ Анимаида вступила въ самостоятельную жизнь. Мать нарочно не спросила, откуда взяла дочь деньги. Дочь нарочно промолчала. Одна безмолвно спросила:
   -- Ты понимаешь, что я выросла и требую довѣрія и свободы?
   Другая безмолвно отвѣтила:
   -- Понимаю, вѣрю и уважаю,-- живи, какъ знаешь, дѣлай, что хочешь.
   Но въ ночь послѣ того обѣ онѣ долго не спали, довольныя, радостныя, трепетныя. Мать гордилась, что воспитала такую дѣловую умницу-дочь. Анимаида была счастлива, что трудъ ея нашелъ такую простую и деликатную встрѣчу.
   Съ этого дня жизнь Анимаиды Чернь-Озеровой обратилась въ непрерывную цѣпь труда. Благодаря необыкновенной легкости, съ которою она усвоивала научныя знанія, она, путемъ самообразованія, обогнала гимназическій курсъ года на три впередъ и въ послѣднихъ классахъ ей было нечего дѣлать,-- только, сложа руки, ждать диплома, да оправдывать, для формы, письменныя работы, потому что программа осталась далеко позади. Однажды Анимаиду уже перевели, единогласнымъ постановленіемъ гимназическаго совѣта, сразу черезъ классъ, почему именно и очутилась она подругою нѣсколько старшихъ ея по возрасту, Алевтины Чаевской, Клавдіи Мутузовой, Маши Строевой. Дальше двигаться тѣмъ же порядкомъ мѣшали не знанія, но годы: нельзя же было кончить курсъ въ пятнадцать лѣтъ, да Анимаида и сама не хотѣла,-- некуда было бы дальше итти, и пришлось бы безъ пользы ждать года два, три дома. Внѣклассное время дѣлилось между уроками, которыхъ у нея набралось множество,-- Анимаида репетировала нѣсколькихъ младшихъ подругъ, а, по секрету, двухъ даже старшихъ,-- и публичною библіотекою. Перечитала она нѣсколько сотень книгъ и перечитала хорошо -- по тщательному практичному выбору, все основныя сочиненія, завершенныя системы, быстро, прочно, ясно, съ твердою, конспектирующее памятью общихъ взглядовъ, характера и яркихъ мѣстъ книги. Она обладала, въ высшей степени, тѣмъ драгоцѣннымъ даромъ къ чтенію, который необходимъ журналистамъ, критикамъ-обозрѣвателямъ и, вообще, спеціалистамъ литературной справки, но встрѣчается довольно рѣдко даже и въ этой наметанной средѣ: способностью схватывать глазами не строку, но страницу и какъ бы фотографировать ее въ глубинѣ зрительной памяти, а уже затѣмъ память не выдастъ: по мѣрѣ надобности.-- только шевельни нужную клѣточку въ мозгу,-- всегда подастъ готовый, точный оттискъ.
   -- Когда ты отдыхаешь? удивлялись подруги.
   Анимаида же имъ удивлялась:
   -- А гимназія то? Пять часовъ празднаго молчанія. Дремать нельзя,.-- думаю. Память перевариваетъ вчера прочитанное, а способность воспріятія отдыхаетъ.
   Изъ учителей одни, меньшинство, Анимаидою восторгались, нѣкоторые прямо таки обожали ее, какъ необыкновенное какое то существо, а иные въ нее и влюблялись: другіе злились и ненавидѣли. Но всѣ немного побаивались. Анимаида не выставлялась со своими знаніями, не хвасталась, никогда въ гимназіи не видали, чтобы дѣвица Чернь-Озёрова принесла въ классъ постороннюю книгу. Запретное чтеніе изъ подъ стола, которымъ получали самообразованіе большинство ея подругъ, было ей совершенно чуждо. Если какому нибудь изъ учителей приходила фантазія вызвать ее къ отвѣту урока, она спокойно вставала и, съ невозмутимымъ видомъ, отвѣчала строго въ предѣлахъ учебной программы, какъ было задано, не прибавляя ни одной подробности липшей, отъ себя. Получала неизмѣнные 12 и опускалась на мѣсто съ тѣмъ же равнодушнымъ и почти презрительнымъ, не улыбающимся лицомъ. Но рѣдко случалось, чтобы на нее посягали подобными экзаменами. Эта молчаливая дѣвушка -- всегда, изъ года въ годъ, изъ класса въ классъ, сидящая на второй скамейкѣ, справа подъ окномъ, у стѣны,-- блѣдная и корректная въ коричневомъ форменномъ платьѣ и черномъ передникѣ,-- умѣла глядѣть какъ то такъ, что, и безъ словъ, говорила хрустальными глазами:
   -- Потрудись понять, что я знаю гораздо больше того, чѣмъ ты имѣешь право требовать отъ меня, а, по всей вѣроятности, даже и больше того, что ты самъ знаешь.
   На что ужъ былъ строгъ батюшка, законоучитель, отецъ Аполлинарій, велерѣчивый старикъ въ саваоѳскихъ кудряхъ подъ фіолетовою камилавкою, сіяющій жалованнымъ изъ кабинета, осыпаннымъ алмазами, наперснымъ крестомъ,-- но, и тотъ, послѣ нѣкоторой борьбы на почвѣ катехизиса, богослуженія и церковной исторіи, долженъ былъ признать однажды навсегда:
   -- Не лежитъ душа моя къ сей дѣвицѣ, ибо провижу въ ней духъ любоначалія, разумъ невѣрующій и сердце, обуянное гордыней, но противу истины возразить не могу: тексты трещитъ, подобно какъ канарейка или даже магистръ богословія.
   Развитыхъ выше школьнаго уровня дѣвицъ было въ классѣ нѣсколько. Обыкновенно, гимназистки этого типа находятъ особое наслажденіе въ томъ, чтобы срѣзать слабаго преподавателя затруднительнымъ вопросомъ или "подковырнуть" на какой либо мудреной подробности, изысканной и почерпнутой гдѣ либо на сторонѣ, не изъ кладезей школьной науки. Алевтина Чаевская имѣла таки страстишку эту. Анимаида Чернь-Озёрова постоянно ей выговаривала:
   -- Ты опять не утерпѣла, выскочила показать Данишевичу, что онъ Бокля забылъ, а ты только что прочитала?
   -- Да почему же нѣтъ, Анимаида?-- волновалась Алевтина, въ праведномъ гнѣвѣ, пламенѣя лицомъ, сверкая, подъ быстро мигающими, что называется, "хлопающими", рѣсницами, добрымъ огнемъ круглыхъ, темныхъ глазъ.-- Пусть онъ не воображаетъ, будто имѣетъ дѣло только съ дурами и невѣждами и, значитъ, можетъ начинять намъ головы всякою допотопною чепухою по Иловайскому и Рождественскому. Какое право имѣетъ онъ оставаться преподавателемъ, если отсталъ отъ собственныхъ ученицъ?
   -- Во-первыхъ,-- поправляла Анимаида,-- не отъ ученицъ, а отъ ученицы. Это разница. Насъ въ классѣ тридцать дѣвицъ. Такихъ, какъ ты, еще три, ну, четыре. А для остальныхъ двадцати пяти Данишевичъ преподаватель ничѣмъ не хуже другихъ.
   -- Что же ты это? умственную аристократію проповѣдуешь?
   -- А развѣ есть общество, гдѣ ея нѣтъ? Для насъ -- плохъ, а для массы -- хоть куда.
   -- Ты хитрая: лестью мнѣ ротъ закрыла. Несогласна и протестую, но -- такъ и быть! дальше! Говори свое "во вторыхъ".
   -- Во-вторыхъ, изъ за того, что ты поддѣла Данишевича на Боклѣ, онъ врядъ ли убѣдится подать въ отставку. У него семья и до пенсіи ему еще нѣсколько лѣтъ.
   -- Пожалуйста, безъ ироніи!
   -- Въ третьихъ, еслибы и подалъ, то вѣдь и новаго то, на его мѣсто, навѣрное, такого же посадятъ, который давнымъ давно забылъ, что за ласточка твой Бокль и о чемъ она пѣла.
   -- А я такъ увѣрена,-- Данишевичу теперь стыдно, что его дѣвчонка сконфузила. Вотъ, онъ и позаймется, будетъ впередъ готовиться къ урокамъ, снова прочтетъ кое что, освѣжитъ память.
   -- Съ горя отъ конфуза своего онъ не Бокля читать сядетъ, а пойдетъ въ трактиръ "Прага" пиво пить и напьется пьяный. А сверхъ того -- тебѣ то что? Мы въ гимназіи находимся не затѣмъ, чтобы пополнять образованіе нашихъ наставниковъ. Предполагается,-- наоборотъ.
   -- Я хотѣла классу пользу принести.
   -- А принесла вредъ.
   -- Ну, ужъ это...
   -- Да, конечно. Я докажу. Вы съ нимъ, съ Данишевичемъ, убили сегодня три четверти часа на пикировку, и онъ ушелъ, не успѣвъ объяснить урока. Значитъ, не оказалъ и той маленькой пользы, на которую способенъ и за которую платятъ ему жалованье. А изъ нашихъ тридцати дѣвицъ двадцать не умѣютъ сами понимать, что въ книгѣ написано, если она не переводный романъ. Вѣдь ты имъ, вмѣсто Данишевича, урока объяснять не будешь? Значитъ, зубряжки глупо зазубрятъ отъ сихъ до сихъ, а лѣнивки и въ учебникъ не заглянутъ.
   -- И не надо! И отлично сдѣлаютъ!
   -- Вовсе нѣтъ.
   -- Если голова отъ природы плоха, не сдѣлаютъ ее умнѣе всякіе тамъ Киры и Камбизы.
   Анимаида возразила, съ видомъ спокойнаго превосходства.
   -- Какъ будто знанія пріобрѣтаются для прибавки ума!
   -- Для чего же иначе -- позвольте, Анимаида Васильевна?
   -- Извольте, Алевтина Андреевна: для дисциплины. Для того, чтобы группировать человѣческое стадо въ однообразіе мысли, именуемое культурнымъ уровнемъ времени, золотою серединою эпохи. Умныя головы повыдумали системы, и вдвигаютъ ихъ въ глупыя головы, какъ перегородки, чтобы бѣднымъ плохимъ мозгамъ было, за что цѣпляться, не слишкомъ бы между собою въ кашу путались. Гимназія, другъ мой, развить не можетъ. Развивайся сама, а на гимназію смотри, какъ на дрессировальное учрежденіе, гдѣ передѣлываютъ дуръ большого и малаго калибра въ самодвижущихся куколъ, болѣе или менѣе пристойныхъ къ обращенію въ обществѣ средней руки.
   Лично Анимаида сражалась съ наставниками только въ тѣхъ случаяхъ, когда они пробовали вести на нее прямую атаку, и тогда отлетали отъ нея смѣльчаки подобные, что называется, горошкомъ. Тотъ же Данишевичъ объяснялъ классу царствованіе Екатерины Второй, конечно, въ архи-патріотическомъ дуіхѣ. Взглянулъ на Анимаиду,-- выраженіе лица ея показалось ему насмѣшливымъ. Вспыхнулъ:
   -- Госпожа Чернь-Озёрова, кажется, со мною несогласна?
   Анимаида кротко отозвалась съ мѣста:
   -- Я полагаю, Иванъ Кирилловичъ, вамъ это все равно?
   -- Нѣтъ-съ, не все равно. Потому что я имѣю право настаивать, чтобы вы усвоили себѣ характеристику -- не какую нибудь тамъ, вычитанную невѣсть гдѣ, у Бильбасова или того хуже, но мою, ту самую, которую я вамъ въ классѣ предлагаю... Я на экзаменѣ спрашивать буду! Да!
   -- Да, я усвоила, Иванъ Кирилловичъ,-- о чемъ вы волнуетесь?
   -- Когда вы будете преподавать исторію, тогда -- ваше дѣло, какіе взгляды будете внушать вашимъ слушательницамъ. Хоть по Герцену-съ! Дѣло не мое! А сейчасъ пожалуйте мнѣ взглядъ, программою установленный, офиціальный.
   Анимаида холодно возразила:
   -- Не собираюсь быть преподавательницею вообще, а исторіи въ особенности.
   -- За что же такая немилость къ моей наукѣ?
   -- За то, что это, должно быть, очень неловко -- признаваться предъ классомъ, что преподаешь не научный взглядъ, но только офиціальный.
   Съ самыхъ раннихъ классовъ Анимаида интересовалась имущественнымъ состояніемъ своихъ подругъ. Бѣднымъ помогала учиться очень охотно -- рѣшала задачи, писала сочиненія, выправляла переводы, повторяла и объясняла уроки, даже, если время освобождалось, къ инымъ на домъ забѣгала -- прорепетировать лишній разъ. Богатымъ не помогала никогда. Ее упрекали,-- даже вѣрнѣйшій другъ ея, Алевтина Чаевская:
   -- Это не по товарищески. Ольга Ратомская просила тебя объяснить ей изъ алгебры, а ты отказала. Какъ тебѣ не стыдно? За что?
   Анимаида отвѣчала:
   -- Вовсе не отказала. Я только сказала ей:-- Попроси свою мамашу взять меня къ тебѣ репетиторшею, и тогда я буду обязана проходить съ тобою каждый урокъ.
   -- Такъ развѣ же это не отказъ?
   -- А развѣ богатымъ просить милостыни прилично?
   -- Ну, пойдутъ теперь парадоксы!
   -- Нисколько. У Ольги состояніе -- родительскій капиталъ. У меня состояніе -- умъ и знаніе. Вѣдь, она мнѣ изъ своего капитала, еслибы я попросила, части не удѣлитъ? За что же я должна дѣлиться съ нею своимъ?
   -- Это мелочно, Анимаида!
   -- Какъ мелочно? Между богатыми и бѣдными, любезная моя Алевтина, мелочныхъ счетовъ не бываетъ. Всегда всѣ крупные. Богатая дѣвушка и бѣдная, за ученіе плату по одной цѣнѣ вносятъ. Богатая и не замѣчаетъ, какъ за нее папа и мама платятъ, а мнѣ, чтобы учиться, надо самой два. урока давать, круглый годъ, ежедневно, по часу. Вотъ, значитъ, у нея, уже даже просто временемъ только, учебный день сразу длиннѣе моего на два часа. Это за годъ, цѣлый мѣсяцъ лишній выходитъ, даже слишкомъ. У нея и репетиторы и учителя, и пособія.-- не сама учится, а на ручкахъ ее къ знанію то и диплому несутъ. А сравниваютъ насъ, небось, не по тому, какъ кто за стѣнами гимназіи обставленъ, но всѣхъ вровень и оптомъ. Первыя мѣста, медали -- все это ихъ, богатыхъ, и не по пристрастію, а естественно ихнее. Потому что тамъ, гдѣ намъ, бѣднымъ дѣвушкамъ, надо чуть не каторгу сломить, чтобы уроки знать и задачи сдѣлать, имъ -- только ручку протянуть: все разжевано, подготовлено, упрощено, подсказано,-- себѣ остается лишь трудъ запомнить, если не вовсе безпамятная дура. Такъ -- чтобы я еще -- въ такихъ то условіяхъ -- какую нибудь Ольгу Ратомскую своимъ трудомъ черезъ головы подругъ подсаживала? Да -- ни за что! Хочетъ помощи,-- пускай нанимаетъ. Тогда буду обязана. Но -- даромъ, для ея прекрасныхъ глазъ -- никогда! У насъ, нищихъ разночинокъ, могутъ быть съ богатыми только одни отношенія: наше дѣло -- работать и продавать, ихъ дѣло -- платить и покупать. Хочешь моей помощи,-- заплати, хочешь моего знанія,-- купи.
   -- Милая Анимаида, извини, но въ такой взыскательности счетовъ можно дойти до оправданія ссудныхъ кассъ и процентовъ.
   -- Снизу вверхъ, мой другъ, проценты взыскиваются каждую минутку, каждый мигъ. Богатые только и живутъ, что процентами, которые они изъ насъ, бѣдноты, на коллективномъ капиталѣ своемъ такъ и этакъ выжимаютъ. О вредѣ и порокѣ процентовъ общество начинаетъ разговаривать только тогда, когда низъ требуетъ ихъ отъ верха. Да!... Обратное теченіе не нравится,-- вотъ что! У меня нѣтъ денегъ, и я не способна заниматься денежными дѣлами. Но, еслибы я занималась ими, то, конечно, какой нибудь Ольгѣ Ратомской или дѣвицамъ Бараницынымъ не дала бы взаймы ни гроша иначе, какъ подъ очень хорошій процентъ. Потому что, если я сама плачу богатымъ процентъ, на всемъ -- на хлѣбѣ, на соли, на сахарѣ, на керосинѣ, даже на деньгахъ, которыя я получаю за уроки, потому что нашей сестрѣ обыкновенно платятъ не вышедшими купонами,-- то зачѣмъ же я то буду великодушничать и предоставлять свой капиталъ тѣмъ же самымъ богатымъ въ даровое пользованіе? Никогда мнѣ не жаль, если ростовщикъ обдираетъ богача! Никогда! никогда! Ростовщикъ, можетъ быть, и подлецъ, а богачу, все-таки, туда и дорога. Потому что, если онъ самъ не негодяй, то -- наслѣдникъ негодяя. Это еще святой Іеронимъ сказалъ. Dives aut iniquus, aut haeres iniqui. Ну, что ты можешь возразить противъ такого преподобнаго авторитета?
   -- Я по латыни не понимаю.
   -- Напрасно. Я выучилась. И греческому тоже. Вдругъ женщинамъ университеты откроютъ? Навѣрное, какъ взятку министерству народнаго просвѣщенію, наложатъ на насъ уздою экзамены изъ древнихъ языковъ.
   Одна изъ подругъ и, въ то же время, ученицъ Анимаиды, немножко ей даже родственница, Юленька Лбова, первая красавица курса, уже во второмъ полугодіи послѣдняго класса оказалась сговоренною невѣстою. Хорошенькая, какъ бѣлая птичка, чистенькая, невинненькая, неглупенькая и неумненькая, веселенькая, трогательно ребячливая.-- ей бы еще въ куклы играть, а она ждала только экзаменовъ и диплома, чтобы перепорхнуть со школьной скамьи къ аналою: Исаія ликуй!.. На Святой справляли помолвку, а свадьбу, по дѣламъ жениха, назначили на осень.
   -- Вотъ,-- знакомила Юленька,-- вотъ любуйтесь и восхищайтесь: это -- моя самая милая, дорогая, золотая, брильянтовая кузина и подруга, безъ которой я ни по одному предмету не имѣла бы больше единицы. А вотъ -- мой женихъ, Антонъ Валерьяновичъ Арсеньевъ. Кланяйтесь Анимаидѣ, Антонъ: только благодаря ей, я не застряла прошлый годъ во второмъ классѣ, и, слѣдовательно, это ей вы обязаны счастьемъ, что я кончаю курсъ и могу выйти за васъ замужъ.
   Анимаида съ любопытствомъ смотрѣла на молодого человѣка. Она уже много слыхала объ Антонѣ Арсеньевѣ -- и отъ невѣсты, да и вообще шла о немъ по Москвѣ молва, какъ волна,-- стѣною. Въ университетскихъ кругахъ -- съ большими ожиданіями, какъ о будущемъ научномъ свѣтилѣ перваго разряда, съ чуть не энциклопедически разностороннимъ талантомъ. Въ обществѣ -- съ пожиманіемъ плечъ, какъ о человѣкѣ безспорно чертовски даровитомъ, но разбросанномъ и безпорядочномъ: полоумный эксцентрикъ, капризный дилетантъ, а, что хуже всего, безудержный прожигатель жизни, кутила, ранній пьяница, развратникъ, мотъ. Предложеніе Юленькѣ Лбовой Антонъ Арсеньевъ сдѣлалъ недавно и какъ то ужъ слишкомъ внезапно скоро послѣ перваго знакомства. Не смотря на сомнительную репутацію жениха, предложеніе было принято, ибо Юленька успѣла влюбиться въ Антона безъ ума и памяти, а чиновнігчья семья Лбовыхъ, хотя и не бѣдная, была не достаточно богата, но достаточно мѣщанскихъ нравовъ, чтобы строго разбирать, по морали, партію, столь блестящую по общественному положенію. Старшій сынъ богатаго и виднаго по службѣ, чуть ли не самаго старшаго въ Москвѣ, судейскаго генерала, самъ не безъ круглаго состоянія послѣ покойной матери, дворянинъ пятисотлѣтняго столбового рода,-- какого же еще принца ждать, особенно, когда, кромѣ Юленьки, подростаютъ и вотъ-вотъ заневѣстятся три младшія дочери? Къ тому же Антонъ казался искренно влюбленнымъ въ Юленьку. Настолько, что, съ первыхъ же встрѣчъ съ нею, какъ будто совершенно переродился -- отрѣзало его отъ прежней буйной жизни, остепенился, бросилъ буршество и велъ себя, вотъ уже добрые полгода, со всѣмъ внѣшнимъ благонравіемъ и семейными добродѣтелями, приличными солидной юности молодого человѣка изъ хорошей дворянской семьи и почти что изъ большого свѣта. Такъ что даже родитель Арсеньевъ, старикъ Валерьянъ Никитичъ, давно растерявшій всѣ надежды видѣть любимое дѣтище свое хоть сколько нибудь образумившимся, опять началъ было -- робко и сомнительно -- но, все-таки, началъ мечтать:
   -- А вдругъ эта бѣленькая, въ самомъ дѣлѣ, повыгонитъ бѣсовъ изъ Антошки? Ну, хоть бы не всѣхъ, хоть нѣкоторыхъ, этакъ хоть полъ-легіона, что въ него посажено -- и то вѣдь какой бы парень то былъ? А?
   Высокій, узкій, худой, въ разметанныхъ, чуть вьющихся черныхъ волосахъ, съ горящими, безпокойными глазами на измятомъ, много старше возраста, блѣдномъ лицѣ, слоновую кость напоминающемъ, Антонъ произвелъ на Анимаиду впечатлѣніе сильное, почти жуткое.
   -- Красивый, но страшный,-- сразу подумала она. Не знаю, рѣшилась ли бы я выйти замужъ за такого. Лермонтовскій "Демонъ" какой то.
   Антонъ же дружелюбно улыбался ей и говорилъ страннымъ голосомъ -- низкимъ и глухимъ, какъ то пустымъ, будто механическимъ:
   -- Я васъ знаю, Анимаида Васильевна. Мы съ вами недавно встрѣтились въ публичной библіотекѣ. Даже работали за однимъ столомъ -- только немного наискось. Но вы на меня не обратили вниманія.
   Не обратить вниманія на мужчину такой эффектной наружности мудрено, и Анимаида, втайнѣ, подивилась себѣ самой: какъ это могло случиться? Но ей было пріятно, что такъ вышло,-- что не она первая замѣтила этого великолѣпнаго молодого человѣка, въ каждомъ взглядѣ и жестѣ котораго сказывается избалованный любимецъ, побѣдитель сердецъ дамскихъ и дѣвическихъ, а онъ ее замѣтилъ и запомнилъ. Юленька, прыгая, била въ ладошки, хохотала и дразнила, торжествуя:
   -- Ага, Антонъ Валерьяновичъ! Получите маленькій урокъ скромности. Не все вамъ -- съ нами, глупенькими! Оказывается, настоящія то, серьезныя барышни не только не погибаютъ отъ вашего рокового взгляда, но даже не смотрятъ на васъ, когда вы сидите напротивъ... А еще московскій Демонъ! Анимаида! Вѣдь, правда, это вѣрно про него выдумали, что онъ на Демона похожъ?
   -- Чрезвычайно похожъ,-- согласилась Чернь-Озёрова, и опять суевѣрно дрогнула въ ней мысль:
   -- Онъ то Демонъ, да ты то... Бѣдная Юленька! Чтобы принять любовь человѣка съ такими глазами, надо быть, все-таки, хоть Тамарою, а не бѣленькой овечкою со Старой Конюшенной!
   Антонъ улыбался невѣстѣ сверху внизъ, какъ большой черный водолазъ на маленькаго бѣлаго пинчера и говорилъ:
   -- Урокъ принимаю, однако за Демона позвольте вступиться. Защищать буду безпристрастно, потому что я себя на Демона похожимъ никогда не считалъ,-- это ваша, Юля, женская выдумка. Тѣмъ не менѣе долженъ отмѣтить фактъ, что въ публичной библіотекѣ между моей демоническою наружностью и Анимандою Васильевною помѣщались Opus Majus Рожера Бэкона, Альбертъ Великій, Бонавентура и еще нѣсколько почтенныхъ отцовъ того же увѣсистаго формата. Это, въ общемъ,-- латыни на добрый аршинъ въ высоту!
   -- Ахъ, вспомнила! обрадовалась Анимаида,-- теперь очень вспомнила! Должна сознаться: меня очень интриговало, что это за бастіонъ фоліантовъ, и какой за ними укрылся невидимка?
   -- Анимаида, не уступай! воскликнула Юленька,-- первая твоя позиція была гораздо выгоднѣе.
   Но Антонъ, смѣясь, продолжалъ:
   -- Успокойтесь, не стоитъ выбирать позицію, я и такъ сдаюсь. Анимаида Васильевна въ публичной библіотекѣ -- жрица: чуть вошла въ залъ, я уже понялъ въ ней человѣка, который пришелъ заниматься своимъ дѣломъ серьезно, а не разсматривать носы и волосы сосѣдей. Между россійскими читающими барышнями -- явленіе не совсѣмъ обыкновенное. Почти въ той же мѣрѣ, какъ знать по испански. Я видѣлъ, какъ вамъ принесли Зорилью въ оригиналѣ.
   Анимаида слегка покраснѣла.
   -- Не надо говорить объ испанскихъ книгахъ,-- сказала она. Оставимъ ихъ публичной библіотекѣ. Здѣсь балъ и танцуютъ. Услышатъ Юленькины гости -- сочтутъ меня синимъ чулкомъ.
   Антонъ прищурился.
   -- А не хочется?
   -- Сегодня что то совсѣмъ не хочется.
   -- Ну, такъ, значитъ, и никогда не хочется. Такія желанія одиночками не приходятъ. Синій чулокъ -- это -- не минута, это -- міровоззрѣніе. А если васъ интересуетъ испанская литература, то -- все-таки -- милости прошу, заѣзжайте когда нибудь съ Юленькою взглянуть на мою библіотеку. Къ вашимъ услугамъ. Всѣ новинки.
   Юленька сказала:
   -- Ужасная масса, книгъ. Онъ рѣшительно все новое со всего свѣта покупаетъ...
   -- А читаетъ старое!-- улыбнулась Анимаида. Зачѣмъ вы зарылись въ средневѣковые фоліанты? Вѣроятно, пишете какую нибудь работу по исторіи культуры?
   Антонъ отвѣчалъ небрежно:
   -- Нѣтъ, просто -- какъ вы справедливо выразились -- читаю старое. Такъ, безъ цѣли, на всякій случай читаю...
   -- Альберта то Великаго?
   Антонъ внимательно взглянулъ на нее.
   -- А почему же нѣтъ?
   -- Да, вѣдь, чушь же, я думаю, невѣроятная?
   Онъ успокоительно разсмѣялся.
   -- А. это ничего. Это, знаете, ничего. Я люблю средневѣковую чушь. Особенно подъ плѣсенью монастырской латыни. Наивно и -- отъ почвы.
   И, подумавъ, добавилъ:
   -- Я, знаете, по натурѣ, немножко сынъ или внукъ Козьмы Пруткова: люблю смотрѣть въ корень и играть на скрипкѣ безъ канифоли.
   -- Въ первомъ то я убѣдилась собственными глазами.
   -- А во второмъ не замедлите убѣдиться. "Я всегда безъ этого".
   Имъ суждено было сдѣлаться -- на короткое время, но большими и хорошими друзьями. Срока добрыхъ отношеній достало какъ разъ на то, чтобы и не влюбиться другъ въ друга, и не выпрѣснить дружбу настолько, что интересъ ея размѣнивается въ обыденщину, теряетъ всякую соль, и наступаетъ такое взаимное безразличіе, такая формальная, обязательная скука, такая "повинность" дружбы, когда освѣжать ея нудную тягость въ состояніи съ грѣхомъ пополамъ лишь частыя ревнивыя, обидчивыя ссоры. Но это -- средство обоюдоострое и не надолго его хватаетъ.
   Въ тѣ годы, изъ petits jeux, которыми развлекались юныя сборища, въ модѣ была игра въ характеристики. Участвующимъ раздавались карты съ заранѣе приготовленными вопросами, вродѣ -- "что вы больше всего любите? "что ненавидите?", "ваше завѣтное желаніе?", "вашъ любимый авторъ?" и т. д. Продавались даже печатныя программы такія -- вопросовъ на двадцать, на двадцать пять. На нихъ надо было составить отвѣты, изъ которыхъ слагалась бы характеристика,-- серьезная или шуточная, глядя по желанію писавшаго лица. Однажды у Лбовыхъ въ игрѣ участвовала и Анимаида Чернъ-Озёрова. На вопросъ -- "что вы больше всего любите" -- она отвѣчала:
   -- Комфортъ, какъ въ англійскихъ романахъ, независимость и лиловый бархатъ.
   На вопросъ -- "что вы ненавидите?"
   -- Люстриновыя платья, трудъ и такъ называемое чувство долга.
   "Ваше завѣтное желаніе?"
   -- Маленькая, я мечтала имѣть слона, который бы меня возилъ и на меня работалъ, а я буду качаться въ гамакѣ и "воображать". Теперь -- то же самое, но слонъ требуется двуногій.
   "Вашъ любимый иностранный авторъ"?
   -- Бальзакъ.
   -- "Русскій"?
   -- Охъ, всѣ русскіе пишутъ скучно и о скучныхъ же людяхъ. Не надо.
   "Какія историческія женщины подходятъ къ вашему идеалу"?
   -- Аспазія. Поппея. Мечтать о Фринѣ -- не имѣю достаточной красоты. Для Екатерины Второй надо быть царственнаго рода.
   "Какое историческое дѣяніе наиболѣе васъ восхищаетъ"?
   -- Когда тріумвиръ Антоній проигралъ битву при А.кціумѣ, потому что удралъ за галерою Клеопатры.
   Отвѣты были до такой степени непохожи на Анимаиду, какъ знали ее подруги и вся ихъ молодая компанія, что возбудили общій хохотъ.
   -- Не достаетъ только: "Любимый танецъ -- канканъ, любимый напитокъ -- шампанское съ коньякомъ!"
   -- "Гдѣ бы вы желали жить?" -- ну, конечно, на парижскихъ бульварахъ!
   У Анимаиды отняли бумагу и карандашъ.
   -- Ты -- нарочно! На себя клевещешь,-- на насъ сатиру пишешь!
   Анимаида сама смѣялась. Но Антонъ Арсеньевъ спряталъ ея отвѣты въ бумажникъ.
   -- Зачѣмъ вамъ? удивилась Анимаида.
   -- Въ коллекцію человѣческихъ документовъ.
   Юленька вмѣшалась съ негодованіемъ:
   -- Какой же это человѣческій документъ? Взвела на себя Богъ знаетъ что... ну, гдѣ тутъ Анимаида? развѣ это Анимаида Чернь Озёрова?
   Антонъ спокойно возразилъ:
   -- Бываетъ, что, когда человѣкъ лжетъ на себя, именно тутъ то онъ и говоритъ о себѣ правду.
   Анимаиду покоробила эта фраза.
   -- Боюсь, что вы мнѣ дерзость сказали!-- замѣтила она, давя насильственною улыбкою безпокойство въ глазахъ, и, не въ обычай себѣ, даже съ краскою на блѣдномъ лицѣ.
   Онъ отвѣтилъ весело:
   -- А представьте себѣ: я васъ именно такъ и понималъ, съ первой же встрѣчи нашей. Труженица? Съ глазами то морской царевны? Съ этою то узкою... бѣлою рукою, въ которой такъ стройна тонкая кость? Съ длинными пальцами артистки?
   -- Какъ будто это мѣшаетъ работать!
   -- Работать -- нѣтъ, но любить трудъ -- да. Обязательный трудъ,-- я разумѣю: не наслажденіе вольнаго художества, но повинность кормящаго ремесла. Принцесса можетъ быть превращена жестокостью жизни въ поденщицу и даже способна оказаться хорошею поденщицею, такъ какъ у принцессъ, обыкновенно, воспитанъ характеръ, и, слѣдовательно, есть гордость быть въ каждомъ житейскомъ положеніи первою -- сильнѣе и ярче другихъ. Но, чтобы принцесса любила поденщину, то есть испытывала въ поденномъ трудѣ убѣжденныя радости, чувствовала себя нашедшею свое природное назначеніе.-- это -- нѣтъ! извините, никогда. Вы вѣдь аристократка. Анимаида Васильевна, вы даже сами не подозрѣваете, насколько вы аристократка!
   -- А вы, Антонъ Валерьяновичъ, кажется, не подозрѣваете, что вы просто бранитесь?
   -- Почему? Ахъ, да! Вы -- лѣвая, держитесь передовыхъ, красныхъ взглядовъ. Это хорошо. Такъ вѣдь одно же другому не мѣшаетъ! Аристократомъ породы можно остаться и быть даже въ самомъ демократическомъ строѣ, человѣкамъ не въ обиду, себѣ въ удовольствіе. Красивѣйшіе, знаменитѣйшіе революціонеры все больше изъ опрощенныхъ аристократовъ выходили. Правда, въ концѣ концовъ, демосъ, обыкновенно, въ одинъ прекрасный день высылалъ Марата отрубить имъ изящныя головы, но маленькія непріятности не должны мѣшать большому удовольствію. У насъ же и Мараты то все бѣлой кости. Бакунинъ -- баринъ, Крапоткинъ -- баринъ, Лавровъ -- баринъ, Герценъ, Огаревъ были баре. Разночинецъ то только въ послѣднее время пошелъ.
   -- Если вы находите во мнѣ задатки къ такому аристократизму, то я, конечно, должна только благодарить, и спорить не стану.
   Онъ задумчиво окинулъ ее, будто изслѣдовалъ, пытливымъ взглядомъ.
   -- Я не знаю, какіе у васъ общественные задатки и есть ли они. Объ этомъ я не думалъ. Вы возбуждаете мысли не объ обществѣ, а о васъ самой. Мы недавно знакомы, а я не пророкъ. Но одно вѣрно: вы не труженица, а воительница. Вы не трудитесь для труда, но трудомъ завоевываете будущее. Когда завоюете либо усмотрите къ завоеванію другой легчайшій путъ, вы бросите трудъ, какъ ненужное оружіе, которое опостылѣло и оттянуло руки. Искательница силъ, изобрѣтательница средствъ къ власти надъ жизнью и средою. Накопляете ихъ и пробуете. Вы въ какой части Москвы живете?
   -- На Прѣснѣ... Развѣ мой адресъ къ дѣлу относится?
   -- Очень. Живетъ московская дѣвица на Прѣснѣ -- и изучаетъ испанскій языкъ. Зачѣмъ? Двѣ возможности. Либо расчитываетъ переводить для какой-нибудь "Русской Мысли", что ли, Переса Гальдоса рублей этакъ по шести съ печатнаго листа. Но, въ такомъ случаѣ, она не любила бы лиловый бархатъ, не отдѣлывала бы въ миндалинки ногтей своихъ и не признавалась бы въ ненависти къ люстриновымъ платьямъ. Либо имѣетъ вѣру, что когда нибудь увидитъ собственными глазами и-Севилью, и Гренаду, и бой быковъ, и танцы гитанъ.
   -- Что же?-- можетъ быть, въ качествѣ dame de compagnie при какой-нибудь чахоточной милліонершѣ и удастся попасть.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! Какая тамъ dame de compagnie! Вы меня больше не обманете. Вижу васъ насквозь, знатная иностранка въ лиловомъ бархатѣ! Потому что о чувствѣ долга -- было отъ души. И на счетъ русскихъ авторовъ недурно. А объ Антоніи -- такъ ужъ и совсѣмъ хорошо. Да -- что вы смущаетесь? Аспазія подъ монашескимъ капюшономъ гораздо интереснѣе, чѣмъ среди кордебалета, въ розовомъ трико и въ пышной звѣздѣ газовыхъ юпокъ... А двуногій слонъ есть уже на примѣтѣ или еще пасется въ джунгляхъ своихъ?
   -- Ну, Антонъ Валерьяновичъ, вы мою шутку такъ повернули, что я уже и раскаиваюсь, зачѣмъ начала.
   -- Шутку? Разсказывайте кому-нибудь другому. Вы у насъ дѣвица весьма замѣчательная и дано вамъ способностей очень много, но чего вы совсѣмъ не умѣете, такъ это именно -- шутить. Вы можете быть острою, но юмора въ васъ нѣтъ ни капли. Это, для вашего стиля, пожалуй, хорошо. Юморъ мягчитъ характеръ и дробитъ цѣльность натуры. Онъ,-- всегда, изгибъ,-- мягкая, кривая линія, покладистая улыбка, добродушная красивость, проселокъ человѣчества, окруженный развлекающими ландшафтиками, изъ-за которыхъ человѣкъ забываетъ смотрѣть себѣ подъ ноги, ну, и иной разъ спотыкается. А вы, какъ кристаллы и готическая стрѣлка, сформированы изъ стройности прямыхъ. Кристаллы и готика иногда хохочутъ, но никогда не улыбаются. Вѣдь, правда? Рельсы тоже. Въ васъ отъ всего этого есть таки нѣчто. Это хорошо! Мнѣ нравится. Хорошо.
   Сестру Антона, одиннадцатилѣтнюю Соню Арсеньеву, гимназистку младшаго класса, надо было усиленно готовить къ наступающимъ экзаменамъ. По рекомендаціи Лбовыхъ, Валерьянъ Никитичъ пригласилъ учительницей къ дочери Анимаиду Чернь-Озерову. Теперь она ежедневно бывала у Арсеньевыхъ и проводила часа по два, по три въ ихъ мрачной и странной квартирѣ. Валерьянъ Никитичъ нанялъ эти красивые и грустные покои еще въ шестидесятыхъ годахъ, при жизни покойной жены, послѣ того, какъ ея веселыя похожденія въ Парижѣ заставили его обратить въ деньги знаменитый арсеньевскій дворецъ въ Кудринѣ, при Елизаветѣ строенный, Растрелліемъ планированный. Комнатъ было множество -- просторныхъ, высокихъ, внушительно загроможденныхъ оригинальною мебелью старыхъ мастеровъ, уставленныхъ и увѣшанныхъ рѣдкими и дорогими вещами, съ преданіями за двѣсти, за триста лѣтъ давности; со стѣнъ смотрѣли фамильные портреты, сверкали на драгоцѣнныхъ персидскихъ коврахъ историческія сабли и ятаганы, ларцы и кубки. И, все-таки,-- почти двадцать лѣтъ жили Арсеньевы въ этихъ стѣнахъ, а квартиры не обжили, нигдѣ въ комнатахъ не чувствовалось уюта, были онѣ какіе то пустыя и непривѣтныя.
   -- Неправда.ли,-- спрашивалъ Анимаиду Антонъ,-- наша квартира имѣетъ такой видъ, будто мы приготовились необыкновенно парадно встрѣтить кого то -- важнаго, великаго, предъ кѣмъ мы -- пепелъ и дымъ? Ну, вродѣ -- хоть бы -- какъ великолѣпный князь Тавриды принималъ у себя премудрую Фелиду. Мы ждемъ, а онъ, таинственный то, ожидаемый, взялъ, да надулъ насъ и не пріѣхалъ. И не пріѣдетъ... Давно пора кончить потускнѣвшій, обманутый праздникъ, одѣть мебель въ чахлы и отдать на людскую сласти, вино и фрукты. Всѣ кареты -- мимо да мимо оконъ, и ни одна, къ подъѣзду. Не пріѣдетъ. Ни къ. кому изъ насъ не пріѣдетъ онъ...
   -- А кого именно вы ждете, Антонъ Валерьяновичъ?
   -- Да, того же, кого всѣ люди ждутъ: Принца Счастье...
   -- "На свѣтѣ счастья нѣтъ, а есть покой и воля!" -- напомнила Анимаида.
   Губы Антона дрогнули непріятною усмѣшкою.
   -- Вотъ двѣ силы, которыя никогда не живали подъ этимъ потолкомъ,-- произнесъ онъ съ грустною задумчивостью. Мы, Арсеньевы,-- живое отрицаніе покоя и воли. Рабы и пренепріятные, суетливые рабы.
   Анимаида удивилась.
   -- Насколько я знакома съ исторіей вашего рода, наоборотъ, большинство Арсеньевыхъ страдали, скорѣе, буйствомъ воли -- распущенностью и преувеличеннымъ развитіемъ инстинкта свободы. Вы пятьсотъ лѣтъ бунтовщики, ваша кровь въ русской исторіи со страницы на страницу красною струйкой льется...
   Антонъ качнулъ головою, отрицая.
   -- Это оптическій обманъ. Будемъ точны: мы никогда не умѣли мириться съ дѣйствительностью и жить въ условіяхъ, которыя она диктовала. Это -- конечно, бунтъ, но не надо смѣшивать: не исканіе свободы и не любовь къ свободѣ.
   Анимаида подумала и согласилась. Онъ продолжалъ -- Въ насъ кипитъ какая то безтолковая энергія, которая, за совершенною неприкладностью своею, весьма блестяще совершаетъ разные внѣшніе фокусы, никому ненужные по существу. Наивные человѣки видятъ техническую трудность ихъ и удивляются: эка сила! Но, въ самомъ то дѣлѣ, не сила, но безсиліе,-- выдумки безъ цѣли, трата силъ въ пространство,-- все пробные шары и никогда нѣтъ настоящаго. Въ концѣ концовъ безвыходная энергія обращается на насъ самихъ, чтобы грызть насъ несноснѣйшею гамлетовщиною и отравлять жизнь нашу ненавистью къ самимъ себѣ. Мы живемъ въ вѣчныхъ бунтахъ противъ самихъ себя, и вѣчно разбиты сами собою, и вѣчно возвращаемся въ плѣнъ сами къ себѣ. Неудачный бунтъ -- рабское дѣло, Анимаида Васильевна.
   Анимаида опять подумала и сказала:
   -- Да, бунтъ позволительно пережить только въ побѣдѣ,-- побѣжденнымъ слѣдуетъ умирать.
   -- Вы говорите совершенно, какъ юный братъ мой Борисъ, хотя у васъ это -- мысль, а у него-чувство... Не знаю, удастся ли ему перековать себя изъ Гамлетовъ въ бойцы, но, вообще то, мы, вопреки нашей исторической репутаціи, не глубокая порода. Какъ свободные люди, никуда не годимся, потому что внутреннее рабство наше сильнѣе насъ и всегда держитъ насъ на цѣпи, пренасмѣшливо подергивая за нее всякій разъ, что мы, какъ говорится, занесемся и возмечтаемъ. А, какъ рабамъ, намъ тоже грошъ цѣна, потому что природа, навязавъ намъ рабскіе характеры, отказала въ рабскихъ талантахъ -- не дала рабскихъ безразличіи, уживчивости, приспособляемости,-- и рабствуемъ мы тревожно и гнѣвно, въ негодованіяхъ и самопрезрѣніи, со скрежетомъ зубовнымъ, всегда готовые на бунтъ и всегда безсильные одержать побѣду. Schiavi ma ognor frementi!
   Дѣйствительно, Счастьемъ не пахло въ домѣ Арсеньевыхъ, и чувствовалось въ немъ Анимаидѣ тяжело и душно, хотя и старикъ Валерьянъ Никитичъ и Антонъ были къ ней отмѣнно внимательны и утонченно любезны; хотя подростокъ Борисъ,-- живой, пылкій, сверкающій своимъ природнымъ и вычитаннымъ умомъ, весь -- только что пробужденная, юношеская мысль, созрѣвающая, въ трепетахъ темперамента, къ скорому дѣйствію,-- быстро призналъ въ ней свою единомышленницу и сталъ съ нею на дружескую ногу; хотя толстая, шарообразная, бѣлолицая, черноглазая дѣвочка Соня -- глупая, кроткая, теплая, жалкая -- сразу привязалась къ юной учительницѣ всею страстною прилипчивостью одинокой, безматерной, растущей, ласки не зная, сироты. Но даже и въ ней,-- малюткѣ этой мягкой и, не обижаясь, обиженной,-- таинственно сквозилъ жребій обреченности, даже изъ полуживотныхъ глазъ этого недоразвитаго, трогательнаго ребенка мерцалъ уже, гаснущею звѣздою, дикій, кошмарный духъ нравственнаго вырожденія, которымъ опредѣлялся разобщенный, угрюмый, въ недоговоренностяхъ замкнутый, бытъ разложившейся, врозь ползущей, семьи.
   -- У насъ,-- говорилъ Антонъ,-- каждый сознаетъ себя "послѣднимъ въ родѣ", а потому и влачитъ соотвѣтственное существованіе: не столько живетъ, сколь медленно умираетъ въ свое удовольствіе, этакимъ гибнущимъ микрокосмомъ.-- отдѣльно, обособленно, крѣпко и плотно отгородившись отъ сосѣда и самъ къ нему за перегородку не заглядывая. Собственно говоря, мы -- маленькій, но весьма выразительный примѣръ того, какъ жило бы человѣческое общество, еслибы ему стало навѣрное извѣстно, что до свѣтопреставленія осталось всего лѣтъ пятьдесятъ или шестьдесятъ.
   Въ другой разъ онъ спрашивалъ Анимаиду:
   -- Вамъ -- какъ у насъ? Жалко, противно или страшно?
   -- Вотъ категоріи!-- удивилась Анимаида.
   -- Сколько ни видалъ я чужихъ людей въ нашемъ домѣ, всѣхъ -- только подъ тремя этими впечатлѣніями и, конечно, въ ихъ комбинаціяхъ. И самъ привыкъ составлять характеристики людей, глядя по тому, какое впечатлѣніе въ нихъ замѣчаю. Вотъ, напримѣръ, Юленька. Начала со страха, кончила жалостью и да сихъ поръ качается между "жалко" и "страшно", но больше "жалко". Развѣ это не опредѣляетъ ея?
   -- Нѣтъ, вамъ слѣдуетъ расширить рубрики. Юленька въ васъ какого то бога видитъ.
   -- Одно другому не мѣшаетъ. Развѣ вы думаете, боговъ не жалѣютъ? Очень жалѣютъ -- и хорошо дѣлаютъ. Достойны жалости боги, на плачевныхъ роляхъ живутъ, трагикомическими отвѣтственностями обременены, и положеніе ихъ весьма часто оказывается глупое.
   -- Вы, значитъ, все-таки, себя къ нимъ причислять снисходительно разрѣшаете?-- не безъ ироніи улыбнулась на эту фразу его Анимаида.
   Антонъ возразилъ -- даже какъ бы съ удивленіемъ:
   -- А я здѣсь при чемъ? Боги не сами себя дѣлаютъ, ихъ выдумываютъ тѣ, кому они нужны. Лежалъ камень на дорогѣ и не воображалъ, что онъ богъ. Споткнулся негръ о камень, рѣшилъ, что въ камнѣ -- духъ нѣкій, помѣстилъ камень въ божницу фетишей,-- сталъ камень богомъ... Такъ и съ людьми.
   Какъ всякая дѣвушка, работающая по чужимъ домамъ, тѣмъ болѣе на такомъ интимномъ, внутрь семьи глядящемъ, дѣлѣ, какъ образованіе дѣтей,-- значитъ, постоянная собесѣдница, повѣренная, сочувственница, утѣшительница матерей, бабушекъ, тетокъ, мачехъ, воспитательницъ,-- Анимаида и не могла быть, и съ первыхъ сознательныхъ дней своихъ не была дѣвицею prude'кою, моральною недотрогою, тою анекдотическою невинностью, которая, по французской пословицѣ, краснѣетъ при видѣ жаренаго каплуна. Приходилось ей слыхать откровенныя исповѣди о болѣзняхъ, задержавшихъ у той или другой ученицы развитіе характера, либо ростъ умственныхъ способностей, горькіе разсказы объ оперативныхъ родахъ, исказившихъ черепъ и измявшихъ мозги ребенка, о тайныхъ порокахъ, о пьяной либо эпилептической наслѣдственности, мучительныя покаянія о зачатіяхъ во хмелю, рыдающіе шопоты о дикихъ, семейныхъ буряхъ, когда безумные родители швырялись дѣтьми, какъ полѣньями. Цѣломудренная тѣломъ, гордая превосходствомъ надъ его запросами холодной мысли своей, всегда занятой и работающей, какъ машина, Анимаида, теоретически, знала о тайнахъ пола, конечно, не меньше, чѣмъ, хотя бы, мать ея, старая практикующая акушерка, и смутить ея голову -- свѣтлый, спокойный умъ дѣвственной Діаны -- грубымъ физіологическимъ откровеніемъ было мудрено. Но инстинктъ говорилъ ей, что нравственное удушье, которое такъ тоскливо испытываетъ она въ арсеньевскомъ домѣ,-- именно этого происхожденія, что оно -- флюидъ полового безумія, разлитаго, какъ электричество выжидающей грозы, въ жуткой атмосферѣ, идущаго къ концу своему, рода.
   Когда Анимаида, вмѣстѣ съ Юленькой Лбовой, впервые была у Арсеньевыхъ, Антонъ объяснялъ имъ фамильные портреты и, водя отъ одного къ другому, говорилъ монотонно, насмѣшливою скороговоркою, подражая манерѣ музейныхъ гидовъ:
   -- Портреты до XVI вѣка неинтересны и недостовѣрны уже потому, что писаны въ концѣ XVIII вѣка, кистью собственныхъ нашихъ крѣпостныхъ художниковъ, безъ всякихъ историческихъ и археологическихъ знаній, по вдохновенію, которое оплачивалось либо червонцемъ и стаканомъ водки изъ господскихъ рукъ, либо плетьми въ конюшнѣ. Но вотъ подлинная старина. Обратите вниманіе на этого смуглого бородача въ кафтырѣ и манатейкѣ. Писанъ на доскѣ. Археологи съ ума сходятъ по этой, собственно говоря, мазнѣ, писанной монахомъ-самоучкою, по воображенію и, конечно, полутора вѣками позже, чѣмъ почтенный бородачъ жилъ подъ луною. Очень вѣроятно, что когда нибудь этотъ портретъ станетъ иконою. Никита Арсеньевъ, такъ называемый Старый. Нашъ собственный святой, хотя вы не найдете его въ святцахъ. Подвижникъ былъ замѣчательный, Нилу Сорскому сотрудникъ и другъ. Покоится въ Червоточинскомъ Спасовомъ Лѣвобережномъ монастырѣ, имъ основанномъ,-- хотя подъ спудомъ. но въ великомъ народномъ уваженіи и въ твердомъ ожиданіи, что рано или поздно "явится" и сотворитъ исцѣленія и чудеса. Въ Румянцевскомъ музеѣ хранится рукописное житіе сего Никиты, читать его вамъ, Анимаида Васильевна, не рекомендую, потому что бѣсы искушали Никиту, по иночествѣ его, ровно сорокъ лѣтъ, а бѣсы, какъ вы, вѣроятно, слыхали, народъ фривольный, съ цензурою не считаются, и похожденія ихъ компонуются не для дѣвичьихъ очей и ушей. Въ монахи же постригся Никита послѣ того, что влюбилась въ него свояченица, старшаго брата Анѳима жена, полонянка, съ Литвы вывезенная. И порубились было братья между собою, изъ-за литовской прелестницы, нечестно топорами, да во время спохватились, что чѣмъ увѣчить другъ друга, лучше ее, окаянную, въ проруби утопить...
   -- Борисъ Анѳимовичъ, воевода передняго полка, герой войны Ливонской. Курбскій, въ перепискѣ съ Грознымъ, поминаетъ его въ числѣ царскихъ бѣсоугодныхъ совѣтниковъ и участниковъ дѣлъ афротидскихъ... Скончался въ желѣзной клѣткѣ, на кострѣ испеченъ для ради крамолъ и волшебства его, а животы взяты на государя.
   -- Анѳимъ Борисовичъ... прелестная фигуру! Царя Бориса надулъ, всѣмъ самозванцамъ служилъ, Василія Шуйскаго обманулъ. Владиславу присягнулъ, съ Сигизмундомъ переписывался, а при Михаилѣ Ѳедоровичѣ въ боярской думѣ сидѣлъ и разбойнымъ приказомъ правилъ... Скончался во схимѣ. Тамъ же въ Червоточинскомъ монастырѣ лежитъ. Ну, этому въ святыхъ не быть. Когда хоронили,-- есть преданіе,-- земля возставала и могила провалилась, не желая принять праха его.
   -- Никита Анѳимовичъ... судимъ былъ при Тишайшемъ царѣ патріаршимъ судомъ за то, что отрекся соблюдать посты, среду и пятницу, а челъ записи чернокнижныя, а образа на лучину покололъ, а бороду обрилъ и дворню одѣлъ въ польское платье. И отъ того суда бѣжалъ онъ, Никита, за рубежъ, къ польскому королю, но былъ пойманъ за Вязьмою, не достигнувъ Смоленска, въ желѣзахъ привезенъ на Москву, опущенъ въ земельную тюрьму безъ оконъ, и, потосковавъ мало, такъ подъ землею въ желѣзахъ и умеръ. Оставилъ по себѣ памфлетъ въ стихахъ, въ которомъ жалуется, что люди на Руси поля сѣютъ рожью, а живутъ ложью...
   -- Опять кафтырь и манатейка: Никита Средній, инока Капитона покровитель, содѣтель и дружокъ. Боярства отвергся и ангельскій санъ воспріялъ. Возлюбилъ странствіе и проповѣдь красныя смерти. Тысячи людей къ ней, по человѣколюбію своему, подвигъ и, дойдя Авраамлихъ лѣтъ, въ Питиримово гоненіе, самъ, съ двумя стами вѣрныхъ, въ смоляномъ срубѣ заключась, себѣ и имъ во спасеніе, сожегся...
   -- Петръ Никитичъ Арсеньевъ Ботяга, стольникъ царя Ѳеодора Алексѣевича. Бывъ въ государевомъ посольствѣ, влюбился въ дочь нѣкотораго турецкаго кадія и столь ею распалился, что, оставя царскую службу, семью и отечество, бѣжалъ въ Константинополь, передался султану, принялъ Исламъ, но насладиться супружескою жизнью не успѣлъ: бѣжавшій вмѣстѣ съ нимъ холопъ отравилъ его, по наущенію старшей родни изъ Россіи.
   -- Борисъ, меньшой братъ его, отъ разныхъ матерей,-- Петра Великаго птенецъ, мореплаватель, рудоискатель, дипломатъ, французскій щеголь и галанъ великій. Женился -- сколько разъ влюблялся, и разводился,-- сколько разъ разлюблялъ. Умеръ чуть ли не пятиженцемъ, въ Обдорскѣ, куда, послѣ Меньшикова, упрятали его Долгорукіе,-- на семидесятомъ году отъ рожденія, но, все же и опять таки, женихомъ какой то туземной дикарской княжны...
   -- Никита Борисовичъ, по прозванію Малый,-- послѣдній изъ Арсеньевыхъ, ходившій по старой вѣрѣ. Шестьдесятъ лѣтъ ждалъ свѣтопреставленія и основалъ секту, отметавшую бракъ, семью, родство, государство,-- проповѣдовалъ посестріе и былъ въ ученіи своемъ послѣдователенъ настолько, что избралъ себѣ въ духовныя сестры родную дочь.
   -- Борисъ Борисовичъ, генералъ-аншефъ Анны и Елизаветы. Великолѣпно билъ турокъ, шведовъ и прусаковъ. Нашъ фамильный Валленштейнъ и, пожалуй, даже докторъ Фаустъ: астрологъ и алхимикъ. Оставилъ пространный трактатъ о превращеніи металловъ и искренно вѣровалъ, что находится въ сожительствѣ съ бѣсомъ женскаго пола. Ради этого удивительнаго существа, которое, собственно говоря, было еврейкою изъ Вильны, заперъ въ монастырь законную супругу, изъ княжескаго рода Бермятовыхъ. Умирая, вылъ, что идетъ въ адъ, и видѣлъ, какъ черти съ крюками и вилами стерегли его душу въ дверяхъ и окнахъ.
   -- Сыновья его... Эти два портрета стоитъ разсмотрѣть. потому что одинъ -- работа Левицкаго, другой -- Лампи. Андрей,-- смотрите, какое правильное строгое лицо, не отъ міра сего,-- аскетъ, мыслитель, вѣроятно, розенкрейцеръ. Убитъ или пропалъ безъ вѣсти, холостой и офицеромъ невысокаго ранга, въ Мореѣ, въ злополучную орловскую экспедицію. Въ фамиліи нашей даже до тридцатыхъ годовъ держалась легенда, что Андрей гдѣ то живъ и вотъ-вотъ явится... А вотъ этотъ голубоглазый -- Валерьянъ Борисовичъ... экій красавецъ то! Огнемъ жжетъ, любовь и смерть изъ него дышатъ!.. Дипломатъ, дуэлистъ, эпикуреецъ, другъ Дидро и Вольтера, Донъ Жуанъ, предъ которымъ таяло сердце самой премудрой Фелицы. Ждали, что будетъ въ "случаѣ", но, когда однажды на куртагѣ сихъ дѣлъ мастерица, Мавра Никитишна Перекусихина сдѣлала ему соотвѣтственные намеки, прекрасный фатъ спокойно заявилъ, что онъ, во-первыхъ, не охотникъ до нѣмокъ, во-вторыхъ, пріятель съ Гришею Орловымъ, а поставилъ себѣ за правило -- у пріятелей "женщинъ" никогда не отбивать. Велѣно было -- ѣхать въ калужскія помѣстья и пребывать въ оныхъ безвыѣздно, что сей петиметръ тамъ выдѣлывалъ, въ помѣстьяхъ этихъ, какъ дурачился и чудесилъ, не описать въ трехъ романахъ. А умеръ, незадолго до "француза", отъ удара -- въ крестьянской избѣ, на хлыстовскомъ радѣніи!
   -- Евдокія Борисовна и Анна Борисовна, ихъ сестры. Евдокія -- въ младшаго брата., красавица изъ красавицъ, въ юности -- Venus Moscovite, въ старости -- "Пиковая Дама". Этимъ, полагаю, все сказано: остальное ищите у Пушкина. Анна -- esprit fort, Дашковой соперница, Екатерины то интимный другъ, то ядовитый врагъ. Какъ видите, нехороша собою, на цыганку похожа, личико въ кулачокъ, лобатое, смуглое, одни глаза подъ дерзкими бровями прекрасны и заманчивую тайну сулятъ. Тѣмъ не менѣе, къ тридцати годамъ, отъ одного мужа вдова, отъ другого разводка, третій, французскій маркизъ или парикмахеръ, а, можетъ быть, и маркизъ, и парикмахеръ, дважды стрѣлялъ въ нее, по ревности, изъ ружья и, наконецъ, догадавшись, застрѣлился самъ. 11 марта 1801 года, когда все было кончено, Паленъ, прежде всего, къ этой Аннѣ послалъ нарочнаго курьера, и она иллюминовала свой дворецъ, за каковую безтактность и была выпровожена за границу на всю остальную жизнь.. Вилла подъ Флоренціей, вилла въ Римѣ, шато въ Парижѣ... Умерла католичкою. Записки ея считаются однимъ изъ лучшихъ источниковъ для исторіи двора въ Екатерининскую и Павлову эпоху.
   -- Валерьянъ Валерьяновичъ, прадѣдъ нашъ... Храбрый суворовскій офицеръ, въ Отечественную войну заслуженный генералъ, соперникъ Барклая де Толли, нѣкоторое время кандидатъ въ главнокомандующіе... Потомъ -- деревенскій магнатъ, гроза семьи, крестьянъ и сосѣдей, дикій охотникъ, собачей, насильникъ и крѣпостникъ... Однажды -- въ лѣсу -- его настигъ и зарубилъ топоромъ крестьянинъ, у котораго онъ отнялъ невѣсту для своего гарема... Оригиналъ портрета -- въ Петербургѣ, въ Зимнемъ дворцѣ, Доу работа. Это -- русская копія, но -- правда -- все-таки, хорошъ тигръ подъ плюмажемъ? Когда непріятельскіе города бралъ, на три дня дарилъ ихъ солдатамъ.
   -- Меньшой братъ его, Антонъ Валерьяновичъ, мой тезка... Рекомендую вашему вниманію. Самая романическая фигура нашей фамильной были. Видите? Не лицо, а ликъ,-- весь духовный... Кипренскимъ писанъ. Жаль: здѣсь нуженъ былъ бы Боровиковскій. Не любилъ, чтобы его звали Антономъ и писался Антоніемъ. Всмотритесь: братъ Боря на него похожъ. Профиль Антонія Падуанскаго, а глаза.-- правда, брата Бори глаза?-- прозрѣваютъ голубую твердь до седьмого неба,-- "и серафимовъ тьмы кипятъ въ сверкающей пучинѣ!"... Помните балладу Пушкина:
   
   Жилъ на свѣтѣ рыцарь бѣдный,
   Молчаливый и простой...
   
   Говорятъ, на него написана, вотъ на этого Антонія. Потому что онъ, въ самомъ дѣлѣ, всю жизнь свою обратилъ въ культъ Мадонны. Его дворецъ былъ -- какъ храмъ, обвѣшанный и уставленный либо оригиналами, либо повтореніями, либо драгоцѣнными копіями любимыхъ его Мадоннъ, собранными со всего міра. Поклонялся Джіотто, Чимабуэ, Мантенья, изучалъ византійцевъ, мозаики, префаэлитовъ -- задолго до того, какъ открылаихъ европейская мода, а Рафаэля не любилъ и звалъ клеветникомъ. Тоже католикомъ умеръ, въ Римѣ, отъ чахотки, окруженный монахами черными, бѣлыми, сѣрыми, коричневыми. Но, въ послѣдній часъ свой, принесъ духовнику покаяніе въ такихъ страшныхъ кощунствахъ, что честный Францисканецъ, въ ужасѣ отступивъ, на смертномъ одрѣ предалъ его заклятію. И легъ прахъ его, какъ отлученнаго еретика, не въ Santa Maria Maggiore, гдѣ приготовилъ было онъ себѣ склепъ, но на протестантскомъ кладбищѣ. Но я въ спасеніи прадѣда Антонія не отчаиваюсь, потому что вѣрю Пушкину:
   
   Но Пречистая сердечно
   Заступилась за него
   И впустила въ царство вѣчно
   Паладина своего.
   
   Что Антоній не былъ женатъ,-- полагаю, само собою разумѣется. Да... глаза Бориса: застылое пламя экстаза и порывъ въ недосягаемое. Борису сейчасъ шестнадцать лѣтъ, и онъ влюбленъ въ революцію, что?... Вы думаете: это -- ближе Мадонны? О, нѣтъ, Анимаида Васильевна! о, нѣтъ!
   -- Эти не любопытны... Тройные подбородки и большіе кадыки. Рядъ благополучныхъ гастрономовъ и рогоносцевъ, величавыхъ, подбашмачные супруги, московскіе сенаторы, жены которыхъ разсыпали арсеньевскіе милліоны въ тысячи и потихоньку и полегоньку размѣняли насъ въ захудалый родъ. Впрочемъ... позвольте,-- вотъ: Борисъ Герасимовичъ Броневскій, той Анны-католички сынъ отъ перваго брака, сановникъ, сотрудникъ Сперанскаго по изданію Свода Законовъ, большая логическая голова и философъ,-- отказался отъ графскаго титула. Былъ закоснѣлый холостякъ и чуждался женщинъ. Въ домашнемъ же интимномъ кругу, среди приживальщиковъ, любилъ одѣваться въ женское платье и играть въ "монахиню, похищаемую изъ монастыря".
   -- Его сводный братъ маркизъ Александръ Фердинапдовичъ Де-Ла-Туръ-Бланъ. Кто то изъ учениковъ Брюлова писалъ, и самъ Карлъ Павловичъ соблаговолилъ слегка кистью тронуть. Министръ-резидентъ при важнѣйшихъ европейскихъ дворахъ, острякъ, игрокъ, за карточнымъ столомъ накликавшій на Россію грозную войну, морганатическій супругъ нѣкоторой германской принцессы и одинъ изъ первыхъ русскихъ спиритовъ. Умеръ жертвою этикета: подавился костью на парадномъ обѣдѣ въ Зимнемъ дворцѣ и предпочелъ, чтобы она коломъ стояла поперекъ горла, чѣмъ ее выкашлять и выплюнуть. Три дня спустя, онъ былъ покойникъ. Узнавъ причину, Николай Павловичъ произнести соизволилъ:-- жилъ умникомъ, а умеръ, какъ дуракъ.
   -- Князь Владимиръ Сергѣевичъ Гжатскій, внукъ Евдокіи, "Пиковой Дамы", юноша-декабристъ. Во глубинѣ сибирскихъ рудъ оставался недолго: переведенъ на Кавказъ и умеръ отъ лихорадки... Плохой поэтъ и большая душа.
   -- Его родная сестра Агриппина, графиня фонъ Кунцендорфъ, несчастная жена могущественнаго и противнѣйшаго карьериста, нѣжнѣйшій другъ своего брата. Поэтическое существо. Нѣжная чайная роза. Пушкинъ, Вяземскій, Веневитиновъ, Хомяковъ писали ей стихи. Вела замѣчательный дневникъ. Слыла въ Петербургѣ Коринною за то, что сочиняла, и Анжеликою Кауфманъ за то, г, что писала красками. Эта акварель -- авто-портретъ. Вѣдь, не дурно? Извѣстіе о смерти Владимира лишило ее разсудка. Пережила, его на три года, не выходя изъ глубокой, почти безмолвной меланхоліи, подъ неусыпнымъ надзоромъ домашнихъ и врачей. Въ первый же разъ, что за нею не услѣдили, выбросилась изъ окна и, двое сутокъ спустя, умерла, не вымолвивъ ни слова...
   -- Этотъ красавецъ, грустный и смѣлый, съ глазами раненаго сокола,-- ея сынъ, по фамиліи тоже графъ Кунцендорфъ, но отецъ чуждался его... Находилъ -- и, какъ можете замѣтить не несправедливо, что онъ слишкомъ похожъ на дядю своего, Владимира Гжатскаго, и родился въ черезчуръ прозрачной близости къ путешествію Агриппины на Кавказъ. Этого я уже зналъ, онъ недавно умеръ. Вы о немъ, конечно, слыхали,-- вѣроятно, даже играли какія нибудь пьесы его сочиненія. Жаль, что былъ богатый баринъ, а то самъ Глинка, пророчилъ ему, что будетъ великій музыкантъ. Размѣнялся въ диллетанта и оставилъ талантъ свой на придворныхъ и великосвѣтскихъ petites soirées. Послѣдній изъ насъ царедворецъ. Всемірный путешественникъ, охотникъ на тигровъ и опіофагъ. Душа широко скитальческая. Я его люблю. Я отъ него прелюбопытныя слова слышалъ... Находилъ, напримѣръ, что -- si le bon Dieu existait, il faudrait l'assassiner et prendre un autre qui soit plus constitutionnel. Писанъ Зарянкою и, конечно, зализанъ подъ бархатъ.
   -- Еще отступленіе въ боковую линію: двоюродный дѣдушка, единственный сынокъ прабабушки Ольги Валерьяновны, съ армейскимъ офицеромъ сбѣжавшей и за то отъ родителей своихъ проклятой,-- ея портрета вы здѣсь не найдете, конечно: истреблены. Его называть, надѣюсь, не надо. Великій поэтъ и дрянной человѣкъ. Вдохновенный мыслитель и пошлѣйшій барченокъ. Геній у письменнаго стола и негодяй въ будуарахъ. Самые святые и задушевные стихи въ русской литературѣ принадлежатъ ему. Самые непристойные стихи въ русской литературѣ принадлежатъ ему. Въ одинъ глупый день его застрѣлилъ на дуэли ничтожный, ограниченный человѣкъ, вчужѣ возмущенный гадостями, которыя онъ, въ пьяной компаніи, разсказывалъ о хорошей и свѣтлой дѣвушкѣ, своей невѣстѣ. Но послѣ смерти поэта нашли въ его божницѣ, вмѣсто иконы, портретъ этой оклеветанной дѣвушки, обдѣланный въ золотую ризу:аме, sanctissima, coelum et terra laudabunt gloriam tuam!.. И на могилѣ его одни злорадствовали: собакою жилъ -- собакою и умеръ! А другіе рыдали, что. безъ него, потускла и онѣмѣла природа, осиротѣла и обнищала русская душа...
   -- Дѣдушка Никита Валерьяновичъ, родителя моего отецъ. Портретъ нисанъ крѣпостнымъ талантомъ и, по моему, очень хорошъ -- именно тѣмъ, что очень скверенъ: такая типическая туша въ венгеркѣ, такъ выразительно подчеркнутая робостью рабской кисти, дрожащей въ рукѣ. Деревенскій Арсеньевъ. По расшатаннымъ дѣламъ, вышелъ изъ кавалергардовъ въ отставку рано, малымъ чиномъ, и одичалъ въ глухой провинціи среди крѣпостныхъ душъ, которыхъ за нимъ считалось, хотя онъ уже захудалый Арсеньевъ,-- заложенныхъ и перезаложенныхъ -- но, все-таки, много свыше тысячи, пожалуй, даже близко двухъ. Грозный помѣщикъ и недурной хозяинъ, истинный поэтъ деревни, хотя не написалъ ни единой строки, любитель псовъ, рысистыхъ лошадей, домашнихъ наливокъ,-- о чемъ выразительно говоритъ красный цвѣтъ лица,-- и красивыхъ сосѣдокъ, на что намекаютъ побѣдительно выпученные глаза, лихой усъ надъ толстой губой и нетерпѣливыя, конскія ноздри. На старости лѣтъ, во вдовствѣ и имѣя взрослыхъ дѣтей, изумилъ окрестное дворянство, влюбившись безпамятно въ крѣпостную свою, красавицу-дѣвочку по четырнадцатомъ году. Поддался новой страсти буйно, какъ зельемъ опоенный, и попалъ подъ башмакъ. Ждалъ только церковнаго совершеннолѣтія Маринки своей, чтобы повѣнчаться съ нею. Но, въ одинъ печальный день, убѣдился, что Маринка пренагло его обманываетъ съ нѣкоторымъ курчавымъ землемѣромъ. Тогда дѣдъ,-- не забудьте, что дѣло было уже почти наканунѣ 19 февраля,-- отвелъ Маринку за косу на псарню и подарилъ въ наложницы своимъ псарямъ, а самъ -- въ два дня посѣдѣвъ, какъ лунь,-- на завтра., на волчей облавѣ, будто бы, нечаянно, всадилъ себѣ въ лѣвый бокъ жеребьевый зарядъ...
   Здѣсь мои обязанности чичероне кончаются, потому что родителя моего, Валерьяна Никитича, вы сами знаете, а изъ дядей и тетокъ сколько нибудь замѣчателенъ единственно развѣ дядя Антонъ... этотъ -- на фотографіи -- съ сумасшедшими глазами. Изобрѣтатель perpetuum mobile и горчайшій пьяница, за что другіе братья и сестры держали его на положеніи полу-узника въ подмосковной. Когда напивался, воображалъ себя богомъ, отлично читалъ оду Державина и непремѣнно желалъ летѣть. Однажды совсѣмъ было уговорилъ сдѣлать ему компанію въ воздушномъ путешествіи меня, семилѣтняго,-- хорошо, что во время поймали насъ, когда мы вдвоемъ -- богъ и я -- втихомолку лѣзли по лѣстницѣ на чердакъ. Въ концѣ концовъ, дядя Антонъ божественное желаніе свое осуществилъ таки, потому что нашли его у паперти церковной, свалившимся съ колокольни, и вмѣсто головы была кровавая лепешка...

* * *

   Антонъ показалъ невѣстѣ и Анимаидѣ мужчинъ своего рода, но замолчалъ или только самыми краткими характеристиками обозначилъ женщинъ, на которыхъ они женились, отъ которыхъ они родились. Анимаида замѣтила ему. Онъ отвѣчалъ неохотно и съ притворною разсѣянностью:
   -- Да -- видите ли... я плохо ихъ знаю. Въ большинствѣ, ничѣмъ замѣчательнымъ не отличались. Даже и на физическій типъ нашъ не слишкомъ вліяли. Впрочемъ, у родителя моего, Валерьяна Никитича -- голубые глаза и мягкій круглый носъ, отъ бабушки, Елены Кирилловны, урожденной княжны Заростовской. Я тоже, говорятъ, на мать похожъ. Такихъ, чтобы сыграли большую роль въ исторической эволюціи рода, не было. Женщина на Руси такъ недавно пріобрѣла личность и исторію... Большинство -- какъ можете замѣтитъ -- красавицы. Все -- родовитыя, столбовыя. Mésalliances'омъ почти не было: хоть бѣдненькихъ брали, да дворянокъ, и все старались -- не по выслугѣ, но по грамотѣ, изъ-за царя Петра. Общее правило: всѣ либо были очень несчастны въ бракѣ, либо мужей своихъ дѣлали несчастными. Если разсказывать вамъ семейные романы, то на это надо употребить не день, но годъ. Многія изъ этихъ дамъ только тогда и жизнь то, и самихъ себя узнавали, когда хоронили мужей, разводились съ мужьями, либо просто бѣжали отъ мужей. Опять общее правило: черезъ женщинъ, входившихъ въ родъ, Арсеньевы никогда не богатѣли, но разорились они, опустились и захудали, главнымъ образомъ, по милости женъ. Любопытнѣйшая въ ряду ихъ -- покойная моя родительница, Наталья Борисовна, урожденная княжна Радунская. Но тутъ уста мои смыкаетъ пятая заповѣдь.
   -- А вы ее помните?
   -- Заповѣдь?
   -- Нѣтъ, мать.
   -- Мало...
   -- Но, вѣдь, вы уже взрослый мальчикъ были, когда юна умерла?
   -- Да... Но она рѣдко домой наѣзжала, за границею жила, тамъ и умерла... Портретъ мамаши, Бонна работы, вы найдете въ большой гостинной, надъ круглымъ диваномъ. А если васъ интересуетъ ея эпопея, поднимитесь въ мезонинъ, къ больной старушкѣ нашей, Маринѣ Пантелеймоновнѣ... Это -- любимая слуга и другъ покойной мамаши. И для нея нѣтъ большаго удовольствія, какъ повѣствовать похожденія дорогой своей свѣтъ-барыни Натальи свѣтъ-Борисовны...
   И показалось Анимаидѣ, что Антонъ даже лицомъ темнѣе сталъ, и голосъ у него потускнѣлъ и приглушился, когда произносилъ онъ эти слова.
   Познакомилась потомъ Анимаида съ Мариною Пантелеймоновною -- разбитою параличемъ, старухою, безногою и неподвижною, съ страшнымъ лицомъ-маскою, похожимъ на оранжевую луну, и съ рѣчью, въ которой слышались смѣшки и шепотъ дьявола. Узнала, что чудовищная Марина Пантелеймоновна, недвижная богиня-мучительница арсеньевскаго дома,-- та самая красавица Маринка, изъ-за которой дѣдъ нынѣшнихъ молодыхъ Арсеньевыхъ, Никита Валерьяновичъ, разорвалъ себѣ сердце свинцовыми жеребьями...
   -- А что съ барыней Натальей Борисовной мы дружки были,-- это, голубка моя, точно, правду тебѣ Антонъ сказалъ,-- слышала Анимаида гнусливый насмѣшливый голосъ старухи,-- дружнѣй то ужъ и не бываетъ... Такъ тебѣ, дѣвушка, скажу: на что ужъ мы, бабы, когда влюбимся, бываемъ до мужчинъ своихъ ревнивы, а съ Натальей Борисовной бывало -- вѣришь ли? ну, вѣрь, не вѣрь, а бывало,-- полюбовниками дѣлились... Хо-хо-хо-хо!... Странно тебѣ? То-то!... Анъ, вотъ! Богатырки мы были, не то, что вы, нынѣшнія, кричало въ насъ тѣло то, на финти-фантахъ невѣститься много времени не тратили: кто приглянулся, того и приманули... хо-хо-хо!.... Хочешь? Открой сундукъ, вынь коробочку,-- такая изкрасна желтенькая, апельсинный цвѣтъ, и пчелка золотая на сафьянѣ: увидишь серьги, изумрудъ-камень... это мнѣ французскій министръ за любовь подарилъ! Графъ Де-Морни звали, большой баринъ былъ, сказывала барыня-покойница, самому ихнему Наполеону былъ съ лѣвой, что ли, руки родной братъ... Послала меня барыня къ нему съ письмомъ въ собственныя руки, что на свиданіи быть не можетъ,-- ну, и вотъ... А слыхала ты въ Москвѣ про Хрякова, Семена Егорыча? Нынѣ первой гильдіи купецъ, милліонщикъ, и купцомъ то не любитъ, чтобы его звали, а говори -- коммерсантъ,-- думецъ первостатнѣйшій, сколькими трактирами владѣетъ, въ богоугодныхъ заведеніяхъ предсѣдатель, у генералъ-губернатора запросто принятъ, чай пьетъ, какъ свой человѣкъ, Москвою и вертитъ, и пошвыриваетъ. А еще двадцати пяти годовъ тому нѣтъ, какъ онъ стоялъ лихачемъ на пречистенской биржѣ, и только и было у него благопріобрѣтеннаго имущества, что сѣрый въ яблокахъ конь, а сани и пролетку на прокатъ отъ каретника бралъ. Но прокатилась я съ Сенею Хряковымъ однажды въ Марьину Рощу къ старушкѣ знакомой,-- была у насъ такая полезная старушка припасена на подобные случаи, если кто понравится невзначай и не въ счетъ постояннаго,-- и барынѣ рекомендовала: вы бы, Наташенька, тоже съѣздили провѣдать старицу Божію, ужъ больно у Семена Егорова сѣрый рысакъ хорошъ! Вотъ оно откуда пошли хряковскіе то капиталы да аферы, что туда арсеньевскихъ денежекъ ухнуло -- гдѣ ужъ мнѣ, дурѣ ростовской! не сосчитать! А на Москвѣ думали, что Хряковъ купца-сѣдока убилъ... Хо-хо-хо! А, впрочемъ, чортъ его знаетъ: можетъ быть, и убилъ... Таковскій былъ парень: глаза безстыжіе, бѣлые,-- не боялся ни Бога, ни чорта,-- нашего поля ягода! Но передъ барыней, бывало, какъ листъ трясется: сѣсть не смѣетъ безъ позволенія! Она глазомъ поведетъ, строгою бровью двинетъ -- а онъ уже бѣлый весь и не знаетъ, живъ или мертвъ... Стаканъ вина ему нальетъ,-- такъ, ежели изъ своей бутылки, пьетъ мужественно и еще проситъ, а если изъ другой -- ужъ онъ оттягиваетъ, оттягиваетъ, виляетъ-виляетъ, какъ бы ему не пить? Уморушка! Нарочно, бывало, дразнимъ, пугаемъ, нахохочемся обѣ съ барыней, ажъ подъ ложечкой болитъ.
   И снова падалъ, какъ желѣзныя балки съ телѣги на каменную мостовую, полоумный циническій хохотъ, и дальше гнусила старуха:
   -- А какъ попуталъ наконецъ барыню бѣсъ заразиться большою любовью, да задумала моя Натальюшка свѣтъ Борисовна религію и фамилію перемѣнить и отъ живого мужа, Валерьяна Никитича, выйти замужъ за актера французскаго, господина Альсида де Пуандоре, то -- отослала она меня изъ Парижа въ Москву съ порученьицемъ -- слушай-ка, дѣвушка!-- не малымъ.-- Сослужи, говоритъ, подружка Маринушка, своей барынѣ великую послѣднюю службу,-- закрути ты мнѣ муженька моего, да такъ закрути, чтобы онъ кругомъ виноватъ предо мною оказался, и могла бы я получить отъ него разводъ съ полными правами... Ну, я ли моей барынѣ не угожу? Долго ли мнѣ было -- эку тряпку человѣческую, какъ Валерьянъ Никитичъ,-- вокругъ пальца обернуть? Во вторникъ я пріѣхала, а въ субботу уже вмѣстѣ спать пошли... Отписала барынѣ, а она мнѣ -- въ отвѣтъ: поздравляю тебя, Маринушка, на моемъ мѣстѣ, но развода мнѣ больше не надо, потому что мой Альсидъ отъ большого своего дарованія опился абсентовою водкою и сѣлъ въ сумашедшій домъ. Ты пребудь въ Москвѣ, какъ была, а я съ однимъ аглицкимъ капитаномъ надумала ѣхать вокругъ свѣта, и отвѣтъ мнѣ ты пиши уже на Трезорскіе острова, въ Канарейкино царство, желаю въ мадерѣ купаться и мадернымъ воздухомъ дышать. Побушевала моя голубушка этакъ еще три годичка, пометалась-потрепалась по Трезорскимъ то островамъ, въ Америку ѣздила, у индѣйцевъ и араповъ кружилась... Въ одинъ день приходитъ изъ Парижа эстафетъ: скоропостижно скончалась, присылайте получить мертвое тѣло въ отечество ваше. Слухи пошли было, будто нарочно отравилась...-- Вздоръ! говорю,-- чтобы моя умница-барыня, жизнь свою насквозь любя, подобную глупость сдѣлала -- на себя руки наложила? Никогда! Мы съ нею и въ гробу то будемъ ногами дрыгать... Ну, на мое и вышло: ничего она нарочно не травилась, а -- какъ привезъ ей офицеръ одинъ, французъ забулдыжный, изъ Китая капли янтарныя, то она, вдвоемъ съ офицеромъ этимъ, и выпили пузырекъ тѣхъ капель въ шампанскомъ, раздѣлили пополамъ,-- для большаго веселья. А онѣ, янтарныя капли то,-- оказываются,-- ядъ: дѣлаются на шпанскихъ мушкахъ. Офицеру -- ничего: успѣли желудокъ промыть, выходили дурака, только калѣкою на всю жизнь остался, а моя, должно быть, ужъ очень перехватила -- двѣнадцать часовъ промучилась и въ землю пошла!..
   -- А ты мнѣ нравишься, дѣвка!-- говорила Марина Пантелеймоновна, вглядываясь въ лицо Анимаиды безбровыми, безрѣсничными и потому птичьими глазами,-- заморозила ты себя немножко, въ ледышку играешь,-- что жъ? и это хорошо! мужчинишки по такимъ тоже гибнутъ!.. А есть въ тебѣ настоящее женское сердце... охъ, есть! Женщина будешь, а не баба и женщину въ себѣ обидѣть не позволишь. Хозяйкою по жизни пройдешь, что ты зѣваешь -- Антона то бѣленькой уступаешь? Женила бы его на себѣ,-- чѣмъ не пара? Хо-хо-хо!
   Анимаида не обижалась. Она давно уже занесла старуху въ холодномъ, классифицирующемъ умѣ своемъ по рубрикѣ сумасшедшихъ,-- подлежащею, значитъ, со стороны здоровыхъ только одному чувству -- изучающему любопытству. Она спокойно объяснила Маринѣ Пантелеймоновнѣ, что замужъ она, покуда, не собирается, съ Юленькою -- хорошая подруга и очень рада, что та дѣлаетъ блестящую партію,-- Антонъ Валерьяновичъ Юленьку любитъ, а къ ней только очень вѣжливъ и почтителенъ,-- она никогда и не расчитывала на какія, либо иныя отношенія,-- да, наконецъ, онъ ей -- какъ мужчина -- совсѣмъ и не нравится.
   -- Это, душа моя, чепуха!-- рѣшительно отрѣзала старуха, что значитъ "не нравится" для умной женщины, которая должна дѣлать свою карьеру? Нравятся любовники, въ женихѣ свою выгоду соблюдай. Ты думаешь, мнѣ Валерьянъ Никитичъ очень нравился, когда я его, яко супостата, подъ нозѣ свои покоряла? Просто, блажь моя была и барынѣ угодить хотѣлось, а то, нехай ему теперь въ судѣ икается, больно не люблю подобныхъ кисляевъ. Ужь такой то былъ плакса, самогрызъ и говорунъ неудержный. По цѣлымъ ночамъ, бывало, ходитъ, халатомъ машетъ, шлепаетъ туфлями по дому да ноетъ, какъ мы съ нимъ преступны, да какъ Наталью Борисовну оскорбляемъ, да какъ бы намъ умудриться -- любовь нашу скрыть? А -- чего скрывать, когда я уже весь домъ на свои руки приняла, хозяйкою хожу, шелковыми юбками на показъ шумлю-хвастаю,-- каждый видитъ, по всей Москвѣ говоръ идетъ,-- одно мое сокровище уши законопатило, глаза зажмурило и -- я не я и лошадь не моя!-- не слышу и не вижу!..
   Загрохотали, падая, желѣзныя брусья.
   -- Тошнехонько съ нимъ было,-- скучный мужчина... книжный -- прекнижный,-- какъ вычитаетъ, такъ и сочинитъ,-- какъ сочинитъ, такъ и любитъ. Душу мою онъ изнудилъ. Ужъ и ругала то я его, и раза два била даже: ничего не беретъ! Ахъ, черти васъ ѣшь и съ благородствомъ вашимъ! Такая тоска -- хоть изъ дома бѣжать да въ трактирѣ разгуляться на низкѣ! Но, на счастье мое, Антошкѣ тогда четырнадцать годковъ исполнилось и сталъ онъ приходить въ юношескій возрастъ.-- И красавецъ же мальчишка поднялся, скажу тебѣ, дѣвушка! Куда ему теперь! Обкурился, коньякомъ себя состарилъ, за книгами цвѣтъ лица потерялъ, за бабами -- рожу износилъ, глаза, какъ у разбойника, стали... А тогда -- свѣженькій, веселенькій, умненькій, невинненькій, глазки свѣтленькіе, о божественномъ думаетъ, женщинъ стыдится, одиночкою въ комнатѣ запирается... Какъ этакого миленыша бабѣ подъ сорокъ лѣтъ пропустить? Ну, и стали мы съ нимъ по вечерамъ анекдотцы разсказывать, да картинки смотрѣть, да коньячекъ прихлебывать... хо-хо-хо!.. Ты что же, дѣвушка, на меня уставилась то такъ? Ахъ, ты, глазищи твои хрустальные! Не чорта видишь! Живой человѣкъ.
   -- Сомнѣваюсь! почти готова была бросить ей Анимаида, возмущенная и -- любопытная, но смолчала, хотя и съ розовыми ушами: она чувствовала, что старая вѣдьма даетъ ей ключъ къ Антону, и все, что до сихъ поръ казалось ей въ немъ скрытнымъ и непонятнымъ, сейчасъ озарится насквозь свѣтомъ истины, печальной и осуждающей безъ оправданій.
   Марина Пантелеймовна посмѣивалась, кивая, моргая.
   -- Моей школы мальчикъ... выученникъ!.. Жаль, не долго погулять съ нимъ пришлось,-- по третьему году, болѣзнь меня разбила, безъ ногъ стала... Ха! Можно ли подумать, что еще шесть лѣтъ назадъ я мужчинъ красотою палила и, какъ есть, король-баба была? Не бойся -- правду. говори... Да и говорить не надо: въ глазахъ читаю... Страшилище я. Одинъ мѣсяцъ болѣзни меня за двадцать лѣтъ разрушилъ... Ничего такъ не жалко было, какъ когда волосы повылѣзли и брови мои гордыя стали лысѣть и выпадать...
   Долго и угрюмо мечтала. Потомъ засмѣялась.
   -- А тебѣ я не вѣрю.
   -- Въ чемъ, Марина Пантелеймовна?
   -- Въ томъ, что Антошка на бѣленькой женится... Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ... Ха-ха-ха!
   Анимаида упорно молчала, любопытно глядя ей въоранжевое лицо.
   -- Хорошо смотришь,-- неожиданно стала серьезна и съ убѣжденіемъ подхватила Марина Пантелеймовна. Помяни мое слово: большая женская наша сила живетъ въ тебѣ. Много мужчинъ ты подъ ноги потопчешь. Жизнью тебѣ платить будутъ, лишь бы глаза твои хрустальные потеплѣли, огнемъ голубенькимъ налились... А ты не теплѣй! не жалѣй! чорта ли? Не жалѣй!
   Анимаида вдругъ усмѣхнулась.
   -- Да, ужъ если такъ,-- сказала она -- откровенно понимая старуху и ею тоже сразу вглубь понятая,-- если на то пойти, конечно: зачѣмъ жалѣть...
   Марина Пантелеймоновна опять брусьями загромыхала:
   -- Такъ! такъ! Повѣрь... Неужто ты сама себя не чувствуешь? Почувствуй! Не бойся признаться то: мы женщины,-- это женское,-- никому не выдамъ,-- скажи наединѣ...
   -- Я себя чувствую,-- тихо отозвалась Анимаида,-- только не позволю я себѣ... не надо...
   -- Барахтаться противъ натуры будешь?-- съ усмѣшкою возразила старуха,-- что же? Побарахтайся... исполни совѣсть... Натура свое возьметъ! Пожалѣешь когда нибудь, что молодое время теряла...
   -- Пусть. А не надо...
   Обѣ долго молчали.
   -- Одного я не могу понять въ тебѣ,-- начала Марина Пантелеймоновна. Какъ ты. съ твоими глазами, не видишь, что бѣленькой за Антономъ капутъ? Или притворяешься?
   -- Нѣтъ, теперь я вижу.
   -- Антошка, другъ мой, всегда такой. Былъ, есть и будетъ. Одну ногу на облако замахнулъ, другая -- въ болотѣ по колѣно... ну, легкое ль дѣло -- на облако то вскочить? Высоко! Бацъ, хлопъ и -- бухъ! сквозь облако сапожищемъ... Облако разрушенное паромъ расплылось, а Антошенька, отъ большого своего размаха, позитуру потерялъ и -- глядь -- въ болотѣ то уже не одною ножкою увязъ, а стоитъ на всѣхъ честныхъ четверенькахъ... Тамъ -- у бѣленькой -- сказывали мнѣ -- какая то "Тетичка" есть?
   Анимаида быстро взглянула на нее: къ чему этотъ переходъ?
   -- Да... матери Лбовой троюродная сестра...
   -- Разводка, я слышала?
   -- Кажется, да.
   -- Изъ себя -- какова?
   -- Совсѣмъ нехороша и немолода...
   -- Это ничего не значитъ. Фигура есть?
   -- Да, даже недурная.
   -- Остальное -- отъ характера.
   Прищурила совиные глаза на оранжевой лунѣ.
   -- Веселая бабочка... хвалитъ ее Антонъ!
   И загрохотала.
   -- Это вотъ дѣло! А то... бѣленькая!
   Анимаида стояла, пораженная. Особу, о которой шла рѣчь, она презирала глубоко, считала совершеннымъ ничтожествомъ, прямо таки брезговала ею -- вульгарною, грубою, изношенною буржуазкою, съ крашеннымъ лицомъ, лживыми глазами, мѣщански чопорными манерами, дѣланнымъ смѣхомъ родственницы -- приживалки при всѣхъ, съ сиплымъ хихиканьемъ, сплетнями и неприличными анекдотами -- въ тѣсномъ, родственно-дамскомъ кругу.
   -- Марина Пантелеймоновна,-- возразила она не совсѣмъ ровнымъ голосомъ,-- на этотъ разъ вы, право же" ошибаетесь. Я постоянно встрѣчаю Антона Валерьяновича у Лбовыхъ... Онъ не обращаетъ на эту госпожу рѣшительно никакого вниманія.
   -- Ахъ, ты?! А откуда же я знаю то?
   -- Это сплетня и вамъ солгали.
   -- Кто солгалъ? Самъ признался.
   -- Онъ? Вамъ? Самъ?
   -- Извѣстно, самъ. Развѣ онъ можетъ, чтобы у него амуришка завелся, да онъ бы ко мнѣ не пришелъ -- шагать тутъ передъ носомъ у меня да орать -- жалкія слова выкрикивать? Самое обыкновенное наше времяпровожденіе... Самъ пакоститъ, а я во всѣхъ его винахъ виновата.
   -- Такъ вотъ какіе вы! вотъ какіе вы!-- думала Анимаида Васильевна, уходя отъ Марины Пантелеймоновны. И, когда шла она большою голубою гостинною, съ холодной и печальной стѣны, изъ овальной золотой рамы, дерзко смотрѣло на нее черными влажными глазами знойной цыганки смуглое, янтарное лицо съ капризнымъ разлетомъ бровей -- лживо улыбался яркій звѣриный ротъ подъ темнымъ пухомъ верхней губы, и будто спрашивалъ вызывающій взглядъ:
   -- Вы искали демоновъ этого страннаго дома,-- теперь еы знаете, кто и гдѣ они?
   И хотѣлось отвѣтить:
   -- Да, Наталья Борисовна, благодарю васъ за науку,-- узнала. Можете быть спокойны: бороться съ вами за вашего несчастнаго сына не стану, но -- ни сама въ вашемъ союзѣ не буду, ни бѣдненькую "бѣленькую" вамъ -- упырямъ безумнымъ -- на развратъ и съѣденіе не дамъ.
   А съ Антономъ у Анимаиды вышло большое и острое объясненіе. Намеки Марины Пантелеймоновны она провѣрила, прослѣдила и убѣдилась, что та права была, не съ вѣтра говорила. Анимаидѣ нужна была для справки книга -- Тэйлора "Первобытная культура" -- и пришлось постучать къ Антону въ кабинетъ. Застала Антона торжественнымъ франтомъ -- во фракѣ и. бѣломъ галстухѣ. Оказалось,-- ѣдетъ шаферомъ, вѣнчать университетскаго товарищя.
   -- Вотъ уже пятый разъ въ жизни попадаю въ шафера,-- смѣялся онъ. Осенью конецъ: для самого Исаія возликуетъ... Пользуйтесь случаемъ, Анимаида Васильевна, выходите скорѣе замужъ, чтобы я успѣлъ еще держать вѣнецъ надъ вашею головкою.
   -- По всей вѣроятности, я никогда не выйду замужъ,-- сказала Анимаида.
   Антонъ внимательно осмотрѣлъ ее.
   -- Это обычная фраза барышень вашего возраста, сказалъ онъ,-- но вамъ въ ней я вѣрю. Вамъ будетъ очень трудно выйти замужъ. Вы очень горды.
   Она молчала. Онъ продолжалъ:
   -- Бракъ, сколько бы фактической власти и первенства ни отвоевала въ немъ жена, все-таки, принципіальное мужевластіе и -- рѣшительно въ каждой подробности своей -- символъ женскаго подчиненія мужской волѣ. А я какъ то не воображаю ни васъ подчиняющейся, ни мужчины, который заставилъ бы васъ подчиняться... Въ васъ есть что то отъ гордыхъ дамъ XVI вѣка... la belle chatelaine... Вы мнѣ простите, если я позволю себѣ сказать вамъ очень непристойную вещь?
   -- Должно быть, дѣйствительно, что нибудь изъ ряду вонъ непристойное, если вы даже предупреждаете, потому что, обыкновенно, вы не очень стѣсняетесь предо мною.
   -- Я знаю, что вы не prude'ка, и смотрю на васъ, какъ на товарища.
   -- Хорошо,-- жду и попробую простить.
   -- А вы, какъ Анна Дэмби въ "Кинѣ", закройтесь, на время, вуалемъ...
   -- Да -- нѣту, на горе мое. Ну -- я отошла къ окну и буду смотрѣть на улицу. Говорите.
   -- Хорошо... Физіологію вы изучали. Значитъ, какъ осуществляется актъ любви супружеской, вамъ извѣстно. Ну, такъ вотъ, вообразите себѣ,-- нашелъ я у Брантома, пренеприличнѣйшаго лѣтописца французскаго, главу о надменности женщинъ. И говоритъ въ ней Брантомъ, что знатныя дамы его времени, возмущаясь въ актѣ этомъ подчиненнымъ положеніемъ женщины, отдавались своимъ мужьямъ и любовникамъ только подъ тѣмъ непремѣннымъ условіемъ, что, въ ласкахъ своихъ, онѣ будутъ -- въ господствующемъ положеніи мужчинъ, а мужчины -- въ покорствующемъ положеніи женщинъ... Ну, вотъ и все... И... и затѣмъ извините!...
   Уши Анимаиды были красны и затылокъ -- розовый подъ вьющимся золотомъ волосъ,-- но возразила она твердымъ голосомъ:
   -- Что же? Въ аристократіи XVI вѣка женщины были грубы и здоровы -- значитъ, въ инстинктахъ своихъ прямы, сильны и послѣдовательны, а убѣжденная послѣдовательность не боится спускаться до мелочей и оставаться сама собою даже и въ интимныхъ условностяхъ. Если полъ такъ вѣритъ въ себя, что даже не боится показаться смѣшнымъ, онъ большая сила.
   -- Я именно того и ждалъ, что вы мнѣ въ такомъ родѣ отвѣтите. Вижу, что притчу мою вы поняли, а расширить ее во все-житейскій охватъ -- это уже дѣло немногихъ словъ и скромнаго воображенія. Вы не красавица, но интересная дѣвушка,-- чрезвычайно интересная, захватите и увлечете многихъ. Безъ любви и сладострастія съ вашею наружностью не живутъ. Но женою вамъ не быть,-- вы, по натурѣ, гордая, властная, вѣроятно, жестокая даже любовница, и мужчину своего въ мужья вы -- нѣтъ, не возвысите и не возведете! Вамъ нуженъ именно, какъ вы тогда, помните, прекрасно написали, двуногій слонъ, который будетъ на васъ работать, покуда вы лежите въ гамакѣ, и безпрекословно повезетъ васъ, куда вамъ мечта подскажетъ. Сильный, робкій, добродушный, рабскій слонъ,-- дѣятельная любовь, себя не жалѣющая.
   -- "Мужъ-мальчикъ, мужъ-слуга?" -- невесело улыбнулась Анимаида.
   -- "Мужъ-мальчикъ, мужъ-слуга" -- все-таки мужъ: надо фамилію его носить, на юридическіе акты его согласіе имѣть, въ имуществѣ отъ него зависѣть, дѣтей въ почтеніи къ нему держать, наконецъ, просто присутствіеего выносить, сознаніе, что -- какъ его ни порабощай -- но юридически то онъ вашъ господинъ и имѣетъ на васъ всѣ владѣльческія права. Онъ -- права на васъ, а не вы -- на него... Нѣтъ, нѣтъ. Вы нисколько не госпожа Простакова, не Наталья Дмитріевна изъ "Горя отъ ума" и даже не Софья Павловна Фамусова...
   -- Еще хуже?
   -- Что значитъ -- "хуже"? Ваша мамаша, Клавдія Валентиновна, о которой вы мнѣ разсказали столько интереснаго, была права, когда отказалась дѣлить жизнь на добро и зло, на хорошее и дурное, а стала признавать только правду и неправду, то есть то, что существуетъ, и то, что неспособно, негодно, невозможно -- существовать. По моему, вы, съ вашимъ взглядомъ на мужчину, какъ жена, существо невозможное.
   -- Ни сама такъ думаю,-- мрачно согласилась Анимаида.
   -- Тогда -- за что же вы противъ меня вспыхнули?
   -- Я не вспыхнула, а вы меня -- какъ въ гаданьи святочномъ -- къ зеркалу противъ зеркала подвели, и то, что переотраженіе мнѣ показало, меня оскорбило и испугало...
   -- Съ непривычки,-- улыбнулся Антонъ. Впечатлѣніе горяченько, но, вѣдь, мозги то у васъ ледничекъ. Спрячьте въ нихъ идейку, живо она тамъ остудится, станетъ холодная, спокойная, кристализуется въ покорную вамъ, красивую форму, и, затѣмъ, проглотить ее и усвоить вамъ будетъ уже не труднѣе, чѣмъ съѣсть порцію мороженаго, и столько же вкусно...
   Онъ шутилъ, прозрачно не скрывая, что совсѣмъ не шутитъ. И она не развеселилась, и въ хрустальныхъ глазахъ ея легъ тучею угрюмый, внутрь себя обращенный, гнѣвъ.
   -- Однажды вы уже блистательно доказали мнѣ, что я не труженица. Теперь доказываете -- что я не жена. Сама я прекрасно сознаю, что я не талантъ. Во мнѣ нѣтъ никакихъ артистическихъ дарованій...
   -- Не совсѣмъ,-- замѣтилъ онъ небрежно. У васъ есть способность нравиться. Это артистическое дарованіе. У васъ есть способность властвовать и повелѣвать. Это въ высшей степени артистическая способность. У васъ есть способность огромной памяти. Также у васъ есть способность живого и пестраго разговора. Для того, какъ вы ставили мечтою своею, быть Аспазіей, этого достаточно... Повѣрьте, настоящая имѣла не больше.
   Кровь отхлынула отъ лица Анимаиды, и оно стало бѣлое, какъ молоко, съ страннымъ и чуднымъ мерцаніемъ глазъ, какъ двѣ льдинки подъ солнцемъ:
   -- Позвольте вамъ замѣтить, Антонъ Валерьяновичъ,-- произнесла она глухимъ голосомъ,-- что вы очень дурно пользуетесь моею шуткою и вотъ уже третій разъ прозрачно намекаете мнѣ, что моя роль въ жизни -- будущность авантюристки и куртизанки.
   Антонъ пожалъ плечами.
   -- Я выбралъ изъ вашихъ идеаловъ Аспазію только потому, что объ Екатеринѣ вы сами же правильно замѣтили, что тутъ надо цмѣть имя изъ Готскаго альманаха. Демократическій авантюризмъ, какъ карьера, никуда не годится. Предѣльная точка -- Ребекка Шарпъ или Лола Монтесъ. Не большія птицы! Онъ всегда стоитъ одною ногою въ полицейскомъ участкѣ или еще гдѣ нибудь хуже.
   -- Такъ что и дорогу авантюризма вы мнѣ закрываете?
   -- Я думаю, что для нея вы слишкомъ спокойный логикъ и критикъ. Вы не истратите большихъ силъ на маленькое удовольствіе и не рискнете собою за блестку. Авантюристка умна, но -- съ глупцою страсти. Она должна быть немного цыганкою и дикаркою -- бросаться на блестки и призраки жизни и за поверхность отдавать глубины. Я думаю, что для устройства жизни своей, какъ вы хотите, вамъ совсѣмъ не нужно, чтобы вашъ будущій двуногій слонъ назывался не только Людвигомъ Баварскимъ или Людовикомъ Французскимъ, но даже адмираломъ Нельсономъ или графомъ Аракчеевымъ... Все это неспокойно, а вашъ основной тонъ -- спокойствіе.
   -- Словомъ,-- зло и непріятно засмѣялась она, все ярче разгораясь полосою ледяного свѣта въ глазахъ,-- словомъ, вашъ совѣтъ: выбрать богача капиталомъ покрупнѣе, характеромъ посмирнѣе и поступить на содержаніе?
   Антонъ спокойно возразилъ, не отвѣчая:
   -- Когда мой собесѣдникъ сердится, я спѣшу замолчать прежде, чѣмъ договоримся до совершеннаго непониманія другъ друга.
   -- Какою же, однако, холодною дрянью вы меня считаете!
   Онъ посмотрѣлъ на нее съ любопытствомъ и сказалъ:
   -- Замѣчательная вещь! Сколько разъ испыталъ я одно и то же: говорите женщинѣ, что угодно, самое непріятное и оскорбительное,-- она разсердится, но потомъ помирится, забудетъ и проститъ Но, если вы дадите ей понять, что она -- не страстнаго темперамента, эта вина рѣшительна, неизмѣнна, незабвенна и -- вся дружба врозь.
   Анимаида насильственно улыбнулась.
   -- Нѣтъ,-- этого я не позволю, чтобы наша дружба пошла врозь... Хотя бы для того, чтобы быть оригинальною, а вы не возмечтали бы себя непогрѣшимымъ пророкомъ. Но позвольте и мнѣ сдѣлать маленькое испытаніе дружбы нашей.
   -- А именно?
   -- Предложить вамъ вопросъ, на который вы тоже должны мнѣ отвѣчать искренно и прямо.
   Онъ насторожился, серьезный и любопытный.
   -- Хорошо, обѣщаю, хотя... я не знаю, почему, но боюсь вашего вопроса.
   -- Вотъ онъ. Простой: вы, дѣйствительно, женитесь на Юленькѣ Лбовой?
   Антонъ поблѣднѣлъ. Угрюмые глаза его вспыхнули всею глубиною и погасли.
   -- Я такъ и зналъ, что вы меня объ этомъ спросите -- пробормоталъ онъ глухо.
   -- Отвѣтъ?
   -- Полагаю, онъ очевиденъ: я женихъ, вы были на нашемъ сговорѣ.
   Анимаида покачала головою.
   -- Это не отвѣтъ.
   -- Да?-- принужденно и неестественно будто выдавилъ изъ себя Антонъ.
   -- Вы сами понимаете...-- тихо сказала Анимаида.
   -- Слушайте, Анимаида Васильевна, вѣрьте мнѣ,-- разъ вы умѣли такъ глубоко заглянуть въ мою душу, то должны были прочитать въ ней и то, что я люблю Юленьку и хочу на ней жениться -- хочу серьезно и страстно.
   -- И это не отвѣтъ,-- холодно возражала Анимаида. Я васъ не о желаніи вашемъ спрашивала. Въ немъ я, пожалуй, не сомнѣваюсь. А будетъ ли желанію исполненіе? Женитесь ли?
   Антонъ молчалъ. Лицо его стало дико и грозно.
   -- Вотъ они когда, разбойничьи то глаза!-- вспомнила про себя Анимаида.
   -- Какъ я отвѣчу на то, чего я самъ не знаю?-- наконецъ вымолвилъ онъ съ трудомъ.
   Анимаида смѣряла его насмѣшливымъ взглядомъ.
   -- Не разобрались, значитъ, еще въ правѣ то?
   -- Въ правѣ?-- озадачился Антонъ.
   -- Ну, да: въ правѣ Фауста на Маргариту, царя Давида на Ависагу Сунамитянку и -- кого бы еще вспомнить, дай Богъ памяти? Подсказывайте!
   -- Прекрасная книжника, я васъ не понимаю.
   -- Въ правѣ воспользоваться чистою, нѣжною, здоровою женскою юностью, какъ живымъ лѣкарствомъ. Въ правѣ обратить прекрасное, едва расцвѣтшее, существо въ микстуру противъ разбитыхъ нервовъ, или въ хроническую успокоительную припарку, что ли, для дряхлой души въ развращенномъ тѣлѣ, для больного ума, тоскующаго въ вѣчномъ мракѣ, для разрушенной воли, которая сама собою не владѣетъ...
   -- Откуда вы знаете, что эти мысли меня мучатъ?
   -- Порядочнымъ человѣкомъ васъ считаю.
   -- Все-таки? Не смотря на?
   Онъ злобно засмѣялся, но Анимаида настойчиво продолжала:
   -- Порядочный человѣкъ, изучившій себя, какъ вы, не можетъ посягнуть на подобный опытъ безъ угрызеній совѣсти. Вы оттого и свадьбу на осень отложили, что себя экзаменуете.
   -- Вы наблюдательны и правы. Но, милая Анимаида Васильевна, предположимъ даже, что на экзаменѣ этомъ я проваливаюсь ежедневно и всесовершенно... Das Ewig Weibliche zieht uns hinan!-- рекомендовалъ къ руководству большой натуръ-философъ... Или не вѣрите?
   -- Это скверные, мужскіе стихи,-- спокойно возразила Анимаида.
   -- Ого? Бѣдный Гете!
   -- Авторитетовъ я не боюсь. Надо разсматривать женщину въ самой себѣ, а не съ точки зрѣнія удобствъ мужской морали. Совсѣмъ не чувствую въ себѣ призванія быть канатомъ, свѣшеннымъ съ неба, чтобы ziehen hinan тяжести, увязшія въ земной грязи. Я желаю быть я,-- самою по себѣ, а не служебностью этическаго комфорта для какого нибудь господина, хватающагося за мою душу съ отчаянія, что пошла на убыль своя.
   Антонъ усмѣхнулся.
   -- Не поздравляю же я Фауста, который, обманувшись наружностью, вообразитъ васъ Маргаритой.
   -- А я не поздравляю Маргариту, къ которой вы подошли Фаустомъ. Ziehen hinan! Ну, какъ это Юленька -- маленькая, хорошенькая, рѣзвая, бѣленькая мышка -- Юленька -- будетъ ziehen hinan такого человѣка, какъ вы? Она и не знаетъ, куда это hinan и зачѣмъ. За что вы собираетесь навьючить на нее такой каторжный трудъ? Еще еслибы изъ того хоть польза какая нибудь вышла. А то, вѣдь, все самообманъ. Просто опротивѣли вамъ -- пресыщенному -- разныя госпожи, съ которыми вы привыкли жизнь и душу тратить, и вы устроили себѣ антрактъ съ идиллическимъ дивертисментомъ -- пробуете себя въ роли покаяннаго жениха благоухающей бѣленькой невинности...
   -- Не такъ оно просто, Анимаида Васильевна!-- горько отозвался блѣдный Антонъ.-- Къ сожалѣнію, далеко не такъ оно просто.
   -- А если не такъ,-- значительно подчеркнула она,-- то тѣмъ хуже. Лѣчиться дѣвушкою отъ болѣзней разрушенной воли и надвигающагося краха души, вообще, дѣло жестокое и эгоистическое. Но, когда за лѣкарство берутся на авось и безъ малѣйшей вѣры въ него, это уже изъ рукъ вонъ нехорошо... Вѣдь, микстуру, не принесшую ожиданной пользы, обыкновенно выбрасываютъ -- и пузырекъ вдребезги. Выжать жизнь такого цвѣтка, какъ Юленька, въ сомнительную микстуру, которая, послѣ нѣсколькихъ пріемовъ, будетъ выплеснута за ненадобностью,-- страшная отвѣтственность, Антонъ Валерьяновичъ!
   Онъ смотрѣлъ серьезно и печально.
   -- Вы не сказали мнѣ ничего новаго, Анимаида Васильевна. Все это думано, передумано...
   -- Я увѣрена. Потому и говорю. Иначе я говорила бы.не съ вами, но съ Юленькою.
   -- А въ излѣчимость мою вы такъ ужъ и не вѣрите?
   -- Во всякомъ случаѣ, не Юленька васъ излѣчитъ. Это лѣкарство уже провалилось. Вы еще не владѣете ею, но уже обманываете ее съ другою женщиною. И съ какою!.. бр!..
   Антонъ отошелъ съ рѣзкимъ движеніемъ.
   -- Однако!-- произнесъ онъ, и въ голосѣ его звучали любопытство и страхъ,-- je suis bien surveillé... Вы убѣждены?
   -- Совершенно. Хотите, назову -- съ кѣмъ?
   -- Не надо... чувствую, слышу, что попался. Какимъ образомъ вы узнали?
   -- Не все ли вамъ равно?
   -- Марина Пантелеймоновна изволила просвѣтить?
   -- Ей -- я не повѣрила бы. Но у Лбовыхъ въ прихожей виситъ зеркало, въ которомъ отражается почти вся ихъ квартира. Третьяго дня, когда я уходила отъ нихъ, и Юленька меня провожала...
   -- Не надо,-- перебилъ Антонъ. Понимаю. Знаю.
   -- Благодарите судьбу, что первою подошла къ зеркалу я, а не Юленька, и удалось мнѣ занять ея вниманіе новымъ вуалемъ на моей шляпѣ.
   Антонъ угрюмо молчалъ.
   -- Мнѣ хотѣлось бы быть понятою,-- выждавъ, продолжала Анимаида,-- чтобы вы не ошиблись въ цѣли и смыслѣ моихъ словъ и поступковъ. Я не моралисткою прихожу къ вамъ и не съ тѣмъ, чтобы камни въ васъ бросать. А дѣло то въ томъ, что вамъ, дѣйствительно, пора и надо лѣчиться. И не такъ, какъ Фаусту, не Маргаритою или Юленькою, но просто и прозаически -- отдать себя въ руки хорошаго врача и выдержать курсъ нервнаго лѣченія...
   -- Говорите откровенно: психіатрическаго,-- криво усмѣхнулся Антонъ.
   Анимаида пожала плечами.
   -- Былъ, кажется, уговоръ -- не обижаться?
   -- Я не обиженъ, Анимаида Васильевна,-- я испуганъ!-- глухо возразилъ онъ.
   -- Видите ли,-- начала она мягче,-- въ какой либо другой измѣнѣ, я могла бы васъ, если не извинить, то понять: ну, увлекся новою красотою, ну, вспышка инстинкта, ну, даже просто не отвыкъ еще, простите ужъ меня, отъ разврата и не устоялъ передъ "разнообразіемъ мечты"... Но -- едва вышла за двери красавица-невѣста, благоуханный и чистый ландышъ живой,-- пользоваться дрянною минуткою, чтобы на скорую руку обнять "тетичку" -- изношенную бабищу, вдову по третьему мужу. неряху съ наведенными бровями, съ манерами гаремной твари,-- это, другъ мой, Антонъ Валерьяновичъ, даже не развратъ, это -- болѣзнь, подчеркнутая, угрожающая болѣзнь.
   Антонъ угрюмо молчалъ.
   -- Еслибы вы могли видѣть, какое лицо у васъ было! Васъ по Москвѣ Демономъ прославили, но тутъ вы были, опять простите, скверный, маленькій, злобный чортъ. Этакая радость ликующаго обмана, веселье грязи и преступленія. Весь вы мнѣ ясенъ стали -- правы вы были, когда намекали: рабъ силы, превышающей сознаніе,-- больной и разрушенный въ безсильномъ и безвольномъ стыдѣ.
   -- Теперь моя очередь попросить васъ: довольно!-- издали, черезъ комнату, вымолвилъ Антонъ.-- Панихидами заживо я и самъ себя отпѣвать умѣю. Справьтесь у Марты Пантелеймоновны. Теперь мы съ вами, дѣйствительно, квиты. Если я предсказалъ вамъ роль...
   -- Проститутки,-- подсказала Анимаида съ хладнокровнымъ вызовомъ.
   -- Я не такъ грубъ... Я искалъ другого слова... Но, если это васъ устраиваетъ...
   -- Я всегда предпочитаю, чтобы идея вылилась словомъ точнымъ и своимъ.
   -- Вы опредѣлили меня сумасшедшимъ и указали мнѣ мѣсто въ желтомъ домѣ. Итакъ, останемся каждый -- ожидать исполненія судебъ своихъ.
   -- Да,-- согласилась Анимаида, оставляя за собою послѣднее слово.-- Только постараемся, чтобы шествіе судебъ не втаптывало въ грязь бѣленькихъ цвѣточковъ, имѣвшихъ несчастіе вырости у дороги нашей. Согласитесь, что, изъ всѣхъ легендъ земного шара, самый гнусный анекдотъ -- избіеніе неповинныхъ вифлеемскихъ младенцевъ.
   Антонъ сверкнулъ глазами, но ничего не сказалъ.
   Недѣлю спустя, надъ семьею Лбовыхъ разразился скандалъ. Антонъ Арсеньевъ, неожиданно и никому не сказавшись, уѣхалъ на Кавказъ и съ дороги прислалъ Юленькѣ письмо -- очень короткое и жалкое, но съ чистымъ и безповоротнымъ отказомъ отъ ея руки. Много было шума по Москвѣ. Валерьянъ Никитичъ Арсеньевъ, въ отчаяніи, дралъ съ висковъ своихъ волосы и лично пріѣзжалъ къ Юленькѣ просить прощенія -- не за сына, поступокъ котораго онъ громко называлъ неизвинимымъ, но за весь родъ Арсеньевыхъ,-- и стоялъ передъ Юленькой на колѣняхъ, и плакалъ, и говорилъ, что всѣ его надежды разбиты. Братья Юленьки, студентъ Сергѣй и офицеръ Валентинъ, тоже отправились было на Кавказъ, чтобы или принудить Антона жениться, или убить его на дуэли. Однако, и не принудили и не убили, такъ какъ въ Ростовѣ удосужились, между двумя поѣздами, посѣтить увеселительный садъ "Кинь Грусть", и кинули ее настолько основательно, что поутру слѣдовать далѣе оказалось не на что. Пришлось телеграфировать родителямъ въ Москву:
   -- "Обокрадены въ поѣздѣ, сидимъ безъ гроша, положеніе безвыходное, Арсеньевъ въ Тифлисѣ, переведите двѣсти на дорогу, горячо обнимаемъ обожаемыхъ папу, маму и несчастную сестру. Сергѣй и Валентинъ".
   Отвѣтная телеграмма была:
   -- "Пятьдесятъ перевожу, но на обратный путь. Папа".
   Тяжело далось дѣвушкѣ оскорбительное горе, долго и мучительно заживала сердечная рана. Но время и молодость принесли прозрѣніе и взяли свое. Нашла бѣленькая мышка и новую любовь, и тихій бракъ, и маленькое, простое, опрятное -- свое -- мѣщанское счастье. И, когда впослѣдствіи Антонъ Арсеньевъ кончилъ жизнь въ сумашедшемъ домѣ, съ руками, обагренными кровью послѣдней своей любовницы, и окружилась память его позоромъ и проклятіями, Юленька, одна изъ немногихъ въ Москвѣ, поплакала, запершись въ спальнѣ, надъ его портретомъ и старымъ, роковымъ письмомъ съ отказомъ,-- и цѣловала письмо, оживляя и смывая слезами пожелтѣвшія строки, и шептала въ вѣчной благодарности:
   -- Спасибо, дорогой, несчастный... Пожалѣлъ... не погубилъ!

* * *

   Изъ жизни Анимаиды Чернь-Озеровой Антонъ Арсеньевъ исчезъ навсегда также очень скоро послѣ разрыва его съ Юленькою Лбовой. На лѣто Анимаида приняла приглашеніе старика Арсеньева пожить у нихъ на дачѣ въ подмосковномъ сельцѣ Царицынѣ, чтобы подзаняться съ плохо успѣвающею и быстро забывающею Сонею. Дачу Арсеньевы занимали большую, комнатъ было достаточно. Тѣмъ не менѣе, Антонъ, когда возвратился съ Кавказа, не пожелалъ жить въ одномъ домѣ съ семьею, а снялъ маленькій флигелекъ въ сосѣднемъ дворѣ, гдѣ и поселился совершенно одиноко. Жилъ, почти не выходя на улицу и запершись съ книгами, запоемъ трудился надъ какимъ то большимъ сочиненіемъ, даже къ столу приходилъ рѣдко, завтракъ и обѣдъ прислуга носила ему во флигель. Анимаида почти не имѣла случая его встрѣчать, и о присутствіи Антона въ Царицынѣ ей говорили только два, всю ночь до бѣлаго свѣта, красныя рабочимъ огнемъ, окна флигеля -- прямо противъ ея оконъ. Долго горѣли твердымъ свѣтомъ ночныя окна, но въ половинѣ іюля, однажды, вдругъ погасли. На завтра горничная Варвара, убирая комнату, освѣдомила Анимаиду:
   -- А молодой баринъ, Антонъ Валерьяновичъ, въ Москву укатилъ -- съ ночнымъ поѣздомъ. Даже утра не дождалъ,-- такой нетерпѣжъ! Только ко мнѣ зашелъ сказать, чтобы о ключѣ не безпокоилась,-- съ собою увезъ. Надо быть, освѣжиться поѣхалъ.
   И, ухмыляясь, добавила:
   -- Теперь жди его... Закрутитъ!
   И только на одиннадцатую ночь опять и также внезапно зажглись, по ту сторону двора, два красные глаза.
   Уже близко часа ночи, Анимаида кончила заказанный ей англійскій переводъ и, вставъ отъ рабочаго стола, аккуратная, какъ всегда, медленно и опрятно укладывала въ бюваръ письменныя принадлежности, спокойно думая о томъ, что въ концѣ мѣсяца она за переводъ этотъ должна получить 37 рублей, и о томъ, что -- черезъ два двора -- у сосѣда, майора-собачника, почему то ужъ очень бѣшено расбрехались его волкодавы. Въ это время снаружи, въ открытое окно, вдругъ швырнуло пескомъ, словно по двору вихрь промчался. Анимаида подняла глаза, удивленная, потому что ночь стояла тихая, небо выяснилось въ ровную блѣдную синеву, и круглая луна плыла въ немъ, не встрѣчая ни облачка. Однако, вихрь повторился еще и еще. Очевидно, кто то бросался пескомъ со двора, чтобы привлечь вниманіе. Недоумѣвающая и немножко разсерженная, потому что до фамильярности она была куда ужъ не охотница, Анимапда подошла къ окну и -- какъ ни мало была развита въ ней способность изумляться, на мгновеніе остолбенѣла: столь странное зрѣлище предстало ея глазамъ. Подъ окномъ, въ яркомъ лунномъ свѣтѣ, испещренная зелеными его бликами по темному тѣлу, стояла, какъ нѣкое фосфорическое привидѣніе, совершенно голая женщина и дѣлала ей отчаянные знаки.
   -- У меня галлюцинація? Я брежу?
   Но привидѣніе, корчась, присѣдало, держа руки на манеръ Венеры Медицейской, и шептало въ престрашныхъ гримасахъ:
   -- Анимаида Васильевна... дорогая, душечка... мадмуазель Чернь-Озерова... извините, ради Бога, что осмѣлилась въ подобномъ неубранствѣ... войдите въ мое положеніе... мадемуазель...
   Анимаида вглядѣлась и -- пораженная -- узнала въ голомъ привидѣніи ту самую "Тетичку" Юленьки Лбовой, о которой, два мѣсяца тому назадъ, имѣла она съ Антономъ обличительный разговоръ, и которая, такимъ образомъ, послужила, если не причиною, то тайнымъ поводомъ къ разладу свадьбы.
   -- Что это значитъ? Какимъ образомъ вы здѣсь? Почему вы въ такомъ видѣ? Гдѣ ваше платье?
   Привидѣніе принимало ея сухіе, отрывисто шепчущіе вопросы, какъ камни, падающіе изъ окна, и только сгибалось подъ ними все ниже и ниже, представляя лунѣ широкую бѣло-зеленую спину.
   -- Ради Бога, мадмуазель,-- стонало оно,-- позвольте мнѣ укрыться у васъ... честное слово -- совершенно исключительное положеніе, и -- кто бы могъ ожидать подобнаго невѣжества?... Ради Бога, мадмуазель... Потому что ночь, хотя и теплая, но, comprenez vous, босыми ногами на холодной росѣ... и эта проклятая луна,-- натурально, видно на версту кругомъ: что будетъ, если замѣтятъ сосѣди?... И, наконецъ, собаки...
   -- Ограбилъ васъ, что ли, негодяй какой нибудь?
   -- Мадмуазель Анимаида, я вамъ все разскажу... Но прежде всего, спасите меня, позвольте къ вамъ... проникнуть!... Боже мой! Боже мой! Вотъ приключеніе! Впервые въ жизни испытываю... честное слово!
   Анимаида спустила ей изъ окна полотенце и, съ его помощью, "тетичка" довольно легко одолѣла фундаментъ и почти безшумно перевалилась въ комнату. Анимаида поспѣшила затворить окно и опустить сторы.
   "Тетичка" была въ ужасномъ видѣ. Точно вѣдьма, которую чортъ несъ съ шабаша домой, но уронилъ, испуганный звономъ колокола. Взглянула Анимаида и -- сквозь негодованіе и отвращеніе, вдругъ почувствовала,-- совсѣмъ не смѣшливая по характеру,-- что губы ея дрожатъ подступающимъ смѣхомъ. До того фантастично хвастливы были, при чудовищномъ оголеніи "тетички", модная прическа съ шиньономъ, серьги въ ушахъ, кольца на пальцахъ, золотой крестъ съ образками и ладонками въ провалѣ между трясущихся грудей. Одну изъ бровей своихъ "тетичка", въ попыхахъ, размазала по лбу, и -- пятномъ этимъ, вмѣстѣ съ выпученными, черными глазами, которые, округленные, совсѣмъ озвѣрилъ страшный испугъ, съ дрожащими оскаломъ зубовъ, щелкающихъ отъ холода и волненія, съ багровымъ румянцемъ щекъ, испятнанныхъ стыдомъ и, кажется, хмелемъ, потому что "тетичка" принесла съ собою изрядный таки запахъ алкоголя,-- пятномъ этимъ, будто синякомъ, лицо женщины превращалось въ маску чудовища, престрашнаго бы, еслибы не было смѣшно, и пресмѣшного бы, если бы не было страшно.
   -- Дайте мнѣ что нибудь накрыться... стаканчикъ воды, ради Бога... Вотъ отдѣлалъ! Ну, и отдѣлалъ! Видали ль подлеца? Тридцать восьмой годъ на свѣтѣ живу... ничего подобнаго! честное слово!
   Анимаида бросила ей одѣяло. "Тетичка", ворча, урча, вздыхая, ахая, охая, кутаясь, пила воду, стуча зубами о стаканъ, и прорывалась -- будто выбросами изъ сопки трепещущей:
   -- Вотъ чортъ! Ахъ, душка Анимаида Васильевна, это описать не возможно, какой невообразимый чортъ!
   -- Теперь, говоритъ, ночи теплыя... Мошенникъ этакій! А собаки?
   -- Все нутро перетряслось... Господь васъ благослови, мадмуазель, что не дали погибнуть напрасно.
   -- Хорошо, что заборъ безъ гвоздей... Уродятся же этакіе сатаны? Сумашедшій онъ, что ли, у васъ? Совершенно невоспитанный мужчина!
   -- Вы, мадмуазель, даже представить себѣ не въ состояніи, какая это непріятность -- гарцовать голою по чужимъ дворамъ!
   -- Послушайте,-- остановила ее Анимаида,-- прежде всего, говорите тише. Если Арсеньевы или прислуга услышатъ въ моей комнатѣ разговоръ, то, конечно, встревожатся и кто нибудь придетъ узнать, въ чемъ дѣло, что мы тогда скажемъ? Хороша вы будете! Это скандалъ! Кто васъ обидѣлъ? Гдѣ ваше платье?
   Всхлипывая и пристанывая въ жалобныхъ шепотахъ, "тетичка" разсказала исторію возмутительную. Уже нѣсколько дней, что она "валандалась" съ Антономъ Арсеньевымъ, и онъ все время былъ очень веселый, только вчера сталъ хмуриться, и, когда обѣдали въ ресторанѣ, скатерть ножемъ разрѣзалъ. Съ чего то зашелъ между ними разговоръ о томъ, что у парижскихъ дамъ вошло въ моду и считается шикомъ татуироваться. Антонъ оживился:
   -- Я это умѣю. Поѣдемъ ко мнѣ на дачу,-- у меня всѣ приспособленія есть. Я васъ татуирую. Вамъ необходимо. У васъ самый французскій цвѣтъ кожи.
   "Тетичка", будучи въ полпьяна,-- "натурально", согласилась, поѣхала.
   -- Да -- какъ же вы могли повѣрить подобной глупости?-- вознегодовала Анимаида.-- Откуда ему умѣть татуировать? Дикарь онъ, что ли?
   "Тетичка" стыдливо потупилась.
   -- Я очень могла повѣрить, потому что у него самого на плечѣ ящерица награвирована,-- натурально, какъ живая сидитъ, даже непріятно смотрѣть...
   -- Ну-съ?
   Пріѣхали изъ Москвы, "для свѣжести головы", не по желѣзной дорогѣ, но въ коляскѣ, а по дорогѣ, "натурально", заѣзжали въ каждый попутный трактиръ. Дома Антонъ опять пилъ коньякъ, сталъ весь бѣлый съ лица и "получилъ свирѣпость въ глазахъ". И когда "тетичка", по приказу его, привела себя для татуировки, "натурально", въ Евинъ видъ, онъ, вдругъ, исказился ненавистью -- до того, что даже весь затрясся,-- и выгналъ "тетичку", какъ была, голую, вонъ, во дворъ.
   -- Зачѣмъ же вы послушали и пошли?!-- вспыхнула гнѣвная Анимаида.
   -- Голубушка! какъ не пойти? Вы бы видѣли глаза его... Убьетъ -- и не покается... У него револьверъ!... Какъ блеснулъ онъ мнѣ, сама не помню, какъ меня ноги во дворъ выкатили. Спасибо еще, что духъ заняло,-- кричатъ не начала...
   Опомнившись, "тетичка" попробовала возвратиться, но нашла крыльцо запертымъ на замокъ. Стучаться не посмѣла: "еще, натурально, выпалитъ изъ окна, съ безумныхъ глазѣ, демонъ вихрастый!"
   -- Стою -- дрожу... сама себѣ не вѣрю... я или не я?... небо синее, надъ головою звѣзда... только и туалета!.. Сердце, натурально, трепещется, голубю подобно... За плетнемъ сосѣдскія собачищи почуяли меня, натурально, съ ума сходятъ, заливаются... Того гляди, люди провѣдать придутъ, не воры ли... что же это, Господи? Погибель пришла!.. А онъ -- будто и не слышитъ, звѣрь, только тѣнь его косматая шатается по занавѣскамъ. На счастье мое, онъ мнѣ, какъ мы только пріѣхали, указалъ окна ваши: вонъ, говоритъ, Анимаида Васильевна -- до какого поздняго часа свѣтитъ, должно быть, урокъ не готовъ... Ну, думаю, хоть и строга эта барышня, а, все же, знакомая,-- авось, сжалится, не выдастъ и выручитъ. Она женщина, мы, женщины, натурально, должны стоять другъ за дружку противъ ихней мужской подлости.
   Никогда еще въ молодой, но бѣдной, трудовой и потому уже многоопытной, жизни своей, Анимаида Чернь-Озерова не чувствовала себя такъ возмущенною. Начала она слушать "тетичку" съ большимъ къ ней отвращеніемъ:
   -- Грязная куча!-- презрительно клеймила Анимаида, про себя, женщину, сотрясающуюся подъ пестрымъ одѣяломъ нервною лихорадкою, въ позднемъ самоужасѣ -- по оглядкѣ на только что пережитое, и,-- сверкая изъ подъ грязнаго лба одурѣлыми глазами загнаннаго животнаго, крутя запекшимися губами, посинѣвшими, потому что слиняла помада,-- даже не шепчущую, а свистящую какъ то свой прыгающій, перепутанный разсказъ. Но негодяйство Антона озлобило Анимаиду. Она считала его способнымъ на какое угодно безуміе и преступленіе, но не на такую мелкую гнусность:
   -- Можно прорваться и выдать въ себѣ скрытаго Нерона, но нельзя обнаружить себя пьянымъ купцомъ-самодуромъ съ Макарьевской ярмарки -- пусть будетъ Ласенеръ или Тропманъ, но не киргизъ же кайсакъ!
   И, мало по малу, ей противъ воли стало жаль этой "тетички" -- ничтожной, развратной дуры, которая старше ея вдвое и теперь терпитъ оскорбительную казнь неслыханно унижаться предъ "дѣвчонкою" и видѣть судьбу свою въ ея рукахъ.
   -- Чѣмъ я могу вамъ помочь?
   -- Натурально, что только позвольте мнѣ одѣться во что нибудь ваше и переждать у васъ до утренняго поѣзда.
   -- Во-первыхъ, у меня здѣсь всего два платья, изъ нихъ одно на мнѣ. Во-вторыхъ, мое платье на васъ не придется, у насъ разныя фигуры, вы вдвое шире меня. Въ третьихъ -- какъ я объясню поутру ваше появленіе? Отъ прислуги скрыть васъ нельзя. Откуда вы взялись? Кто васъ впустилъ? Почему вы въ моемъ платьѣ? Гдѣ ваше собственное платье?
   -- Натурально, да! Что же мнѣ, пропащей головушкѣ, теперь дѣлать?
   "Тетичка" совсѣмъ пала духомъ.
   -- Вы поймите, мадмуазель: если изъ этой сконапель-истуаръ скандалъ выйдетъ, то Лбовы меня, натурально, на порогъ не пустятъ... А я только ихъ поддержкою и живу.
   Анимаидѣ опять стало противно. Она отвѣчала ледянымъ голосомъ:
   -- Надо выручать ваше платье оттуда, гдѣ оно осталось.
   -- Къ нему пойти? къ Антону?
   -- Конечно.
   -- Да -- ни за что на свѣтѣ. Лучше -- къ медвѣдю въ берлогу. Вы посмотрѣли бы, какимъ я его оставила. Передъ всею Москвою согласна голою сидѣть лучше, чѣмъ къ Антону Валерьяновичу сейчасъ постучаться.
   Анимаида сняла съ вѣшалки большой любимый свой платокъ -- шелковое, мягкое облако, такое голубое, что въ ночи почти бѣлое.
   -- Я васъ и не посылаю,-- сухо сказала она,-- вы правы, вамъ нельзя итти. У него сейчасъ противъ васъ злоба. Пойду я.
   "Тетичка", вдругъ замолчала и захлопала глазами, съ растроганнымъ видомъ человѣка, которому что то хорошее, не шутя, дошло до самого сердца.
   -- Дѣточка моя,-- заговорила она впервые тономъ старшей,-- вы хотите оказать мнѣ благодѣяніе, за которое, натурально, благодарить можно только цѣною жизни. Но я не согласна. Вы не знаете Антона Валерьяновича. Онъ чортъ, а сейчасъ еще и пьянъ, какъ бутылка. Вы видите, какъ онъ меня испозорилъ, человѣкъ въ безуміи -- самъ за себя не отвѣчаетъ. Онъ не только въ состояніи,-- онъ. навѣрное, страшно оскорбитъ васъ.
   Но Анимаида уже одѣла платокъ на голову.
   -- Нѣтъ, оскорбить меня я ему не позволю. Сидите смирно, пока я не вернусь. Я запираю васъ въ комнатѣ, чтобы случайно не вошла горничная.
   Къ удачѣ Анимаиды, Борисъ Арсеньевъ, въ ту ночь, зачитался и еще не спалъ. Она вызвала его изъ комнаты.
   -- Дорогой Боря, можете вы быть конспиративны?
   Большеротый, черноглазый, лохматый мальчикъ, почти юноша, гордо махнулъ темнымъ хохломъ.
   -- Конечно, Анимаида Васильевна. На томъ стоимъ.
   -- У меня романъ. Я иду на свиданіе. Можете вы это вообразить?
   Черноглазый мальчикъ подумалъ серьезно и наивно возразилъ:
   -- Нѣтъ, этого я не могу вообразить. Станете вы заниматься глупостями!
   -- Ну, вотъ, спасибо. Въ такомъ случаѣ, дружокъ, будьте ласковы: выпустите меня сейчасъ изъ подъѣзда на улицу и подождите на крыльцѣ, покуда я вернусь. Всего нѣсколько минутъ. Мнѣ необходимо выйти по очень важному дѣлу,-- и такъ, чтобы о прогулкѣ моей никто не зналъ.
   Когда Анимаида стучалась къ Антону, ей казалось, что громче стучитъ сердце въ ея груди. Антонъ отворилъ ей въ ту же минуту. Онъ, по видимому, и не собирался ложиться и -- нашла на взглядъ Анимаида -- вопреки показанію "тетички", совершенно не производилъ впечатлѣнія пьянаго, только блѣденъ былъ, какъ бѣлая бумага, такъ что странно и непріятно черно, какъ на мертвомъ, оттѣнялись усы и брови. Поздней и необычной гостьѣ своей Антонъ нисколько не удивился и принялъ ее даже съ церемонной какою то почтительностью. Анимаида, стараясь не дрогнуть голосомъ, потому что ротъ и губы ея сохли, объяснила безъ всякаго предисловія:
   -- Я пришла получить отъ васъ вещи дамы, которая здѣсь только что была.
   На бумажномъ лицѣ Антона не отразилось никакого движенія. Онъ, молча, указалъ на пеструю кучу тряпокъ, въ которой, на тахтѣ, смѣшались юбки, лифъ, бѣлье и накидка изгнанной "тетички".
   Покуда Анимаида собирала эти разбросанныя ризы и превращала ихъ въ узелъ, она чувствовала себя на сторожѣ и не лучше, чѣмъ человѣкъ, чующій, что позади крадется разбойникъ, и остается только по тѣни слѣдить, заноситъ онъ топоръ или нѣтъ. Однако, связавъ узелъ, обернулась -- холодная, какъ всегда, съ вида, но съ широко стучащимъ сердцемъ и вся пылающая внутри,-- и увидала Антона, стоящаго у письменнаго стола своего все въ той же почтительной позѣ, какъ встрѣтилъ онъ ее, все такимъ же бѣлымъ, все съ тѣмъ же бездоннымъ проваломъ тяжелыхъ, жуткихъ глазъ. И почему то именно тутъ она впервые замѣтила блестящее пятно того револьвера, которымъ Антонъ напугалъ "тетичку". И, когда замѣтила,-- сразу,-- мысль, почти увѣренность, пронизала ея умъ:
   -- Я должна унести револьверъ. Иначе, когда я уйду, этотъ человѣкъ застрѣлится.
   И она сказала, твердо глядя Антону въ глаза:
   -- Эту вещь я тоже беру. Завтра можете получить ее обратно. Я оставлю ее у Бориса Валерьяновича.
   Антонъ поклонился.
   -- Быть можетъ,-- произнесъ онъ, и голосъ у него былъ, трезвый,-- вы позволите мнѣ донести вашъ пакетъ? Неловко вамъ итти съ нимъ по улицѣ ночью.
   Анимаида подумала:
   -- Будетъ не худо, если онъ выйдетъ на воздухъ изъ этой мурьи, отравленной коньякомъ, табакомъ и духами,-- пусть пообдуетъ его свѣжимъ вѣтромъ.
   Молча, сдѣлали они короткій переходъ отъ флигелька, до большой дачи, на крыльцѣ которой безсонный Борисъ, задумчиво искалъ въ свѣтломъ небѣ большущими, свѣта полными, глазами туманный свѣтъ полярной звѣзды. Этотъ мальчикъ, въ самомъ дѣлѣ, былъ природный конспираторъ и, разъ попавъ въ колею конспираціи, онъ уже добросовѣстно не изумлялся ничему, что бы колея не подсовывала, и все принималъ, какъ должное, почиталъ въ порядкѣ вещей, естественнымъ и необходимымъ. Нисколько не удивился онъ и возвращенію Анимаиды въ необыкновенномъ сопровожденіи, откуда то взявшагося, брата, къ тому же навьюченнаго большимъ узломъ. Антонъ молча передалъ ему узелъ, молча снялъ шляпу въ глубокій, низкій поклонъ и молча отступилъ въ прозрачную синь прекрасной, къ разсвѣту бѣгущей, ночи.
   Поутру, спровадивъ спасенную "тетичку" къ первому же раннему поѣзду на вокзалъ, Анимаида долго разсматривала фотографію Антона, недавно ей подаренную,-- и выраженіе лица у нея было такое, какъ у коммерсанта, который чуть-чуть было не открылъ кредита на громадный заказъ, да во время узналъ, что плательщикъ ненадеженъ: и пріятно, что промашки не вышло, и досадно, что мечта большого дѣла распалась прахомъ и расплылась миражемъ. Пришло ей это сравненіе въ голову. Усмѣхнулась, подумала:
   -- Ну-съ, во всякомъ случаѣ этотъ счетъ конченъ. Надо его закрыть и списать въ дебетъ. Хорошо, что не поздно спохватились. Прощайте, Антонъ Валерьяновичъ!
   И разорвала фотографію въ мелкіе клочки, которые тщательно собрала и сунула въ печку:
   -- Осенью -- сгорятъ!
   Выйдя къ завтраку, она услыхала отъ Бори, что Антонъ въ Москвѣ -- уѣзжаетъ съ пріятелемъ своимъ Иліодоромъ Рутинцевымъ на Волгу -- охотиться. Онъ такъ ужъ и не вернулся до начала учебнаго сезона, когда Арсеньевы, ради Сони, должны были переѣхать съ дачи въ Москву. Анимаида окончила срокъ своихъ уроковъ и, чтобы перестать бывать у Арсеньевыхъ,-- не смотря на просьбы Валерьяна Никитича и слезы Сони,-- наотрѣзъ отказалась репетировать ее зимой.
   И случилось такъ, что больше они -- Анимаида Чернь-Озерова и Антонъ Арсеньевъ -- уже никогда не встрѣтились въ срокахъ жизни своей. Но порою доходили до Анимаиды ласковые слухи, что Антонъ Арсеньевъ,-- надменный и язвительный Демонъ московскій,-- измѣняетъ для нея высокомѣрію своему и отзывается объ Анимаидѣ Чернь-Озеровой съ уваженіемъ и теплотою, совсѣмъ ему не свойственными:
   -- Хорошая дѣвушка. Гордая дѣвушка. Смѣлая дѣвушка. Глубокая. Какъ ни взять -- умна, и съ лица, и съ изнанки.
   И, опять таки,-- подобно бѣленькой Юленькѣ,-- когда Анимаида Васильевна Чернь-Озерова, восемь лѣтъ спустя, далеко за границею, прочитала въ получаемой русской газетѣ замѣтку объ убійствѣ дворяниномъ Антономъ Валерьяновичемъ Арсеньевымъ вдовы надворнаго совѣтника Нимфодоры Семеновны Балабоневской, а потомъ, въ скоромъ времени, и некрологъ безумнаго Антона,-- траурная вѣсть больно ударила ее въ сердцѣ, точно умеръ непрезираемый и зачеркнутый въ счетѣ, но родной и близкій человѣкъ.
   

XVII.

   Василій Александровичъ Истукановъ происходилъ изъ кондоваго купеческаго рода, считавшаго бытію своему добрыхъ два вѣка. Это для купеческой фамиліи -- двойной срокъ къ тому, чтобы, по закону и обычаю, получить дворянство, подобно Перловымъ, Солдатенковымъ, Рукавишниковымъ и инымъ. Однако, родъ Истукановыхъ такими честолюбивыми мечтами не обуревался, да и обуреваться было бы напрасно, потому что, за двѣсти лѣтъ, претерпѣлъ онъ мало-мало, что не двѣсти же банкротствъ. Если въ памяти рода остались два-три Истуканова, которые ворочали милліонами, жили въ дворцахъ, и одинъ даже едва не былъ избранъ въ московскіе городскіе головы, то десятками надо считать Истукановыхъ, которые, въ теченіе всей своей горькой жизни, не выходили изъ драныхъ локтей, а многіе даже оказывались внѣ гильдіи и, послѣдовательнымъ выцвѣтаніемъ въ купеческіе братья, племянники и прочія удивительныя званія россійской коммерціи, выбрасывались, наконецъ, сословіемъ, какъ поворотники въ мѣщанство и крестьянство. Родитель Василія Александровича былъ изъ такихъ горюновъ. Къ великому своему благополучію, Василій Александровичъ рано потерялъ отца и мать: къ благополучію потому, что, въ качествѣ сироты круглаго и безпріютнаго, онъ былъ приведенъ къ одному изъ богатыхъ купцовъ Истукановыхъ, столь дальнему родственнику, что скорѣе уже лишь однофамильцу, и попалъ въ счастливый часъ. Купецъ Истукановъ только что учредилъ стипендію своего имени въ Коммерческомъ училищѣ, и она не была еще замѣщена. Благодаря этой случайности, Вася вкусилъ отъ наукъ, которыхъ ни, спившійся отъ голодухи, торговый неудачникъ отецъ, ни, надорвавшаяся въ непосильной черной работѣ, мать, ярославская крестьянка, никогда не могли бы ему предоставить. Вася Истукановъ учился блистательно и курсъ кончилъ однимъ изъ первыхъ учениковъ -- и не первымъ только потому, что совѣтъ училища побоялся обидѣть нѣкоторыхъ именитыхъ родителей съ милліонами, поставивъ бѣдняка -- стипендіата, изъ милости, значитъ, учащагося, столь вызывающе выше ихъ сыновей. Въ классѣ Васю очень любили и уважали за серьезный умъ и мягкій, задушевный характеръ, черезъ товарищей, все богатыхъ хозяйскихъ сыновей, наслѣдниковъ, либо уже участниковъ большихъ торговыхъ и промышленныхъ фирмъ, молодой Истукановъ могъ бы сразу стать на большое и отвѣтственное мѣсто. Но благодѣтель заставилъ юношу отслуживать стипендію, и очутился Вася Истукановъ сперва простымъ, потомъ вскорѣ главнымъ приказчикомъ въ большомъ мануфактурномъ магазинѣ тогдашняго моднаго Солодовниковскаго пассажа, который только что убилъ своимъ великолѣпіемъ Голофтѣевскую галлерею и Голицинскую и казался москвичамъ зданіемъ европеизма и шика не превосходимаго.
   Есть люди, рѣшительно и совершенно несчастные для самихъ себя. Они проваливаются въ каждомъ своемъ самостоятельномъ начинаніи и предпріятіи. Но за то они же весьма часто приносятъ удивительное и несомнѣнное счастье всякому чужому дѣлу, на которое работать заставятъ ихъ случай, охота или необходимость. Народъ подмѣтилъ этихъ полусчастливцевъ въ сказкахъ о злой и доброй судьбѣ -- о Божьемъ крестникѣ, о Маркѣ Скоробогатомъ. Василій Александровичъ Истукановъ принадлежалъ къ этой странной породѣ человѣческой. Съ удивительной быстротою, въ самомъ скоромъ времени, онъ сдѣлался положительно приманкою къ магазину своего патрона, въ лютую зависть не только всѣмъ конкуррентамъ, но и сосѣдямъ-хозяевамъ.
   Много страннаго было въ этомъ большомъ, красивомъ человѣкѣ. И, прежде всего, необыкновенная чистота духовная -- казалось бы, совсѣмъ не по тому мѣсту, куда приспособила его судьба. Извѣстно, что, по любовной статистикѣ мужскихъ профессій, наиболѣе побѣдительными въ захватѣ женскихъ сердецъ оказываются тенора, актеры-комики, военные разныхъ видовъ оружія, коммивояжеры и приказчики модныхъ и галантерейныхъ магазиновъ. Покупательницы, молодыя и старыя, по Васѣ Истукановѣ погибали. Свахи всѣ пороги у него обили -- и на квартирѣ, и въ магазинѣ. Предлагались невѣсты именитыя, приданыя богатѣйшія: женись, продайся,-- и сразу самъ хозяинъ, какую хочешь, первоклассную коммерцію заводи! Вползали гадкія шептуньи-сводни, посланницы богатыхъ, развратныхъ старухъ, которыми Бѣлокаменная искони обильна, кажется, паче всѣхъ столицъ европейскихъ, приносили глупыя, страстныя письма, запечатанныя амурными эмблемами, сулили дорогіе сувениры. Василій Александровичъ всю эту шушеру гналъ отъ себя по шеямъ, но не счастливѣе были въ атакахъ на него и молодыя купеческія вдовы и жены при старыхъ мужьяхъ, изнывающія отъ сытой скуки и плотскаго озлобленія: свиданій красавецъ не принималъ, въ маскарадъ его не вытащить, на гулянье не заманить, на письма не отвѣчаетъ, супиры назадъ отсылаетъ, нѣжныхъ глазокъ не замѣчаетъ, ручекъ подъ матеріей, отмѣривая, не пожимаетъ, задирающіе комплименты пропускаетъ мимо ушей.
   -- Тебѣ бы, Василій Александровичъ, въ монахи постричься?-- говорили ему товарищи-приказчики и даже самъ хозяинъ.-- Что ты счастья своего пропускаешь, такъ это даже усчитать невозможно, чудакъ! Чай, это тебѣ Солодовниковъ пассажъ, а не Соловецкій монастырь. Ступай въ монахи! Хорошій изъ тебя архимандритъ выйдетъ...
   Истукановъ возражалъ съ улыбкой:
   -- А кто вамъ будетъ шелкъ-бархатъ продавать?
   Хозяинъ согласился:
   -- Да, ужъ это -- надо признаться, другого подобнаго мастера къ нашему дѣлу нѣтъ, хоть всю Москву обыщи!
   Много лѣтъ спустя, познакомился съ Василіемъ Александровичемъ, уже немолодымъ и помятымъ судьбами, Антонъ Павловичъ Чеховъ. Когда потомъ спросили его:
   -- Какое впечатлѣніе произвелъ на васъ Истукановъ?
   Отвѣчалъ великій сердцевѣдецъ глубокимъ, выразительнымъ басомъ своимъ:
   -- Послушайте же, это поэтъ!
   И, дѣйствительно, смолоду, Истукановъ, являлся какъ бы живымъ оправданіемъ истины, что нѣтъ такого прозаическаго занятія, которое не способно было бы освѣтиться лучемъ поэзіи и взыграть подъ нимъ стройнымъ самоцвѣтомъ, человѣкъ замкнутый и не словоохотливый, но весь свѣтлый и теплый какою то особою молчаливою ласковостью, Василій Александровичъ ходилъ по магазину своему, право, не менѣе вдохновенный, чѣмъ Аполлонъ на Парнасѣ, штуку матеріи съ полки бралъ, будто лиру настраивалъ, и покупательницѣ ее показывалъ, точно стихи писалъ. Въ особенности, имѣлъ онъ страсть къ шелку. Когда, сжимая въ горячей мягкой рукѣ пріятно холодящую волну фуляра, фая, либо канауса, начиналъ онъ объяснять покупательницѣ всѣ выгоды и невыгоды для нея взять этотъ матеріалъ,-- онъ никогда не выхвалялъ товара напрасно и почелъ бы преступленіемъ навязывать вещь, лишь бы сбыть!-- у него лицо преображалось, онъ пѣлъ, а не говорилъ, былъ, какъ соловей, поющій надъ розами -- для розы -- о розахъ. Со стороны было смѣшно, но тѣ, къ кому обращалось это пѣніе, заслушивались и подчинялись ему гипнотически. Каждый кусокъ матеріи въ магазинѣ былъ для Истуканова живымъ существомъ.
   -- Посмотрите, какая веселая собачка!-- гладилъ Василій Александровичъ какой нибудь мохнатый, курчавый драпъ. Ахъ ты, милый пуделекъ!
   И такъ ласково тормошилъ "пуделька", что даже удивительно становилось, какъ это драпъ выдерживаетъ характеръ -- не залаетъ, оживъ отъ удовольствія, и не замечется по прилавку изъ однѣхъ ласкающихъ рукъ, продающихъ, въ другія, покупающія. Благородныя сукна вызывали въ воображеніи Василія Александровича нервную, атласистую, вздрагивающую кожу скаковыхъ лошадей, болѣе грубые ворсы представлялъ онъ себѣ фоксъ-терьерами, либо упругою шерстью -- ежичкомъ умныхъ лягашей.
   -- Когда вы одѣнете этотъ плюшъ,-- сказалъ онъ одной дамѣ,-- вы будете чувствовать, что къ вамъ ласкается нѣжная, теплая кошечка, съ золотистыми глазками,-- и добрая кошечка будетъ мурлыкать въ сердцѣ вашемъ, и вы сдѣлаетесь въ духѣ и прекраснѣе всѣхъ...
   Шелка Василій Александровичъ рекомендовалъ, какъ будто разсказывалъ біографію своего лучшаго друга. Онъ зналъ шелковое дѣло, какъ никто въ Москвѣ, во всей его исторіи, съ предсказаніемъ всѣхъ его возможностей. Притомъ, былъ горячій патріотъ: поднять кавказскій шелкъ на уровень французскаго и итальянскаго было его завѣтною мечтою.
   -- Шелка это наше, московское дѣло-съ!-- восклицалъ онъ.-- Наши первые шелкоткацкіе станки болѣе ста лѣтъ, какъ поставлены,-- довольно переплачено матушкою Россіею иностранцамъ денегъ за ихніе грежи и буръ-де-суа... Пора намъ становиться на свои ноги.
   Какъ бы онъ ни усталъ за день, но, если въ Москвѣ объявлялся какой нибудь ученый шелководъ и читалъ въ какомъ либо обществѣ вечерній докладъ, то Василій Александровичъ былъ уже тутъ какъ тутъ и готовъ былъ хоть всю ночь напролетъ слушать, какъ нѣкую дивную эпопею, отчеты объ опытахъ кормленія червей скорцонерою, либо статистику вновь возникшаго и быстро растущаго русскаго шелкокрученія. Онъ въ тонкости зналъ, почему и на сколько выросъ привозъ изъ-за границы шелка-сырца и буръ-де-суа, и почему и насколько, наоборотъ, изъ года въ годъ падаетъ привозъ трама и органсина, швейнаго шелка и очесочнаго, какія шелководства на Кавказѣ перешли на заграничную арену, какія прозябаютъ по старинкѣ. Всѣ русскія крутильни выросли на его глазахъ. Онъ велъ переписку съ европейскими техниками и, освѣдомясь о тамошнемъ примѣненіи какого либо новаго удачнаго пигмента, до тѣхъ поръ бѣгалъ по московскимъ фабрикантамъ и приставалъ къ нимъ, пока они не соглашались на опытъ. Восторгу его конца не было, когда ткацкіе приборы Вердоля упростили и ускорили выдѣлку любимыхъ его фасонныхъ шелковъ. Онъ чуть не плясалъ, когда новый способъ крашенія въ кускахъ удешевилъ ткани, прежде недоступныя средней публикѣ, и пустилъ ихъ въ широкій оборотъ...
   -- Да тебѣ то что, чудакъ-человѣкъ?-- удивлялись на него. Добро бы у тебя фабрика своя была или магазинъ?
   -- Какъ что-съ? Одѣть шелкомъ всякаго человѣка -- это мой идеалъ. Шелкъ -- самое натуральное изъ всѣхъ одѣяній человѣческихъ. Его древнѣйшіе и естественнѣйшіе народы открыли. Сближаетъ насъ съ природой, червякъ, питаясь отъ древа, одѣваетъ человѣка -- черезъ всю животную лѣстницу связь-съ. Возьмите въ руку хотя бы благородный фуляръ: развѣ вы не чувствуете, что онъ родня человѣческой кожѣ? Въ немъ есть жизнь, онъ животнымъ электричествомъ полонъ. Онъ есть пособіе и дополненіе естественнымъ нашимъ покровамъ. Еслибы всѣ люди могли носить шелковыя одежды, я увѣренъ, что увеличился бы самый срокъ жизни человѣческой. Мѣстности, въ коихъ процвѣтаетъ шелководство, отличаются долговѣчностью своихъ жителей, равно какъ и эпохи, когда шелкъ въ модѣ...
   -- Погодите-съ!-- вспрыгивалъ онъ на любимаго конька своего,-- мы добьемся своего! Парчевики наши достигли того, что имъ равныхъ нѣтъ на земномъ шарѣ. Сто лѣтъ только на самихъ себя, внутри Россіи, по церковнымъ нуждамъ работали. А теперь -- угодно вамъ посмотрѣть въ Турціи? въ Персіи? Повсюду наша московская парча. До Остъ-Индіи проникаемъ, потому что лучше насъ и дешевле нельзя быть. Тоже и съ шелками будетъ. Пожалуйте къ намъ въ магазинъ,-- увидите наши цвѣтные атласы рядомъ съ французскими... врядъ ли вамъ будетъ разобрать, который -- отечественный, который -- заграничныхъ производствъ!
   Между друзьями и знакомыми Василія Александровича давно уже было рѣшено о немъ:
   -- Всѣмъ хорошъ парень, но на шелкѣ у него маленько семетричка попортилась...
   Если въ шерстяныхъ матеріяхъ онъ открывалъ цѣлый животный міръ, если полотна наводили его на мысли о снѣгахъ, льдинахъ, хрусталяхъ, рыбкахъ-плотичкахъ, водоросляхъ, русалкахъ, струйныхъ сверканіяхъ подводнаго царства, то подъ шелкомъ его воображеніе открывало образы и типы человѣческіе, то ли въ реальностяхъ жизни, то ли въ отвлеченіяхъ умозрительныхъ.
   -- Взгляните на этотъ узоръ,-- рекомендовалъ онъ,-- каждая линія бьется, какъ синяя жилка на бѣлой ручкѣ -- и хорошей такой, честной ручкѣ -- умной, нервной, интеллигентной дѣвушки.
   Богомольная дама покупала въ подарокъ духовнику отрѣзъ на рясу. Василій Александровичъ произвелъ ей цѣлый экзаменъ: какой жизни батюшка? Уединенный молитвенникъ и постникъ или проповѣдникъ и общительный? Высокій? Худой? Лицо желтое? Шатэнъ? Блѣдный? Глаза большіе? впалые? Мысль и сомнѣніе или вѣра и экстазъ? Женатъ или вдовецъ? Тоскливъ или улыбчивъ? Одинокъ или дѣтенъ?
   И, получивъ отвѣты, снялъ съ полки кусокъ муара темно краснаго, какъ вино-бордо или человѣческая кровь, но съ тусклымъ, ночнымъ -- къ фіолетовому -- отливомъ. Покупательница замахала руками:
   -- Что вы, Василій Александровичъ! Какъ можно! Духовной то особѣ? Ярко!
   -- Сударыня!-- спросилъ Истукановъ,-- вы въ Третьяковской галлереѣ бывали?
   -- Да... ну?
   -- Картину господина Крамского "Христосъ въ пустынѣ" видѣли?
   -- Видѣла... ну?
   -- Горизонтъ съ тоскою зари, безплодно отгорѣвшей, изволите помнить?
   -- Припоминаю... ну?
   -- Неужели вы не узнаете въ муарѣ этомъ ту же самую глубокую, пустынную грусть?
   Въ свободные дни онъ любилъ ходить по музеямъ и изучать цвѣта и краски Левицкаго, Кипренскаго, Брюлова, Зарянки, Винтергальтера, Зиммлера, Якоби, Крамского, Константина Маковскаго, Шварца, Рѣпина. Когда покупательница просила у него совѣта, онъ не матерію къ ней мысленно примѣрялъ, а ее къ матеріи,-- и, затѣмъ, уже никто не умѣлъ лучше указать дамѣ, что именно къ ней пойдетъ: какой цвѣтъ, какая тѣнь, какой узоръ, мягкая матовая складка или твердый, блестящій изломъ, сѣдой ворсъ атласа, пушистый мохъ плюша или сладострастная уютность бархата. Совѣты его иногда казались нелѣпы, но, послушавшись его, ни одна изъ московскихъ модницъ не раскаялась. Это онъ осмѣлился сказать первой московской красавицѣ, демонической Лариссѣ Карасиковой, что великій парижскій Вортъ не умѣетъ ее одѣвать.
   -- Что онъ васъ обтягиваетъ то? Развѣ грація фигуры обтяжкой оказывается? Вамъ нужна драпировка, ряса, темный цвѣтъ и серебристые лунные блики... Нетопырь-вампиръ, фея ночи... тайна! духъ!... И -- никакихъ украшеній! Одну искру -- брошь -- сюда, чтобы, будто душа, насквозь свѣтящая, огнемъ горѣла...
   Послушалась красавица -- и никогда еще такъ хороша не была, никогда болѣе безумнаго успѣха не имѣла. А великолѣпной княгинѣ Анастасіи Романовнѣ Латвиной, урожденной купеческой дочери Хромовой, онъ же, Истукановъ, внушилъ какъ разъ обратное: заливаться брильянтами,-- и проповѣдовалъ дерзость пестрѣйшихъ туалетовъ: парчу и японскіе шелка съ такими огромными букетами, что розы расцвѣтали, какъ кровавыя раны, одна на груди, другая на бедрѣ...
   -- Василій Александровичъ, это -- мебель такъ обиваютъ...
   -- А почему вы должны быть хуже мебели, на которой сидите?
   -- Но это дурной тонъ!
   -- А если къ вамъ идетъ дурной тонъ?
   -- Я на кормилицу буду похожа.
   -- И прекрасно. Вамъ хорошо быть похожей на кормилицу. Возбудите всеобщій восторгъ.
   -- Попробую, но -- если меня осмѣютъ, пріѣду и собственноручно убью васъ изъ пистолета.
   -- Убейте,-- я ждать буду и пистолетъ, на свой счетъ, нарочно куплю.
   Испытала и "нашла себя"!
   Совершенно не выносилъ Василій Александровичъ словъ:
   -- По модѣ... послѣдняя мода...
   -- Общихъ модъ быть не можетъ,-- восклицалъ онъ.-- Это абсурдъ. Глупость столѣтій! Какъ можетъ быть общая мода, когда нѣтъ общей женщины? Можетъ быть только общая пошлость. Желаніе общимъ стадомъ быть, всѣмъ овцамъ одинаковую шкуру носить. Какъ это такъ -- "послѣдняя мода"? Какъ это мода въ состояніи оказаться послѣднею? Каждая женщина -- сама себѣ мода и должна постоянно, въ модѣ, себя самое снова и снова воображать.
   Если онъ замѣчалъ въ покупательницѣ женщину со вкусомъ, то готовъ былъ цѣлый день простоять передъ нею у прилавка, показывая, штуку за штукою, хоть весь магазинъ,-- разсыпалъ краснорѣчіе, вступалъ въ диспуты, горячился, волновался и, если убѣждалъ, то сіялъ, дѣлалъ всевозможные уступки. Наоборотъ -- передъ женщиною безвкусною, равнодушною къ тому, что и какъ на ней надѣто, не понимающей ни своей наружности, ни будущаго своего туалета, онъ угрюмо выкладывалъ, кусокъ за кускомъ, самыя нелюбимыя свои ткани, молчалъ и, во что первое профанка пальцемъ ткнетъ, то и спѣшилъ поскорѣе уступить и завернуть -- и покупательницу съ миромъ изъ магазина спровадить. Если же безвкусная дама или, какъ онъ называлъ подобныхъ, "всуешная фря" (отъ безнадежнаго "всуе шаташеся") -- ненарокомъ останавливала выборъ свой на матеріи, имъ любимой, то заламывалъ несообразную цѣну и, буде "фря", все-таки, соглашалась, и приходилось отдать ей товаръ, дѣлался не въ духѣ и совершенно искренно страдалъ. А однажды и маленькій скандалъ устроилъ.
   -- Сударыня!-- сказалъ онъ какой то "всуешной фрѣ", даже побѣлѣвъ губами и задрожавъ голосомъ,-- я вамъ этотъ атласъ отдаю все равно, какъ вѣрнаго моего друга во львиный ровъ ввергаю... Дайте мнѣ, по крайней мѣрѣ, обѣщаніе, что у васъ хоть портниха то не вовсе дура?
   Барыня жаловалась хозяину.
   Хозяинъ очень извинился, но Истуканова даже обругать не посмѣлъ: ужъ очень нужнымъ человѣкомъ его чувствовалъ...
   -- Потому что, сударыня, онъ у насъ -- Богъ его разберетъ?-- то ли юродивый, то ли артистъ... Кому, знаете, природа велѣла быть Рубинштейномъ на фортепіанахъ, а ему -- по шелкамъ.
   Когда Анимаида Васильевна Чернь-Озерова впервые вошла въ магазинъ Истуканова, Василій Александровичъ, привычнымъ взоромъ на встрѣчу, охватилъ стройную, блѣдную барышню, вьющееся золото волосъ, хрусталь глазъ, и опредѣлилъ ее по своему:
   -- Хотя дѣвица, юная гимназистка, тѣмъ не менѣе тона -- строгій віолетъ... Типъ -- бархатъ Тиніанъ... Полка д., штука No 113...
   Но Анимаидѣ Васильевнѣ совсѣмъ не надо было такого великолѣпія. Она пришла купить только ленты -- отдѣлку къ платью, первому своему нарядному, вечернему зимнему туалету, въ смѣну гимназической коричневой формы и русскаго костюма, который она, какъ всѣ въ тѣ времена, носила лѣтомъ. Показала образчикъ. Приказчикъ-поэтъ одобрительно кивнулъ головою: матерія была дешевенькая шерстяная, но тонъ, нѣжный gris de perle, слѣдовательно, отсвѣтъ отъ "строгаго віолеттъ", какъ разъ тотъ, что и самъ Василій Александровичъ выбралъ бы для Анимаиды, въ согласованіи ея наружности и лѣтъ, на недорогую цѣну. Когда же, выбирая ленты, Анимаида, безъ его указки, остановилась именно на тѣхъ, которыя и онъ самъ мысленно выбралъ для нея, Истукановъ оживился.
   -- Пріятно видѣть молодую особу, которая знаетъ тайну своей красоты,-- заявилъ онъ со свойственнымъ ему откровеннымъ энтузіазмомъ. Вы будете -- какъ портретъ работы Карла Павловича Брюлова, который украшаетъ Румянцевскій музей.
   Анимаида взглянула на молодого человѣка съ холоднымъ любопытствомъ и только тутъ замѣтила, что говоритъ съ мужчиною рѣдкой красоты. Это ее непріятно покоробило. Комплименты Истуканова, сперва принятые ею за наивность неразвитаго гостиннодворца, неумѣло щеголяющаго мнимою полированностью, теперь почудились ей нарочною дерзостью профессіональнаго пожирателя сердецъ. Очевидно, набалованъ мягкосердечными пассажными дамочками этотъ голубоглазый гигантъ-херувимъ, въ свѣтломъ золотѣ самсоновыхъ кудрей и съ красными яблоками-щеками, и съ каждою недурненькой новой покупательницей позволяетъ себѣ пробовать почву для интрижки. Но Истукановъ смотрѣлъ такъ добро и привѣтно, что строгій взглядъ Анимаиды разбился, предубѣжденіе разсѣялось, и она невольно улыбнулась въ отвѣтъ.
   -- Развѣ вы думаете, что я не имѣю зеркала? Не такъ трудно -- видѣть въ немъ, какъ будешь лучше, какъ хуже.
   -- А, нѣтъ, барышня, извините. Позвольте васъ увѣрить: понимать себя въ зеркалѣ -- это рѣдкій даръ. Каждая женщина говоритъ съ своимъ зеркаломъ, но для девяти изъ десяти оно либо нѣмо, либо отвѣчаетъ имъ на невнятномъ яызкѣ. А надъ нѣкоторыми даже издѣвается и шутитъ нарочныя шутки. Какъ вы полагаете: за что наши барыни платятъ бѣшеныя деньги Ворту или, вотъ, теперь новыя вошли въ славу, Пакэнъ, Дусэ? Или, на меньшій масштабъ прикиньте, возьмите нашихъ московскихъ: Минангуа, Войткевичъ, madame Ѳедотову? Исключительно за свое неумѣніе лично говорить съ зеркаломъ, за авторитетную гарантію, что зеркало не издѣвается надъ ними и не скрываетъ въ совѣтахъ своихъ ехидной шутки. Женщина, съ которой зеркало говоритъ, не нуждается въ знаменитостяхъ тальяжа. Ей довольно просто хорошей портнихи, которая любитъ свое дѣло, слѣдовательно, способна васъ понять и вдохновиться вами настолько, чтобы вы ее возвысили до креасьонъ... Вы, мадмуазель, можете одѣваться сравнительно дешево даже на самый первый шикъ.
   Анимаида Васильевна расплатилась и, съ пакетомъ своимъ, была уже у двери, когда Истукановъ догналъ ее, румяный и смущенный:
   -- Виноватъ, мадмуазель! Разрѣшите мнѣ показать вамъ одинъ нашъ бархатъ.
   -- Мнѣ больше ничего не надо, а тѣмъ болѣе бархата.
   -- Мадмуазель, я не съ тѣмъ, чтобы вы купили... Я -- просто... Ну, извините мое самохвальство: просто, какъ артистъ, который встрѣтилъ и чувствуетъ человѣка со вкусомъ... Будьте любезны, взгляните, это васъ не задержитъ долго, а, между тѣмъ, не раскаетесь... Мой бархатъ вамъ новое скажетъ... Придется же вамъ когда нибудь дѣлать себѣ настоящій серьезный выѣздной туалетъ?
   Въ голосѣ его звучала мольба, и бирюза сконфуженныхъ, упрямо-радостныхъ глазъ сіяла. Анимаида подумала, оставила ручку двери и возвратилась къ прилавку.
   -- Мальчикъ! Штуку 113!-- ликуя, воскликнулъ Истукановъ,-- мерси, мадмуазель, вы очень снисходительны. Одну минутку вниманія... Я сказалъ вамъ, что вы будете походить на портретъ Брюлова. Это -- красиво, это -- то, чего вы въ состояніи достигнуть съ небольшою затратою, съ дешевымъ ходовымъ матеріаломъ,-- какъ говорится въ народѣ -- извините за выраженіе -- по одежкѣ протягивая ножки. Но настоящій характеръ вашъ... вотъ я вамъ покажу настоящій вашъ характеръ!..
   И онъ раскинулъ передъ Анимаидою -- изъ желтаго фабричнаго пакета, съ борзо прыгающими въ глазастомъ клеймѣ львомъ и единорогомъ -- волну какого то размягченнаго аметиста, гибкаго, будто живого и льющагося, сѣдого, чуть геліотропнаго -- подъ бликами свѣта на гребняхъ изломовъ, темно-фіалочнаго, почти какъ трауръ,-- въ затѣненныхъ склонахъ и дняхъ складокъ.
   -- Что-съ? Узнаете себя?-- торжествовалъ Истукановъ, какъ ребенокъ.-- Согласитесь, что я васъ понялъ? Да-съ! Это будетъ уже не Брюловъ-съ, но -- позднее Возрожденіе, шестнадцатый вѣкъ... императорская петербургская галлерея Эрмитажъ... Вотъ гдѣ вы, мадмуазель!
   -- Да, чудная матерія,-- признала Анимаида, дѣйствительно, удивленная и совершеннымъ изяществомъ величественной ткани, и проницательнымъ вкусомъ, который обнаружилъ этотъ, впервые видѣвшій ее, человѣкъ: долгіе часы, проведенные передъ зеркаломъ, не дали бы ей открыть себя лучше, чѣмъ онъ ее -- выборомъ этого бархата угадалъ.
   Истукановъ возразилъ даже съ негодованіемъ:
   -- Чудная? Матерія? Жизнь-съ! Дыханіе! Живетъ-съ? Простите мою дерзость, мадмуазель, но ваше сердце должно чувствовать, что эти фіалковыя складки ему родня. Вотъ что вамъ надо носить. Только въ этомъ вы окажетесь вполнѣ сама собою и оправдаете всѣ природныя средства вашей наружности.
   Анимаида отвѣчала съ непріятностью человѣка, сознающаго правду, но -- неисполнимую:
   -- Въ такомъ случаѣ, мнѣ никогда не быть самой собою, потому что такой туалетъ, вѣроятно, стоитъ не одну сотню рублей, а я небогатая и живу своимъ трудомъ.
   -- Да!-- съ уныніемъ произнесъ Истукановъ, медленно отправляя драгоцѣнный бархатъ назадъ на полку,-- это всегда такъ: которой слѣдовало бы носить, у той средствъ нѣту, и достанется сокровище чудищу какому-нибудь, на которомъ -- чѣмъ его видѣть, лучше бы я имъ тумбу обилъ.
   -- Притомъ же барышни,-- утѣшилась Анимаида,-- такихъ тяжелыхъ матерій и серьезныхъ цвѣтовъ, кажется, вообще, не носятъ?
   -- Эхъ, сударыня! Что значитъ -- не носятъ? А вы заставьте! Было бы на васъ, такъ -- стали бы носить... Да -- для такого платья -- не грѣхъ нарочно замужъ выйти! Ей Богу!
   Не выдержала Анимаида Васильевна -- разсмѣялась: ужъ очень курьезна показалась ей мысль -- выйти замужъ ради удовольствія носить аметистовый бархатъ.
   -- Учиться изволите?-- спрашивалъ Истукановъ, сопровождая ее къ двери.
   -- Да... кончаю.
   -- Смѣю спросить: въ какой гимназіи?
   Анимаида назвала.
   -- А! Нашего хозяина дочка тоже тамъ обучается... Имѣю честь кланяться. Впередъ не оставляйте вашимъ вниманіемъ... Покорнѣйше благодарю.
   И, съ низкимъ поклономъ, широко распахнувъ предъ Анимаидою зеркальную дверь и, выйдя въ пассажъ, долго еще смотрѣлъ вслѣдъ за нею по галлереѣ, пока ея темная стройная фигура, съ золотымъ лучомъ, выбившагостя изъ подъ вуаля, завитка волосъ, не впала въ ручей людей, катящійся по тротуару Неглинной.
   -- Василій Александровичъ!-- дружно оскалили бѣлые зубы свои товарищи-молодежь, подручные приказчики,-- что это съ вами, сударь мой? Никакъ васъ гимназисточка то сразила?
   Чего никогда не бывало,-- Василій Александровичъ разсердился и серьезно на нихъ накричалъ:
   -- Что вы за народъ такой несчастный? Почему у васъ души гнилыя, и однѣ пошлости на умѣ?
   Вотъ откуда взялся тотъ "лиловый бархатъ", который показался знаменательнымъ Антону Арсеньеву въ шуточныхъ признаніяхъ Анимаиды во время petits jeux у Юленьки Лбовой.
   А сама Анимаида, въ гимназіи, нашла въ младшихъ классахъ маленькую Истуканову и съ большимъ интересомъ долго раскрашивала ее, что это у нихъ въ магазинѣ за приказчикъ такой необыкновенный торгуетъ, откуда онъ взялся и какой онъ человѣкъ.
   Минулъ годъ.
   Возвратясь съ дачи отъ Арсеньевыхъ, Анимаида опять поселилась съ матерью, Клавдіей Валентиновной, все въ той же маленькой квартиркѣ близъ Кудрина, гдѣ прошло ея дѣтство и гимназическая юность. Благосостоянія въ женской семьѣ на видъ не прибавилось,-- только, что перестали держать жильцовъ, да Клавдія Валентиновна позволяла себѣ теперь роскошь -- вмѣсто прежнихъ самодѣльныхъ папиросъ, которыя собственноручно набивала чуть ли не махоркою, палила теперь "Гадалку".
   -- Безъ тебя тутъ Истукановъ, въ послѣднюю недѣлю, каждый день заходилъ,-- сообщила дочери мать. Все спрашивалъ, не пріѣхала ли ты, да когда я тебя, въ точности, жду?
   -- Зачѣмъ такъ понадобилась? усмѣхнулась Анимаида.
   -- Говоритъ, будто перевод имѣетъ -- брошюру какую то итальянскую на счетъ замариванія коконовъ или разматыванія, что ли... Да вретъ: глаза не тѣ,-- жениться хочетъ.
   -- Примѣты видишь?
   -- Говорю же тебѣ: глаза совсѣмъ безумные... и голосомъ блеетъ, какъ баранъ... Выходи за него замужъ, Анимаида: спокойно вѣкъ проживешь и когда нибудь богата будешь...
   -- Когда нибудь -- это поздно. Я ему сказала весною: наживите милліонъ. Вѣдь для него же главное -- въ бархатъ Тиціанъ меня одѣвать,-- развѣ безъ милліона такое эстетическое времяпровожденіе, возможно?.. Впрочемъ, три мѣсяца прошло: можетъ быть, уже нажилъ? Какъ вы замѣтили, мама, милліономъ отъ него не пахнетъ?
   Старуха, пыхая "Гадалкою", серьезно смотрѣла на дочь острыми глазами-гвоздиками.
   -- Милліономъ не пахнетъ, но его сманиваютъ на большое мѣсто,-- сказала она, заминая въ чугунной пепельницѣ дымный окурокъ.-- Если приметъ, то громадныя деньги будетъ получать.
   -- Такъ, принималъ бы?
   -- Сдается мнѣ, зависитъ отъ тебя.
   -- Удивляюсь!
   Съ Истукановымъ вышло такое приключеніе. Показывалъ онъ постоянной покупательницѣ -- не изъ "всуёшныхъ фрей", но изъ "симпатичныхъ умницъ",-- дешевое сюра и, какъ всегда, излагалъ ей всю исторію, психологію и эстетику ткани. Покупательница слушала и убѣждалась, но еще съ большимъ интересомъ прислушивался однимъ ухомъ незнакомый, новый покупатель, которому другой приказчикъ показывалъ носовые платки. это былъ солидный господинъ приличнѣйшаго вида, одѣтый дорого и за границею, очень чернобородый, въ золотомъ пэнсне, съ тростью подъ золотымъ вензелевымъ набалдашникомъ, съ внушительными золотыми брелоками на толстой жилетной панцырной цѣпи, съ золотою булавкою въ галстухѣ, съ яркимъ золотомъ перстней и колецъ на короткихъ сосисько-подобныхъ пальцахъ. Предлагаемый товаръ онъ разсматривалъ умѣло, но слишкомъ медленно, не жалѣя времени, такъ что Истукановъ, кромѣ той дамы, искавшей дешеваго сюра, успѣлъ принять и отпустить еще двухъ покупательницъ, а чернобородый господинъ все еще рылся въ полотнахъ и батистахъ. Купилъ недорогую дюжину и ушелъ. Вечеромъ, кончивъ торговлю, Истукановъ, по обыкновенію, отправился въ нѣмецкій ресторанчикъ Вэльде, позади Большого театра, гдѣ онъ ужиналъ по абонементу. Первое лицо, которое онъ на этотъ разъ встрѣтилъ у Вэльде. былъ давешній чернобородый покупатель, подошедшій къ нему, сверкая золотомъ даже изъ зубовъ американской починки.
   -- Кажется, имѣю удовольствіе видѣть господина Истуканова? заговорилъ онъ чистымъ русскимъ языкомъ, съ легкимъ лишь, скорѣе иностраннымъ, чѣмъ еврейскимъ, акцентомъ.-- Позвольте познакомиться: Левъ Семеновичъ Липецкій, представитель компаніи Бэръ и Озирисъ.
   Василій Александровичъ выпучился на господина Липецкаго не только съ изумленіемъ, но даже съ нѣкоторымъ испугомъ: Бэръ и Озирисъ -- сами еще невидимки -- были для московскаго коммерческаго міра своего рода Гогомъ и Магогомъ. Покуда объ ихъ будущемъ пришествіи говорилъ только обширный пустырь, обнесенный заборомъ, на которомъ красовались -- черными, бѣлыми, красными исполинскими буквами -- зловѣщія слова: "Первый русскій универсальный магазинъ. Бэръ и Озирисъ". За заборомъ, спѣшно и прямо таки оскорбительно для москвичей, разрушалось одно изъ доходнѣйшихъ и дорогихъ по мѣсту, торговыхъ зданій московскихъ, которое господа Бэръ и Озирисъ признали, однако, совершенно негоднымъ для цѣлей и размѣровъ своей будущей торговли и, по слухамъ, даже обозвали его свинарникомъ. Было извѣстно, что на мусорномъ нынѣ мѣстѣ возникнетъ магазинъ-дворецъ по рисункамъ и планамъ знаменитѣйшаго русскаго архитектора, и что во дворцѣ этомъ откроется розничная торговля рѣшительно всякимъ товаромъ, который существуетъ въ московскомъ обиходѣ и оборотѣ, по оптовымъ фабричнымъ цѣнамъ. Многіе средней руки торговцы того района открыто говорили, что держатъ свое дѣло только до открытія Бэра и Озириса, ибо конкуренція съ такими слонами имъ не подъ силу, и надо сдаваться на капитуляцію, мирно ликвидируясь, покуда тебя не раздавили. Большіе, въ томъ числѣ и хозяинъ Иступанова, хорохорились и шебаршили, но втайнѣ трусили и готовились выворачивать кафтаны.
   И вотъ, полчаса спустя послѣ встрѣчи съ господиномъ Липецкимъ, Истукановъ, у Вэльде, за столикомъ, сидѣлъ, совершенно растерянный и ошеломленный неожиданностью, а представитель Бэра и Озириса сверкалъ на него своимъ повсемѣстнымъ золотомъ и чеканилъ четкія слова:
   -- Мы, господинъ Истукановъ, люди дѣловые, практическіе, прямые. Время деньги. Вотъ наше предложеніе: угодно вамъ принять завѣдываніе мануфактурнымъ отдѣломъ нашего магазина? Жалованье восемь тысячъ четыреста рублей въ годъ и проценты -- прогрессивный доходъ -- съ продажи. Контрактъ на пять лѣтъ, съ правомъ возобновленія.
   Предложеніе было не только соблазнительно: у своего хозяина-родственника Истукановъ получалъ всего сто рублей въ мѣсяцъ и безъ всякихъ процентовъ,-- но и лестно. По московскимъ слухамъ, всѣхъ своихъ отдѣленныхъ завѣдующихъ Бэръ и Озирисъ намѣревались взять изъ-за границы, либо, въ крайнемъ случаѣ, поставить загранично воспитанныхъ и наметанныхъ варшавянъ, одесситовъ, рижанъ, петербуржцевъ. И, вдругъ, самое главное и ходкое отдѣленіе предлагается ему, Истуканову!-- значитъ, сколько ни искали чужаковъ-то, лучше насъ, тутошнихъ, не нашли! Тѣмъ не менѣе, приди къ нему это предложеніе раньше, Василій Александровичъ, по всей вѣроятности, отвергнулъ бы его, не задумавшись, человѣкъ одинокій, холостой, онъ былъ совершенно доволенъ своими маленькими средствами, на жизнь не только доставало, но еще и оставались кое какія сбереженія, у хозяина и товарищей былъ онъ въ почетѣ и пользовался въ дѣлѣ почти совершенною свободою. Универсальный магазинъ предлагалъ громадныя деньги, но Истукановъ понималъ, что для него переступить этотъ порогъ значило то же, что для изящнаго тонкаго художника запродать свою кисть въ эстампный магазинъ, для беллетриста закабалиться злободневцемъ въ бойкую газету безъ направленія, для идейнаго импрессаріо отдать театръ подъ фарсъ и кафешантанъ. Прощайся, артистъ, съ любимымъ дѣломъ и наслажденіемъ вдохновенія! отнынѣ твоя роль -- быть стражемъ спроса и потрафлять на него предложеніемъ, безпрекословнымъ, быстрымъ, не разсуждая, спѣшащимъ обогнать въ исполненіяхъ воли ея величества толпы другихъ ея рабовъ, конкуррентовъ твоихъ по исправному и дешевому угодничеству. Въ универсальномъ магазинѣ уже не станешь дѣлить покупательницъ на симпатичныхъ умницъ, понимающихъ тайну своей красоты, и на "всуешныхъ фрей", ибо универсальные магазины, обслуживая потребности большинства, именно въ "всуешныхъ фрей" то и расчитаны... Словомъ, еще весною Василій Александровичъ разсудилъ бы, что -- хоть щей горшокъ, да самъ большой -- и отойди отъ меня, сатана! Но теперь предъ господиномъ Липецкимъ сидѣлъ уже не тотъ цѣльный Истукановъ, который слагалъ предъ Анимандою Чернь-Озеровой поэму о лиловомъ бархатѣ.
   Послѣ поэмы этой Атімаида еще нѣсколько разъ побывала въ магазинѣ за разными мелкими покупками, и между нею и Истукановымъ установилось то любезное дружество знакомыхъ незнакомцевъ, которое создается только куплею-продажею -- на барьерѣ прилавковъ. Однажды Истукановъ обратился къ ней съ просьбою: не можетъ ли она рекомендовать человѣка, знающаго итальянскій языкъ, чтобы перевести изъ "Messagiero della seteria" статью о сатинировкѣ бумажныхъ тканей. Анимаида сама взялась за эту работу, и по этому случаю Истукановъ получилъ ея адресъ, и сталъ у нея бывать, сперва все съ дѣлами, переводами по шелководству, потомъ -- запросто, а потомъ -- потому что влюбился.
   Влюбился онъ въ Анимаиду, какъ только смогло влюбиться сердце человѣка страстнаго и чувствительнаго и, тѣмъ не менѣе, дожившаго до двадцати восьми лѣтъ, не зная другой любви, кромѣ какъ -- къ коконамъ шелковичнаго червя. Промучился, промолчалъ всю зиму, но, когда Атімаида, весною, кончила курсъ и, приглашенная на уроки къ Арсеньевымъ, должна была уѣхать на все лѣто въ Царицыно,-- не вытерпѣлъ, взвылъ и объяснился. Нехорошо объяснился... жалко... подурнѣвъ отъ трусости, съ безсвязными словами, застѣнчивыми неловкими жестами, со взоромъ собаки подъ палкою... Анимаида же вся еще была подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ того остраго разговора, когда они съ Антономъ Арсеньевымъ такъ опасно и жутко поиграли во взаимныя пророчества...
   -- Вы что же это -- жениться на мнѣ хотите? сказала она съ насмѣшкою въ хрустальныхъ глазахъ.
   Истукановъ залепеталъ... Она вслушивалась и нехорошо улыбалась: и обидчиво, и обидно.
   -- Да, да... довольно, понимаю... Формальное предложеніе руки и сердца... А милліонъ у васъ есть?
   -- Нѣтъ... какой милліонъ?-- озадачился Истукановъ,-- нѣтъ... милліона у меня нѣтъ...
   -- Одинъ баринъ,-- продолжала Анимаида, съ ледянымъ свѣтомъ въ глазахъ и сжимая тонкія губы,-- отлично меня, къ слову сказать, понимающій,-- на дняхъ увѣрялъ меня, что моя роль въ жизни -- быть продажною женщиной... что вы на это скажете?
   Истукановъ сталъ громадный, красный, съ выцвѣтшими въ олово глазами:
   -- Этому барину надо голову разломать,-- сказалъ онъ такимъ голосомъ, который ему самому чужимъ показался. Анимаида долго, съ любопытствомъ изучала его свѣтлымъ и скрытнымъ взглядомъ своимъ.
   -- Красивый человѣкъ! думала она, но -- холодно и артистически, какъ передъ статуей въ музеѣ. А статуя дрожала, потрясаемая гнѣвнымъ порывомъ, взбушевавшей изъ сердца по жиламъ, крови.
   -- Будь я любительницей сильныхъ ощущеній,-- подумала Анимаида,-- свести его лицомъ къ лицу съ Антономъ Валерьяновичемъ былъ бы любопытный спектакль!
   И возразила спокойно:
   -- Нѣтъ, сокрушать ему голову -- напрасно, потому что онъ совершенно правъ, я сама того же мнѣнія...
   -- Вамъ угодно шутить надо мною, Анимаида Васильевна... Ну -- что жь? Это больно... и... немножко жестоко... Но -- какъ вамъ угодно... я самъ виноватъ... заслужилъ...
   -- Я и не думаю шутить,-- сурово отвѣчала она, что сказано, такъ оно и есть. И не спѣшите ужасаться словъ. Если я сознаю себя такою, какъ говорю,-- это не значитъ, чтобы я на улицу продаваться пошла или кокоткою стала. А просто... слыхали вы, разсказывала я вамъ притчу про двуногаго слона, о которомъ я съ дѣтства мечтаю, какъ его себѣ заведу и будетъ онъ на меня работать...
   -- Я готовъ-съ,-- твердо сказалъ Истукановъ.
   -- Въ двуногіе то слоны?
   -- Все равно-съ... я и такъ...
   Въ раздумья и съ нѣкоторымъ угрызеніемъ совѣсти смотрѣла на него Анимаида.
   -- Да, къ сожалѣнію, вижу, что и такъ... Слушайте, Василій Александровичъ, милый,-- если можете, бросьте это... забудьте! Вамъ любовь нужна, а развѣ двуногихъ слоновъ любятъ?...
   -- Если можете? горько откликнулся Истукановъ. Не могу-съ.
   -- Послушайте: до сихъ поръ вы отлично дѣлили свою привязанность между мною и шелкопрядами,-- продолжайте въ томъ же духѣ, и останемся на прежнихъ дружескихъ позиціяхъ...
   -- Я уже сказалъ вамъ, что, если вамъ угодно смѣяться надо мною, то я не смѣю спорить и долженъ покориться: заслужилъ...
   Анимаидѣ стало стыдно, но она рѣшила выдержать тонъ, чтобы "не подавать надеждъ".
   -- Ну, ужъ если вы берете такъ серьезно,-- сказала она съ небрежностью,-- мнѣ тоже остается только повторить то, чѣмъ я начала: жаль, что у васъ нѣтъ милліона... Мой двуногій слонъ долженъ стоить милліонъ... Какой процентъ платитъ теперь казна?
   -- Шесть процентовъ,-- блѣдными губами машинально отвѣтилъ Истукановъ.
   -- Вотъ, видите, значитъ, съ милліона -- шестьдесятъ тысячъ въ годъ... вотъ сколько долженъ мнѣ приносить мой двуногій слонъ, даже по скромному казенному счету. Очень, очень жалѣю, что вы не можете доставить мнѣ ихъ. Вы человѣкъ красивый, скромный, мягкій и, при удивительной охотѣ, съ которою вы на амплуа двуногаго слона проситесь, вы были бы его идеаломъ. Но, къ сожалѣнію, все это -- второстепенныя условія, а въ главномъ вы -- пасъ. Иначе я, конечно, предпочла бы васъ всякому другому...
   -- Спасибо и на томъ! глухо отозвался Истукановъ, съ чернымъ лицомъ. За полчаса онъ постарѣлъ на десять лѣтъ.
   -- Не удавился бы? заглянула въ сердце Анимаиды Васильевны опасливая мысль. Дикій вѣдь?
   Она подошла къ молодому человѣку съ дружески протянутыми руками:
   -- Ну, довольно, Василій Александровичъ, умный же вы человѣкъ... И не сердитесь на меня: я въ шутку приняла ваши слова,-- шуткою же и отвѣчаю...
   Поднялъ онъ голову, взглянулъ. Тѣни убитыхъ, стоя надъ трупомъ своимъ, должно быть, такъ смотрятъ.
   -- Шуткою-съ... Очень хорошо-съ... Только я не шутилъ... Анимаида Васильевна... Я не шутилъ.
   Въ тяжкіе дни сложилось для Истуканова лѣто безъ Анимаиды. Пристально присматривался къ нему опытный, всякое добро и зло мірское видѣвшій на вѣку своемъ, огни, воды и мѣдныя трубы прошедшій, московскій плутъ-купецъ, старикъ-хозяинъ, и, ни съ того, ни съ сего, вдругъ, зачастилъ ежедневно самъ пріѣзжать въ магазинъ -- принимать выручку, чего прежде давно уже не бывало и даже въ памяти молодцевъ не осталось. Всегда за кассу и товаръ Василій Александровичъ отвѣчалъ, и была порука его вѣрнѣе всякихъ замковъ и стражей.
   -- Неловко, отецъ,-- совѣстилась, выговаривая мужу, хозяйка, добрая, пожилая купчиха, уважавшая Истуканова до того, что даже племянникомъ своимъ его счи тала -- совершенно произвольно и по неизвѣстному родству.-- Не обидѣлся бы Васенька то...
   -- У Васеньки твоего,-- возражалъ старикъ,-- такая рожа стала, что -- только ночи выждать, да Ѳомку взять,-- и пошелъ церковныя кружки взламывать. Молодцы говорятъ: какая то барышня ему въ мысли вскочила, не по себѣ дерево гнетъ... Мы подобныя козлиныя позиціи знаемъ, сами смолоду прыгивали. Тутъ хозяинъ только зазѣвайся, такъ и безъ кассы останешься... и товаръ изъ магазина повывезетъ, а его у насъ -- на многіе десятки тысячъ. Амбаръ повѣрить бы слѣдовало, да только -- ужъ именно потому, что свой: не хочу раньше времени обижать.
   Шелковыя увлеченія свои Истукановъ забылъ и забросилъ совершенно. Брошюры лежали не разрѣзанныя. Письма заграничныхъ корреспондентовъ читались, едва понимаемыя, и оставлялись безъ отвѣта. Проѣзжалъ Москвою самъ тифлисскій Шавровъ съ Кавказа,-- Истукановъ даже и познакомиться не пошелъ.
   -- Запить, что ли?-- маялся онъ самъ собою.-- Боже ты мой! Да -- что же это? Вѣдь, не лукавила, честію объяснила: вотъ я какая,-- вся сплошь интересаккэ,-- не надо мнѣ ни друга, ни мужа, ни любовника,-- раба доходнаго ищу, отойди отъ меня, покуда цѣлъ, благодари своего угодника, что дешевъ ты, не годишься въ рабы мои... Шестьдесятъ тысячъ въ годъ... ха-ха-ха! шутка!... Откуда? Купеческій банкъ, что ли, обокрасть?... А скидки, Анимаида Васильевна, не будетъ?... Запить, что ли?
   Но трезва и молода была богатырская натура. И не запилъ, и съ буйнымъ сердцемъ справился, только лишился прежней своей свѣтозарной улыбки, да нажилъ поперечную морщину между бровей, и яркія краски щекъ помутнѣли и выцвѣли, вылиняли, будто ихъ кислота съѣла.
   Излагаетъ господинъ Липецкій Истуканову предполагаемые Бэромъ и Озирисомъ планы, размѣры дѣла, доходныя возможности, а у Василія Александровича голосъ его въ головѣ стучитъ, какъ аукціонный молотокъ;
   -- Восемь тысячъ четыреста жалованья... да процентами получите самое меньшее столько же... награды къ праздникамъ... куртажи съ поставщиковъ... мы на это смотримъ сквозь пальцы,-- почему же служащему не имѣть своихъ выгодъ, лишь бы онъ былъ добросовѣстенъ и не продавалъ поставщикамъ выгодъ фирмы... Я увѣренъ, что вы будете имѣть изъ нашего дѣла отъ двадцати пяти до тридцати тысячъ чистыхъ...
   -- "Тридцать тысячъ! Да, вѣдь, это половина шестидесяти... Эхъ, Анимаида Васильевна! Неужели такъ таки скидочки и не будетъ?"...
   Самъ не понималъ потомъ Василій Александровичъ, какъ выдержалъ онъ характеръ -- заупрямился и въ тотъ же часъ не ударилъ съ господиномъ Липецкимъ по рукамъ, а, напротивъ, заломался и довольно равнодушно попросилъ срока, чтобы обдумать предложеніе. Безсознательнымъ упрямствомъ схватился: не умъ разсуждающій выручилъ, а наслѣдственный купеческій инстинктъ. Не особенно доволенъ тѣмъ остался господинъ Липецкій, но усмѣхнулся:
   -- Что же? Думайте... мы не завтра магазинъ открываемъ. Только напрасно: выгоднѣе нашихъ предложеній быть не можетъ. На томъ стоимъ, чтобы быть внѣ конкурренціи и всѣхъ перешибать... что самое лучшее, то должно быть наше.
   -- Главное,-- хитрилъ и извинялся Василій Александровичъ,-- стараго хозяина своего жалко броситъ такъ впустѣ и внезапно... Понимаете ли. господинъ Липецкій, все дѣло на мнѣ одномъ держится...
   -- Роль вашу въ торговлѣ вашего хозяина мы очень хорошо знаемъ,-- равнодушно сказалъ господинъ Липецкій,-- уйдете вы, ему крышка.
   -- Вотъ видите ли, какъ вы судите... Такъ вотъ-съ и, выходитъ, надо мнѣ надъ этимъ дѣломъ малость померекать умишкомъ, какъ мнѣ съ хозяиномъ быть, кого на свое мѣсто поставить, чтобы онъ не принялъ отъ моего ухода большихъ убытковъ...
   -- Ну, что вашего хозяина беречь!-- съ тѣмъ же убійственнымъ хладнокровіемъ возразилъ господинъ Липецкій.-- Въ музей его развѣ въ видѣ антика поставить? Коммерческій мертвецъ!... Ему -- одинъ исходъ: придти къ намъ на поклонъ, да попросить, чтобы мы его магазинъ за себя взяли. Вотъ вамъ и еще дѣльце: смаклерите ка? а? Хорошій куражъ заплатимъ. Потому что онъ у насъ на дорогѣ стоитъ. Мы его даже не конкурренціей, а просто расширеніемъ своимъ раздавимъ. Вотъ мы мѣсто купили -- кажется, велико?-- дворецъ воздвигаемъ -- кажется, громаденъ? А господинъ Озирисъ уже заранѣе находитъ его тѣснымъ, и сейчасъ здѣсь два его агента маклерятъ на счетъ новыхъ сосѣдскихъ отчужденій. И замѣтьте себѣ: все, что мы здѣсь ни воздвигаемъ и сооружаемъ, расчитано на амортизацію въ десять лѣтъ, а потомъ мы это мѣсто бросимъ, какъ косточку отъ сливы-съ, и пойдемъ на новое. Уже куплена нами земля подъ нѣкоторымъ домомъ на Кузнецкомъ мосту, хотя домъ имѣетъ еще стоять семь лѣтъ и контракты въ немъ всевозможные на разные долгіе сроки... Отсюда можете заключить, каковъ нашъ размахъ и въ дѣлахъ какого размѣра вамъ предстоитъ быть участникомъ. Мы считаемъ васъ человѣкомъ способнѣйшимъ, какъ разъ такимъ, какого намъ надо. Ваше дѣло -- пойти намъ на встрѣчу и оправдать ожиданія.
   Всю ночь не спалъ Василій Александровичъ, сидѣлъ у лампы, писалъ цифры и дѣлалъ выкладки. А на утро, раньше, чѣмъ въ магазинъ, побѣжалъ въ Кудрино -- узнавать, скоро ли Анимаида Васильевна будетъ съ дачи въ Москву...
   

XVIII.

   Какъ это случилось? Менѣе всѣхъ могли потомъ дать отчетъ, понять и объяснить они оба -- Василій Александровичъ Истукановъ и Анимаида Чернь-Озерова. Но однажды въ праздникъ, когда дочь возвратилась съ долгой загородной прогулки, Клавдія Валентиновна зорко посмотрѣла на нее и -- ничего не сказала, но выкурила въ тотъ вечеръ ужасающее количество папиросъ и до утра безсонно ворочалась на узкой своей спартанской постели.
   Нѣсколько дней спустя, дочь остановила ее наединѣ.
   -- Мама, намъ надо поговорить.
   -- Да надо-ли?-- спокойно возразила желѣзная старуха.
   -- Надо. Я должна васъ предупредить, что въ скоромъ времени съѣду отъ васъ и буду жить отдѣльно.
   -- Я знаю,-- отвѣтила Клавдія Валентиновна.
   -- Да?-- нѣсколько удивилась Анимаида.
   -- Давно жду.
   -- Кажется, я ничѣмъ не подала повода?
   -- Рѣшительно ничѣмъ. Лицо твое сказываетъ. Другое стало у тебя лицо.
   Анимаида нахмурилась. Если она что ненавидѣла, такъ это -- выдать предъ чужими,-- а своихъ у нея не было,-- жизнь своего внутренняго міра какимъ-либо непроизвольнымъ внѣшнимъ признакомъ. Клавдія Валентиновна знала эту слабость ея и успокоила:
   -- Ты не тревожься. Для другихъ не замѣтно. Ну, а я, все-таки, мать.
   -- Какое-же другое?-- съ усиліемъ заставила себя улыбнуться Анимаида.
   Клавдія Валентиновна сдунула пепелъ съ папиросы, внимательно посмотрѣла на желтые пальцы свои и четко произнесла:
   -- Женское.
   Падали сумерки, и въ ихъ сѣротѣ расплылось безмолвіе невидимо блѣдной Анимаиды.
   Мать подняла голосъ:
   -- Вѣнчаться будете?
   -- Нѣтъ.
   -- Тогда зачѣмъ жить вмѣстѣ?
   -- Я вмѣстѣ жить и не намѣреваюсь.
   -- Однако, отъ меня переѣзжаешь.
   -- Это не значитъ, что -- къ нему.
   -- Одна поселиться желаешь?
   -- Одна.
   -- А онъ?
   -- У него есть своя квартира и свои занятія. Я -- сама по себѣ, онъ -- самъ по себѣ. Развѣ, если двое сошлись, то необходима афиша?
   -- Какъ тебѣ сказать? Въ церковь тебя не гоню и выборъ человѣка -- твое дѣло, но, все-же, желала-бы видѣть тебя въ сожительствѣ, а не -- для приходящаго.
   Дочь сухо прекратила:
   -- Такъ для меня удобнѣе.
   -- О, я не вмѣшиваюсь. Дѣло твое.
   И былъ у Анимаиды другой разговоръ -- съ нимъ, съ виноватымъ, съ побѣжденнымъ побѣдителемъ, Василіемъ Александровичемъ Истука новымъ.
   -- Вы, надѣюсь, понимаете, что происшедшее ничего не измѣнило между нами?
   Нѣтъ, этого онъ совершенно не понималъ.
   -- Жаль. Тѣмъ хуже для васъ. Если вы воображаете, что за минуту физической слабости я намѣрена заплатить раскаяніемъ и какими-либо обязательствами на всю жизнь, то разувѣрьтесь. Минуты не болѣе, чѣмъ минуты. Была минута. Могутъ быть минуты, но -- такъ онѣ и будутъ минуты. А жизнь -- большая, и другихъ минутъ въ ней много-много, и онѣ дороже этихъ, и я хочу найти ихъ и взять какъ можно больше и полнѣе. Хочу быть и буду единою хозяйкою моей жизни. Властью надъ собою не подѣлюсь ни съ кѣмъ. Вы помните, я васъ предупреждала: ни мужъ, ни любовникъ мнѣ не надобны, мой другъ.
   -- Такъ-съ...-- пролепеталъ Истукановъ,-- но... какъ-же я-то теперь... меня-то куда-же...
   -- Куда васъ изъ жизни дѣвать?-- жестоко засмѣялась Анимаида.-- Да. Это не совсѣмъ легко. Мебель замѣтная и громоздкая.
   Онъ поднялъ на нее рабскіе глаза и почти гордо тряхнулъ кудрями.
   -- Я не въ томъ смыслѣ. Мною, Анимаида Васильевна, не смущайтесь. Любовь вы моя первая и послѣдняя и -- чего другого я не въ силахъ, но -- что есть любовь и какъ я ее могу чувствовать, это я вамъ покажу и докажу всею жизнью моею. Извольте устраивать жизнь вашу, какъ она вамъ улыбается, а мнѣ -- въ которую сторону велите посторониться, туда я и отойду.
   -- Вамъ было-бы умереть недурно,-- небрежно замѣтила Анимаида.
   Она ждала, что, въ отвѣтъ на вызовъ ея жестокой полушутки. Истукановъ вспыхнетъ, разразится горькимъ упрекомъ, что оскорбленное чувство вырвется изъ него наружу и, можетъ быть, сгоритъ бѣшенымъ взрывомъ или хоть разольется рыданіемъ наконецъ. Но онъ склонилъ предъ нею голову даже какъ-бы одобрительно и отвѣтилъ очень просто, только съ прекрасно блистающими, почти вдохновенными, голубыми глазами:
   -- Какъ прикажете, Анимаида Васильевна,-- это можно. Совершенно въ моихъ рукахъ. Это очень можно.
   Анимаида глядѣла на него во всѣ глаза, едва ушамъ своимъ вѣря. А Истукановъ, почтительно наклонившись, точно передъ хозяйкою или почетною покупательницею, обстоятельно докладывалъ ей:
   -- Разрѣшите мнѣ только хозяину счетъ по магазину приготовить и новому завѣдующему, который на мое мѣсто будетъ, товаръ сдать. Это, Анимаида Васильевна, не долго. Я имѣю человѣка на примѣтѣ. Болѣе двухъ недѣль не займетъ.
   Какая-то костяная рука схватила сердце Анимаиды въ когтистые пальцы и, крутя, стала вить его въ жгутъ. Впервые съ тѣхъ поръ, какъ помнила себя взрослою, она почувствовала въ горлѣ судорогу и щекотанье слезы въ глазахъ.
   -- Довольно вамъ!-- съ нарочною рѣзкостью оборвала она его, скрывая лицо, растроганная, что это, въ самомъ дѣлѣ? Весь изъ серьеза выткался, шутки не понимаетъ. Воображаетъ, что я его убить желаю... Глупый какой!
   Истукановъ уловилъ въ ея голосѣ искреннія добрыя ноты и расцвѣлъ.
   -- Еслибы и такъ, Анимаида Васильевна, вы въ своемъ правѣ, и я обязанъ вамъ повиноваться. Потому что мечта о взаимности вашей была для меня самымъ высокимъ счастьемъ на землѣ. По моему, такъ: если человѣкъ настолько избралъ судьбою, что достигъ своего лучшаго счастья, то остальная жизнь его есть уже не иное что, какъ за это достигнутое -- расплата. И платить надо честно. И конецъ платежу -- только смерть полагаетъ...
   -- То-то вы и обрадовались,-- остановила Анимаида. Оптомъ и сразу расплатиться желаете? Нѣтъ, милый другъ, я не Клеопатра, которая продавала свои ночи "цѣною жизни",-- давайте ужъ лучше сосчитаемся какъ-нибудь попроще, въ розницу... Подите сюда, сядьте смирно, не восклицайте, не ворочайте глазами и -- попробуемъ выработать нашу будущую конституцію.
   -- Дорогой мой Василій Александровичъ,-- говорила она спокойно и мягко,-- славный вы мой, милый человѣкъ! Боюсь, что вы, взявъ меня, большое себѣ несчастіе добыли, и не облегчится отъ близости ко мнѣ жизнь ваша, но обростетъ жестокими трудностями и непріятностями, и придется вамъ, какъ Богъ Адама проклялъ, именно ужъ въ потѣ лица своего зарабатывать хлѣбъ свой...
   -- Это ничего,-- сіялъ и захлебывался Истукановъ,-- совершенно, какъ есть, ничего. Великолѣпно. Когда ваша ручка накладываетъ, для меня бременъ неудобоносимыхъ нѣтъ.
   -- Ну, не ручайтесь. То, что я говорила вамъ однажды о милліонѣ и шестидесяти тысячахъ дохода, вы, конечно, можете забыть, какъ гиперболу, однако...
   -- Зачѣмъ-же?-- вдругъ прервалъ Истукановъ.-- Я понимаю. Будутъ.
   Съ любопытствомъ смѣрила глазами лицо его Анимаида Васильевна, каждую черточку женскимъ недовѣріемъ изслѣдовала и сомнѣніемъ изучила. Было оно серьезно и страстно.
   -- Будутъ?-- усмѣхнулась она.
   Онъ твердо повторилъ:
   -- Сразу быть нельзя, но будутъ. Не извольте безпокоиться. Извольте жить, какъ вамъ угодно. Въ средствахъ недостатка не почувствуете. Будутъ.
   -- Это очень пріятно слышать,-- медленно произнесла Анимаида, съ приподнятою тонкою бровью, все еще пронизывающая его хрустальными очами,-- но напрасно вы признались мнѣ въ томъ. У меня аппетитъ большой. Я вѣдь могу все потребовать, Василій Александровичъ.
   -- Если я для васъ готовъ горло себѣ перерѣзать,-- горячо бросился онъ впередъ, но, остановленный ея холоднымъ яснымъ взоромъ, смялся и тихо кончилъ:
   -- Какъ въ настоящее время капиталами я еще не располагаю, то, для увѣренности, надумался я... не примите за дерзость... возъимѣлъ смѣлость вамъ предложить... неровенъ часъ...
   -- Вы намѣрены всегда такъ со мною говорить?-- оборвала она его.-- Иногда это... забавно, но всю жизнь скучно, а намъ предстоитъ пройти рядомъ всю жизнь. Оставьте экстазы на праздники. Сейчасъ будни. Мы говоримъ не о любви, а объ устройствѣ жизни. Вообразите меня компаньономъ вашимъ и говорите о дѣлахъ по дѣловому. Можете?
   -- Попробую...-- улыбнулся онъ, смущенный, и, трудно овладѣвъ собою, докончилъ, какъ -- насильно развязавшій языкъ свой, застѣнчивый, запинающійся, но желающій быть взрослымъ,-- мальчикъ:
   -- Дѣло-то, знаете, такое... Въ нашей средѣ -- совсѣмъ обыкновенное, а -- какъ вы взглянете, надо предвидѣть...
   -- Если вы находите, что оно обыкновенное, почему-же и мнѣ не принять его, какъ обыкновенное?
   Тогда онъ кашлянулъ, тряхнулъ волосами и сказалъ:
   -- Вексель на себя желалъ-бы я вамъ выдать, въ значительной суммѣ, въ обезпеченіе ваше... прошу извинить...
   -- Зачѣмъ?-- спросила она -- совсѣмъ, какъ хозяйка, отъ управляющаго счетъ берущая.
   -- Чтобъ знакъ вамъ явить, насколько жизнь моя вамъ принадлежитъ. Цѣпь на себя надѣваю,-- извольте въ ручку взять. Ну, и опять-же -- не ровенъ часъ: я могу умереть.
   -- А если вы несостоятельнымъ объявитесь?-- засмѣялась она.
   И, къ удивленію своему, увидала то, чего, при самыхъ злыхъ и оскорбительныхъ испытаніяхъ, не бывало: Василій Александровичъ положительно обидѣлся.
   -- Эхъ, Анимаида Васильевна! Вотъ, вѣдь, зналъ я! Не начинать было и говорить. Другой вы породы барышня! Не знаете вы, что такое есть наша купеческая честь... Думаете, человѣкъ за прилавкомъ выросъ, такъ въ немъ и совѣсти нѣтъ? Не бойтесь: мы аршиномъ матерію покупателямъ отмѣриваемъ, а не душу...
   -- Да, вѣдь, можетъ-же случиться несчастіе?-- хотѣла отойти отъ неловкой шутки Анимаида.
   Онъ только руками развелъ.
   -- Откуда-же? Я самостоятельныхъ дѣлъ вести не намѣренъ... А Бэръ и Озирисъ -- фирма непоколебимая. За ними пропасть -- скорѣе Москва въ орѣховую скорлупу свернется калачикомъ.
   Это звучало любопытно. Анимаида знала, что еще очень недавно -- завести самостоятельное шелковое дѣло, хоть маленькое, но на строго научныхъ основахъ, съ послѣднимъ словомъ техники,-- было любимою и завѣтною мечтою Василія Александровича. Стало быть, полное отреченіе? Стрѣлка переведена, и поѣздъ жизни круто переходитъ на новые рельсы?
   -- А ваши шелка?
   Онъ отвѣтилъ,-- голосъ звучалъ чуть-чуть глухо:
   -- Что-же шелка... Шелка вамъ надо носить...
   Она покачала головою.
   -- За дешево вы себя уступаете, Василій Александровичъ... Боюсь, что раскаетесь...
   -- Нѣтъ, ужъ не извольте безпокоиться!-- рѣшительно отрѣзалъ онъ, съ такимъ страннымъ жестомъ, точно вдругъ вспомнилъ и съ размаху запахнулъ предъ нею оплошно открытую дверь въ душу свою. И Анимаида сразу поняла изъ этого тона и жеста, что "безпокоиться" ей объ этомъ человѣкѣ, дѣйствительно, больше нечего: нашелъ онъ въ ней свое назначеніе, сотворилъ себѣ кумиръ, превратилъ сердце свое въ капище, и -- желаетъ быть въ капищѣ одинъ на одинъ съ блаженствомъ своимъ. И даже ей -- вотъ этой, настоящей живой Анимандѣ -- не позволитъ мѣшаться въ поэзію отношеній, которыя сочинило его сердце для себя съ тою Анимаидою, внутреннею, воображаемою, и для которыхъ эта ихъ теперешняя, реальная связь -- только обстановка, нѣчто вродѣ театральной декораціи.
   -- Вы Донъ-Кихотъ, Василій Александровичъ,-- сказала она почти съ досадою.-- Берегитесь: разсмотрите когда-нибудь свою Дульцинею Тобозскую,-- будетъ больно.
   Лицо Истуканова исказилось мучительнымъ выраженіемъ.
   -- Пожалуйста,-- попросилъ онъ тихо, будто слова съѣдали голосъ,-- пожалуйста, Анимаида Васильевна, не будемъ никогда говорить объ этомъ...
   Она долго и пристально смотрѣла на него и медленно произнесла:
   -- Хорошо... не будемъ... Только ужъ -- неправда-ли?-- прочно, навсегда не будемъ?
   -- Да, Анимаида Васильевна... Прочно и навсегда.
   -- Потому что я предлагала вамъ. Семь разъ примѣряй и одинъ разъ отрѣжь,-- такъ вѣдь? Вы ни разу не захотѣли примѣрять,-- сразу рѣжете. Ваше дѣло. Однако и мое немножко. Помните: что отрѣзано, то отрѣзано,-- назадъ не пришивать! И безполезно: не приростетъ,-- и уже не пущу, не позволю...
   -- Единственное мое желаніе, Анимаида Васильевна: быть-бы мнѣ поломъ вотъ этимъ, чтобы вы по мнѣ своими каблучками ходили.
   У нея властно шевельнулись брови и ноздри дрогнули, но голосъ продолжалъ, звуча насмѣшливо и ровно:
   -- Въ такомъ случаѣ, этотъ параграфъ конституціи можно считать исчерпаннымъ и принятымъ безъ дебатовъ. Помните-же: съ этимъ мы кончили,-- мои руки умыты и совѣсть чиста... А, что касается векселя, это сейчасъ не нужно и не къ спѣху. Это вы можете сдѣлать въ томъ случаѣ, еслибы у меня явились дѣти. Не желаю ихъ, потому что наше съ вами общественное положеніе не такое, чтобы удобно было разводить потомство и выступать въ роли родителей. Но возможно. Тогда -- да. Одна-же я смогу устроиться въ этомъ прекрасномъ мірѣ и безъ вашего обезпеченія. Я человѣкъ рабочій.
   -- Ну, нѣтъ-съ,-- вдругъ возразилъ онъ съ внезапною твердостью, въ которой опять-таки услышала она совершенную непреклонность. Этого я никогда допустить не могу, чтобы вы сами по себѣ устраивались и на себя работали. Это -- тоже отрѣзать позвольте. Однажды навсегда.
   И, дѣйствительно, всю жизнь затѣмъ онъ презорко слѣдилъ, чтобы Анимаида Васильевна, хотя-бы развлеченія ради, не занялась какою-либо добывающею работою. Бывали у нихъ на этой почвѣ даже столкновенія.
   -- Я не настолько люблю всѣ эти женскіе труды, обглодки мужского, чтобы особенно настаивать на нихъ,-- спорила она,-- но послушайте: мнѣ-же скучно... вся жизнь развлеченіе и праздникъ, что-же вы оставляете мнѣ противъ скуки?... Куда дѣвать энергію неизрасходованную?... что я дѣлать должна?
   Странное выраженіе проползло по лицу Истуканова, и онъ, поднявъ палецъ, съ презначительнымъ видомъ возразилъ:
   -- Умнѣть.
   -- Что такое?
   Толкнутая, будто ударомъ наотмашь, короткимъ словцомъ, прозвучавшимъ внезапно смѣшною дерзостью, Анимаида разсматривала Истуканова, какъ сумасшедшаго. Онъ повторилъ съ наслажденіемъ:
   -- Да. Никакой больше работы вамъ не нужно. Вашей спеціальностью должно быть -- умнѣть. Только умнѣть.
   Ей стало смѣшно.
   -- Благодарю васъ. Не подозрѣвала, что вы находите меня такъ трудно излѣчимою дурою...
   Онъ огорчился.
   -- Я нахожу васъ самою умною и образованною особою, какую могу встрѣтить въ своей жизни. А хотѣлъ-бы, чтобы это еще росло, росло и выросло до тѣхъ поръ, покуда вамъ самъ первый въ Европѣ умникъ и мудрецъ ученый въ подметки годиться не будетъ. И -- была-бы къ тому только ваша охота -- а всѣ средства къ тому предоставить почитаю моею святѣйшею обязанностью...
   И вотъ -- съ тѣхъ поръ прошло почти двадцать лѣтъ. Въ этотъ длинный срокъ, Анимаида Васильевна жила богатою барынею на прекрасныхъ квартирахъ, окруженная всѣмъ комфортомъ, который подсказывали ей желаніе, опытъ и вкусъ; совершала дорогія путешествія и -- въ Гренадѣ -- вспомнила предсказаніе Антона Арсеньева о знатной иностранкѣ въ лиловомъ бархатѣ: и не было изящнаго желанія, красиваго пристрастія, образовательнаго или художественнаго позыва, который она не получила-бы средствъ осуществить. Кабинетъ ея заставленъ статуями и статуэтками, обвѣшанъ картинами, гравюрами, акварелями, фотографіями,-- воспоминаніями о далекихъ прекрасныхъ странахъ, которыя она посѣщаетъ, и о знаменитыхъ интересныхъ людяхъ, съ которыми она знакома. Библіотека у нея совершенная,-- умная и щегольская: Прагеръ изъ Берлина, Фламмаріонъ изъ Парижа, Лешеръ изъ Рима ежемѣсячно присылаютъ ей транспорты своихъ новостей, она выбираетъ подходящее и возвращаетъ назадъ то, чего ей не надо. Изъ юныхъ лѣтъ у нея сохранилось воспоминаніе о великолѣпной библіотекѣ Антона Арсеньева,-- и до сихъ поръ она иногда, съ гордостью обводя взоромъ полки съ раззолоченными корешками, думаетъ, самодовольная:
   -- Моя лучше!
   Впрочемъ, той библіотеки уже не существуетъ болѣе: она погибла, въ странномъ и таинственномъ пожарѣ, который однажды, въ вешнее время, безпричинно вспыхнулъ въ унылой арсеньевской квартирѣ и истребилъ ея старинную обстановку почти до тла. Такъ что, въ частныхъ библіотекахъ Москвы эта, Анимаиды Васильевны, не знаетъ соперницъ, если, конечно, не считать такихъ, которыя суть уже не библіотеки, но книгохранилища, собираемыя коллекціонерами-библіоманами и стоящія даже не десятки, а сотни тысячъ рублей.
   Вотъ -- на стѣнѣ -- подлинный Левитанъ, авторомъ даренный: желтый обрывъ, скучная даль, чахлая березка. На прошлой недѣлѣ у нея пѣла Звягина, на будущей обѣщалъ читать Южинъ. Вчера у Анимаиды Васильевны былъ въ гостяхъ и молчалъ два часа Антонъ Чеховъ, за то рѣкою разливался краснорѣчивый и остроумный Гольцевъ. Подъ прессъ-папье на письменномъ столѣ зажато письмо изъ Петербурга отъ Стасова. Въ бюварѣ -- собственное, не конченное письмо къ Михайловскому...Стало быть, сбылось и это: хотѣла быть Аспазіей -- и выросла въ Аспазію. Да еще и безъ Перикла.
   Когда на интимныхъ журъ-фиксахъ Анимаиды Васильевны среди бритыхъ артистовъ, сутулыхъ литераторовъ, лохматыхъ щеголей-художниковъ, очкастыхъ ученыхъ, появляется массивная коммерческая фигура Истуканова, знакомые замѣчаютъ ее вскользь и небрежно, а незнакомые съ удивленіемъ смотрятъ на колосса, такъ мало подходящаго и къ средѣ, и къ обстановкѣ, и освѣдомляются у сосѣдей:
   -- Кто сей?
   Если спрошенный съ Анимаидою Васильевною друженъ и къ ней расположенъ, онъ отвѣчаетъ:
   -- Родственникъ хозяйки... извѣстный коммерсантъ... Но если сосѣдомъ оказывается, на несчастье, всевѣдущій, всезнающій и все ядовитою слюною обливающій, художникъ Дюнуа {См. "Сумерки божковъ".},-- онъ съ наслажденіемъ облизывается, предвидя пикантную сплетню, и начинаетъ шипѣть по змѣиному:
   -- Эта та самая дурацкая персона, за счетъ которой мы съ вами здѣсь сейчасъ кушали и пили. Нашей Семирамиды надменной помощникъ и покровитель... бысть ей во спасеніе! Тысячъ двадцать въ годъ она, бестія, лущитъ съ него, идіота.
   -- Ну, что вы говорите?
   -- Да ужъ съ тѣмъ насъ и возьмите. Вѣрно-съ. Феминизмъ феминизмомъ, а на содержаніи состоимъ.
   И, въ изумленіи, таращитъ глаза свои гость-новичокъ, не зная, вѣрить-ли злорѣчивому насмѣшнику-сосѣду: до того не вяжется грубая сплетня съ гордою королевскою осанкою хозяйки, до того скромна, чужда и не домашня здѣсь странная фигура "помощника и покровителя", до того конфузливо стирается она въ общей массѣ гостей, до того замѣтно норовитъ попятиться съ авансцены къ третьему плану, къ фону портьеръ и къ дырамъ дверей, готовая скрыться, при первомъ знакѣ обращеннаго на нее вниманія.
   Истукановъ былъ изъ тѣхъ людей, которыхъ обозлить и сдѣлать врагомъ очень трудно. Между нимъ и возможностью развить въ себѣ упорное злое чувство къ человѣку стояла не только природная мягкость его натуры, но и та глубокая нечувствительность къ страстямъ и движеніямъ всякаго иного происхожденія, которою окутываетъ душу, повелительно овладѣвшая ею, господствующая страсть. Зато, въ области этой страсти, затрогивать его было болѣе, чѣмъ опасно: тутъ онъ воспламенялся съ легкостью пороха, могъ быть страшенъ и оставался злопамятнымъ надолго, если не навсегда. Множество людей потеряли его расположеніе неосторожными словами, въ которыхъ касались его отношеній къ Анимаидѣ Васильевнѣ,-- даже безъ всякой злобы или насмѣшки, даже скорѣе дружественно,-- просто касались. Онъ сдѣлалъ изъ любви своей "святая святыхъ", куда, кромѣ него, единаго первосвященника божества своего, никто не долженъ былъ входить ни съ дурнымъ любопытствомъ, ни съ хорошимъ.
   -- Да вы знаете-ли, какъ она, ехидна, его, барана, вымуштровала?-- сплетничалъ Дюнуа,-- не воображаете-ли вы, что, за тысячи свои, которыхъ она ему стоитъ, болванъ амурную компенсацію какую-нибудь имѣетъ? Какъ-бы не такъ. Онъ къ ней въ спальню и попроситься не смѣетъ. Воздвигнуто капище, стоитъ въ капищѣ идолица, ссыпь злато свое къ подножію ея, поклонись, приложись и проваливай!
   -- Ну, полно вамъ, Дюнуа! Вы-же сами увѣряете, что двѣ воспитанницы Анимаиды Васильевны -- ея дочери отъ Истуканова... Какъ-нибудь да сдѣлались-же онѣ?
   Но смутить Дюнуа было невозможно.
   -- Ужъ это она сама какъ-нибудь сорвалась -- характера не выдержала: вродѣ Венеры и Анхиза на горѣ Идѣ... Расчувствовалась и удостоила... А чтобы онъ осмѣлился проявить иниціативу,-- гдѣ ему! Его дѣло -- служилое.
   Прошло двадцать лѣтъ и, кромѣ немногихъ минутъ случайной, уединенной, всегда тщательно скрытой, страсти, эти любовникъ и любовница не обмолвились ни разу на "ты". Между ними не раздавалось ни ласкающихъ словъ, ни уменьшительныхъ именъ. Не было случая, чтобы Истукановъ заночевалъ у Анимаиды Васильевны или появился въ ея квартирѣ въ неурочные часы. Это правило онъ соблюдалъ съ такою щепетильностью, что однажды, схваченный страшнымъ припадкомъ печеночной болѣзни, которою, къ пожилымъ годамъ, сталъ страдать, онъ отклонилъ предложеніе самой Анимаиды Васильевны переночевать или, по крайней мѣрѣ, перебыть до тѣхъ поръ, покуда боли отлягутъ. Ушелъ, чуть не шатаясь, со стиснутыми зубами, а по утру -- оказался въ пріемномъ покоѣ ближайшей амбулаторіи съ ночнымъ дежурствомъ врачей: не смогъ доѣхать до дома. Анимаида Васильевна попеняла ему за неосторожность,-- онъ отвѣчалъ:
   -- Очень населенный домъ... Лѣстница... швейцаръ...
   -- Вамъ-то что?
   -- Помилуйте, сколько сплетенъ... У васъ двѣ барышни на возрастѣ...
   -- Что-же вы боитесь, что на нихъ тѣнь бросите?-- жестко оборвала Анимаида Васильевна.
   -- Нѣтъ, я боюсь, что злые люди воспользуются... нашепчутъ имъ... вамъ неудобно...
   Гдѣ-то на краю города есть безвѣстная маленькая квартира, въ которой -- первое время романа своего -- Анимаида Васильевна и Василій Александровичъ встрѣчались довольно часто и были здѣсь не чужіе... Потомъ -- встрѣчи стали рѣже, рѣже... Теперь, за послѣднія пять лѣтъ, квартира опять посѣщается довольно усердно, но уже однимъ Василіемъ Александровичемъ. Онъ проводитъ въ ней, строго запершись отъ старушки-хозяйки, она-же и прислуга, часа два-три,-- чѣмъ занимается въ это время, неизвѣстно -- и затѣмъ уходитъ тихо, будто не хозяинъ, а воръ. Замѣтила старушка, что въ этихъ случаяхъ онъ очень не любитъ, чтобы она его видѣла: пальто надѣваетъ не въ передней, а въ комнатахъ, воротникъ поднимаетъ, шляпу нахлобучитъ. Раза два или три, когда, все-таки, не удалось избѣжать прощальной встрѣчи, онъ показался старушкѣ больнымъ и страшнымъ, вродѣ безумнаго или точно онъ только что зарѣзалъ кого... Анимаида Васильевна появляется въ пріютѣ старой любви не болѣе, какъ раза два-три въ годъ, и -- давно уже -- совсѣмъ не для любви, но, обыкновенно, для серьезныхъ и важныхъ дѣловыхъ разговоровъ, которые надо вести долго и въ обезпеченности отъ помѣхъ.
   За исключеніемъ этихъ свиданій, въ отношеніяхъ между Анимаидою Васильевною и Василіемъ Александровичемъ нѣтъ рѣшительно ничего тайнаго. Какъ двадцать лѣтъ тому назадъ, такъ и сейчасъ Истукановъ, окончивъ обязанности свои по магазину Бэра и Озириса, обѣдаетъ въ ресторанѣ. Ровно въ восемь съ половиною часовъ вечера трещитъ его звонокъ въ квартирѣ Анимаиды Васильевны. Если она дома, онъ играетъ съ нею въ шахматы, читаетъ ей вслухъ брошюры или беллетристику русскихъ журналовъ, разсказываетъ городскія новости и слухи, а, когда Анимаида Васильевна занята, сидитъ съ ея "воспитанницами" -- Диною и Зиною, съ которыми большой пріятель, которыхъ, исподтишка, подъ тайною отъ строгой Анимаиды Васильевны, страшно балуетъ,-- и состоитъ повѣреннымъ ихъ дѣвичьихъ тайнъ. Въ одиннадцать часовъ у Анимаиды Васильевны приняты чай и холодная закуска. Пріобщившись къ этому торжественному обряду, Василій Александровичъ ровно въ три четверти двѣнадцатаго встаетъ со стула, откланивается, цѣлуетъ руку хозяйки и удаляется, обремененный порученіями на завтра отъ нея и барышень. Такъ -- изо дня въ день, какъ машина, какъ часы,-- съ тѣмъ исключеніемъ, что по воскресеньямъ онъ у Анимаиды Васильевны обѣдаетъ, а въ четверги уходитъ не въ двѣнадцать безъ четверти, но въ половинѣ второго, вмѣстѣ съ другими гостями, потому что четверги -- день московской Аспазіи, и на журъ-фиксахъ ея толпится всякій любопытный и избранный московскій народъ. Если Анимаида Васильевна въ театрѣ, Истукановъ ѣдетъ въ тотъ же театръ, но никогда не въ одни мѣста съ нею и никогда не подойдетъ къ ней въ антрактѣ. Но при выходѣ, какая-бы толпа ни была, онъ уже тутъ какъ тутъ, подлѣ своей дамы, и одѣнетъ, и укутаетъ, и проведетъ, и въ экипажъ усадитъ. Такъ какъ Анимаида Васильевна иногда получаетъ билеты отъ знакомыхъ артистовъ на спектакли трудно доступные и внезапно, передъ самымъ представленіемъ, то попасть въ театръ для Василія Александровича бываетъ, порою, не легко и дорого, но не бывало случая, чтобы онъ не попалъ. На "Орлеанскую Дѣву" съ Ермоловой, въ двадцатипятилѣтній юбилей, онъ добылъ мѣсто чуть не разбоемъ: дождался въ вестибюлѣ Костю Ратомскаго, отнялъ у него билетъ, а, взамѣнъ, сунулъ художнику въ карманъ сторублевую бумажку, что-же, Василій Александровичъ такъ театръ любитъ? Дюнуа клянется и божится, будто онъ даже не видитъ и не слышитъ, что происходитъ на сценѣ, и способенъ Шаляпина принять за балерину Рославлеву. Однажды въ оперѣ, Василій Александровича вывели изъ вѣчной его глубокой задумчивости необычайно громкіе звуки. Онъ прислушался и, съ совершеннымъ недоумѣніемъ, спросилъ сосѣда, Костю Ратомскаго:
   -- Кажется, маршъ изъ "Фауста" играютъ?
   -- Конечно.
   -- Почему?
   -- Какъ почему? Потому что "Фаустъ" идетъ.
   -- А! "Фаустъ"... То-то... знакомое...
   Привычка и потребность проводить свой вечеръ тамъ, гдѣ Анимаида Васильевна, въ немъ повелительны до того, что даже въ ней самой, привыкшей распоряжаться имъ, въ самомъ дѣлѣ, какъ рабочимъ слономъ своимъ, возбуждаютъ иногда сомнѣнія:
   -- А нормаленъ-ли этотъ человѣкъ? Только-ли влюбленъ онъ въ меня? Не обратилась-ли его привязанность ко мнѣ въ болѣзнь, въ психозъ, въ эротическую idée fixe, а я сама -- въ живого фетиша, какъ Крафтъ-Эбингъ это изображаетъ?
   За двадцать лѣтъ эта женщина не надѣла дважды однихъ и тѣхъ-же чулковъ. Разъ въ мѣсяцъ Василій Александровичъ проситъ позволенія:
   -- Разрѣшите мнѣ осмотрѣть вашъ гардеробъ?
   И производитъ ревизію тщательнѣйшую, по окончаніи которой авторитетно и почти властно рекомендуетъ:
   -- Вамъ необходимо заказать себѣ то-то и то-то... А вотъ это пора подарить горничной...
   Нѣкоторыя старыя ношенныя вещи Анимаиды Васильевны онъ отбираетъ въ сторону и проситъ отдать ему въ подарокъ и увозитъ съ собою, немедленно присылая въ замѣнъ новыя.
   -- Зачѣмъ вамъ эта рухлядь, Василій Александровичъ?
   -- Фасонъ хорошъ... Когда-нибудь опять носить будутъ... У васъ затеряется, а я сохраню...
   Объясненіе правдоподобно, но Анимаида Васильевна чувствуетъ, что онъ лжетъ. У Истуканова, при магазинѣ Бэра и Озириса, дѣйствительно, имѣется нѣчто вродѣ музея фасоновъ, вышедшихъ изъ моды, но которые, надо ожидать, снова въ моду вернутся. Но Анимаида Васильевна знаетъ музей этотъ и въ немъ нѣтъ ни одного ея туалета. За то тамъ, въ секретной квартирѣ ихъ отгорѣвшей любви, она однажды -- послѣ очень долгаго перерыва, когда тамъ не бывала,-- открыла стѣнной шкафъ, густо и плотно завѣшанный всѣмъ этимъ старымъ ея тряпьемъ, и ящикъ, биткомъ набитый ея ботинками. Она сама не знала, почему, но это открытіе непріятно ее покоробило.
   -- Что это значитъ, Василій Александровичъ?
   Онъ бормоталъ съ лгущими глазами:
   -- Хорошіе фасоны... Интересныя, рѣдкія комбинаціи...
   -- Такъ и держали-бы ихъ тамъ, въ музеѣ своемъ... здѣсь-то они на что?
   -- Какъ -- на что? Вы изволите рѣдко бывать здѣсь, а я часто. Это -- вродѣ какъ-бы моя лабораторія. Надо-же гдѣ-нибудь уединиться, чтобы повертѣть мозгами насчетъ будущихъ модъ. Я здѣсь думаю.
   -- Вотъ что. Значитъ, храмъ любви переродился въ храмъ вашихъ creations!
   -- Да, вѣдь, если не спрятаться отъ людей, то всегда помѣха, а это требуетъ вниманія, чтобы совершенно сосредоточиться...
   И опять была правда, и опять Анимаида Васильевна слышала, что онъ лжетъ.
   -- Хорошо, что мои лифы и юбки помогаютъ вамъ вдохновляться къ новымъ комбинаціямъ, это я еще понимаю. Но ботинки-то зачѣмъ? Вѣдь, вы по обуви не спеціалистъ?
   И на то былъ отвѣтъ:
   -- Я долженъ воображать въ полномъ видѣ... ботинки -- подъ цвѣтъ и стиль эпохи... шляпа... вуаль... Тамъ -- въ корридорѣ -- изволили другой шкафъ видѣть, орѣховый? Полгода назадъ купленъ... для этихъ предметовъ...
   -- И это тоже понадобилось?-- кивнула она на стоящій въ углу, примѣрочный манекенъ щегольской парижской работы.
   Въ глазахъ Истуканова мелькали обманныя искры, но говорилъ онъ спокойно:
   -- Да... знаете... облегчаетъ... Извольте обратить вниманіе: точная копія вашего, по которому ваши поставщицы шьютъ...
   -- Я вижу, что точная копія... Ну, а почему-же въ вашей лабораторіи нѣтъ ничьихъ другихъ туалетовъ, кромѣ моихъ обносковъ?
   -- Потому что вы одѣваетесь прекраснѣе всѣхъ, кто мнѣ извѣстны въ Москвѣ.
   -- То-есть -- вы меня такъ одѣваете. Будьте справедливы къ себѣ, не отдавайте мнѣ своихъ заслугъ.
   Въ самомъ дѣлѣ, это было одно изъ немногихъ правъ Истуканова надъ нею, но соблюдалъ его Василій Александровичъ съ болѣзненною ревностью: туалеты Алиманды Васильевны творились имъ -- и только имъ однимъ -- какъ поэмы или повѣсти -- обдуманные до послѣдняго бантика, до мельчайшей складочки.
   -- Я увѣрена,-- говорила Анимаида Васильевна,-- что, еслибы Василій Александровичъ увидалъ на мнѣ хоть ленту, что-ли, или галстухъ, или кушакъ, ему незнакомый и цензуру его не прошедшій, онъ заболѣетъ отъ горя... А ужъ о такой дерзости, чтобы заказать платье не по его рисунку и случайной портнихѣ, а не какой-либо изъ его протеже, я и помышлять не смѣю. Онъ приметъ это, какъ поводъ къ убійству или самоубійству.
   Истукановъ встрѣчалъ эти шутки улыбками, но чуть-ли оно въ самомъ дѣлѣ не было такъ. Если у Анимаиды Васильевны есть просьба, то есть, вѣрнѣе будетъ сказать, распоряженіе, то Василій Александровичъ, вообще, не исполнитъ ее развѣ только въ томъ случаѣ, когда она совершенно ему непосильна и невозможна. Но Анимаида Васильевна знаетъ, что у нея есть средства заставить его сдѣлать даже непосильное и невозможное: достаточно ей одѣться въ его любимые, избранные для нея, цвѣта и матеріи... Еще недавно, пріѣхавъ на квартиру любви, она застала приготовленный для нея, роскошный халатъ-пеньюаръ изъ того "бархата Тиціанъ", съ котораго нѣкогда началось ихъ знакомство. Взглянула она на эту, вспѣнившуюся кружевомъ, гордость модныхъ мастерскихъ, и покачала головою.
   -- Вы воображаете, что я соглашусь надѣть это?
   Истукановъ смутился, съ страннымъ взоромъ.
   -- Отчего-же бы не надѣть?
   Она отчеканила слово за словомъ, глядя ему прямо въ глаза:
   -- Оттого, мой другъ, что я не желаю больше имѣть дѣтей.
   Онъ страшно сконфузился, какъ угаданный въ завѣтномъ помыслѣ чувственной тайны, а Анимаида Васильевна лишній разъ испытала холодную струйку оскорбительнаго страха, бѣгъ которой чувствовала она по кожѣ своей почти всегда, когда въ обожающихъ рабскихъ глазахъ влюбленнаго слона ея вставали страстные туманы...
   -- Фетишистъ! Фетишистъ!-- думала она, перелистывая книги ученыхъ психіатровъ и невропатологовъ, ища схожихъ примѣровъ въ казуистикѣ Крафтъ-Эбинга, Ломброзо, Маньяна, Тарновскаго. Развѣ онъ меня любитъ? Я -- для него -- прекрасный примѣрочный манекенъ. Развѣ наши дочери -- мои дочери? Онѣ дочери какого-нибудь лиловаго платья либо фіолетоваго капота.
   И мрачно, и обидно припоминались ей тѣ немногіе и рѣдкіе случаи,-- пугающіе и внезапные, какъ взрывы давно угасшаго и забытаго вулкана, грубые и шальные, какъ нападеніе дикаря,-- когда рабъ вдругъ превращался въ минутнаго повелителя и деспота, когда приходилось ей неожиданно покорнымъ тѣломъ своимъ расплачиваться, въ остромъ, короткомъ рабствѣ, за двадцатилѣтнее владычество непрерывное и безпрекословное... Однажды онъ такъ-то, въ безуміи повелительнаго каприза, увезъ ее съ костюмированнаго вечера, на который, она, еще въ расцвѣтѣ двадцать второй весны, явилась фарфоровою пастушкою изъ пасторали XVIII вѣка. Въ другой разъ онъ -- тѣмъ лицомъ взбѣсившейся каменной маски и остолбенѣлымъ, въ помутнѣвшей голубизнѣ, взоромъ, безъотказность которыхъ она уже знала,-- молчаливо вызвалъ ее среди собственнаго ея журъ-фикса, и на темной лѣстницѣ, въ досадѣ оскорбительной внезапности, въ трепетномъ ужасѣ людскихъ шумовъ на верху и внизу этажей, въ унизительной зависимости отъ догадливой камеристки, поставленной на стражѣ, зачалась тогда угрюмая Зиночка... Если сложить вмѣстѣ всѣ подобныя вспышки, ихъ, за двадцать лѣтъ, врядъ-ли набрался-бы полный часъ, но этого одного часа было достаточно, чтобы разлиться злопамятною отравою по всѣмъ двадцати годамъ, въ каждой ихъ минутѣ. И рабъ, и царица раба принимали ихъ одинаково. Она, помня, разсуждала съ холодною мстительностью, что сборнымъ часомъ своихъ любовныхъ униженій покрыла всѣ жертвы, службы и приношенія идолопоклонника своего и, съ увѣренностью дорого купленнаго права, требовала отъ него новаго и еще глубочайшаго, еще тупѣйшаго рабства. А онъ, помня, сгибалъ покаянную голову, какъ преступникъ, и, по доброй совѣсти, считалъ рабство свое справедливымъ, законнымъ и оплаченнымъ сверхъ всѣхъ заслугъ.
   Отъ трехъ до четырехъ мѣсяцевъ въ году Анимаида Васильевна обязательно проводила какъ-бы въ отпускѣ, внѣ Москвы. Пока была совсѣмъ молода и не появились въ домѣ подросшія "воспитанницы", она уносилась куда-нибудь очень далеко и безвѣстно. Исчезала въ іюнѣ, возвращалась въ сентябрѣ, терпѣть не могла, чтобы ее о путешествіяхъ разспрашивали, привозила очень мало сувенировъ, указывающихъ мѣстности, гдѣ она была, и еще меньше пріобрѣтенныхъ знакомствъ. Къ великому благополучію Василія Александровича, онъ, должно быть, отъ природы не былъ ревнивъ, а, главное, вѣрилъ въ честь дамы своего сердца съ такою непоколебимою твердостью, что отлучки эти не приносили ему другихъ скорбей и тревогъ, кромѣ самаго тоскованія разлуки. Довѣряя Анимаидѣ Васильевнѣ, онъ, кажется, былъ довольно правъ. Холодный темпераментъ и мужской логическій складъ ума дамы этой страховали ее отъ пылкихъ увлеченій и очень счастливо вывозили изъ многихъ романовъ, которые бросала ей на встрѣчу жизнь туристки и обезпечивала красивая наружность и общая интересность ея явленія.
   -- Я, моя милая, гедонистка, Эникурова ученица,-- говорила она сестрѣ своей Аннѣ, женщинѣ разбитаго сердца, вѣчно старающейся подобрать и склеить его осколки новою любовью.-- Когда на пути моемъ становится соблазнъ какого-нибудь увлекательнаго грѣха, я прежде всего начинаю взвѣшивать сумму ожидаемаго удовольствія съ суммою непремѣнныхъ непріятностей, и, обыкновенно, нахожу болѣе выгоднымъ остаться in statu quo -- при своей спокойной линіи...
   Во время ея отсутствія изъ Москвы, Истукановъ, покуда дѣвочки были малы, пёреѣзжалъ въ ея квартиру на положеніи какъ-бы дарового жильца-хранителя, а, когда дѣвочки подросли и обратились въ барышень, онъ подыскивалъ себѣ комнату въ томъ-же или сосѣднемъ домѣ, хотя Анимаида Васильевна и доказывала ему неоднократно, что это чрезмѣрная щепетильность.
   -- Нѣтъ, ужъ... ужъ позвольте... ужъ такъ будетъ лучше,-- стоялъ на своемъ странный человѣкъ.-- Я думалъ... Люди такъ злы...
   -- Ну, отъ людской злости вы такими ширмами не загородитесь. Страусъ спряталъ голову въ песокъ и воображаетъ, что тѣла не видно.
   Этого не слѣдовало говорить. Онъ становился серьезенъ, и въ глазахъ его появились омраченныя синевы угрюмаго моря.
   -- Зачѣмъ-же создавать видимости, которыя наводятъ на мысли? Сплетни пойдутъ. Для того, чтобы быть нянькою постороннихъ дѣвицъ, я, въ глазахъ общества, еще недостаточно старъ. А -- что онѣ мнѣ... не постороннія... объ этомъ...
   Теперь была очередь Анимаиды Васильевны хмуриться и чернымъ облакомъ окутываться.
   -- Въ концѣ концовъ мнѣ все равно,-- отбрасывала она непріятный вопросъ. Дѣлайте, какъ знаете, у васъ въ этомъ отношеніи всегда все на сто лѣтъ впередъ загадано и на тысячу верстъ кругомъ обдумано, вы всегда правы...
   Послѣ Дины, сданной на воспитаніе въ питомки бабѣ-кормилицѣ въ подмосковную деревню, Анимаида долго не имѣла дѣтей и, по консультаціи съ какимъ-то заграничнымъ свѣтиломъ гинекологіи, нашедшимъ, что первые роды въ ней что-то перевернули или подвали, надѣялась, что материнскія возможности для нея уже кончены и рожать она больше не будетъ. Когда она, все-таки, оказалась беременна Зиною, младшая сестра Анна убѣждала ее сдѣлать выкидышъ.
   -- Ни за что,-- отвѣчала Анимаида.
   -- Слушай, ты боишься? Это-же совершенно безопасно... Есть спеціалисты... Теперь это -- какъ флюсъ разрѣзать.
   -- Можетъ быть, но это неестественно. Я не люблю ничего противоестественнаго, что зачато, должно родиться.
   Анна, сама не безгрѣшная въ томъ, къ чему приглашала сестру, вспыхнула.
   -- А естественно бросать потомъ новорожденнаго на руки глупой бабѣ въ деревенскую избу, гдѣ онъ -- девять шансовъ противъ одного -- долженъ погибнуть, не доживъ и года?
   -- Дина живетъ-же?-- спокойно возразила Анимаида.
   -- А сколько умираютъ?
   -- Слабые организмы, безсильные къ приспособленію... Еслибы всѣ дѣти, рождающіяся на свѣтъ, оставались въ живыхъ, то родъ человѣческій не имѣлъ-бы другихъ заботъ, какъ это свое размноженіе кормить, долженъ былъ-бы одичать и быстро пошелъ-бы назадъ къ обезьянѣ.
   -- Анимаида, ты чудовище!
   -- Потому что вѣрю Мальтусу и не хочу итти по обезьяньей дорожкѣ?
   -- Если зачатому необходимо родиться, то рожденному столько-же необходимо и естественно отъ матери питаться.
   -- Да, но, къ сожалѣнію, у меня не было молока. Потому и пришлось сдать Дину Аксиньѣ въ Марѳино.
   -- Пожалуйста, не суживай вопроса. Ты хорошо понимаешь, что я не о томъ только. Проповѣдуешь естественность, а материнство свое прячешь!
   -- Нѣтъ, не прячу, я только афишъ о немъ не расклеиваю. Вотъ ты замѣтила мое положеніе, спросила,-- я тебѣ отвѣтила.
   -- Еще-бы отъ меня-то скрывать. Я сестра. Впрочемъ, извини, забыла: ты родству не придаешь значенія.
   -- Да, немного, если оно не обрастаетъ уваженіемъ и дружбою. Я съ тобою откровенна вовсе не потому, что насъ одна мать родила, а потому, что считаю тебя хорошимъ человѣкомъ. Предъ людьми готова выложить всѣ мои карты на столъ. Людишкамъ-же не должно быть въ мою жизнь входа. Только ужъ очень мало ихъ, Аня, людей-то.
   -- Чего я совершенно не понимаю, Анимаида, это -- какъ ты, съ твоею-то гордостью и прямотою, выносишь этотъ постоянный хроническій обманъ. Такъ любить правду, такъ презирать условности и мнѣніе общества, такъ отрицать его законы и компромиссы, и, въ то-же время, такъ безвыходно подчинить всю жизнь свою -- себя и все вокругъ себя -- одной великой общей лжи? Зачѣмъ ты боишься признать Дину, почему ты ростишь ее въ увѣренности, что она твоя воспитанница, и такъ старательно оберегаешь ее отъ слова "дочь"?
   -- Потому что это слово предполагаетъ не только мать, но и отца. Я не могу дать ей только мать. Она запроситъ и отца. Я этого не хочу. Пусть лучше не знаетъ никого.
   -- Вотъ ужъ подобнаго страха въ тебѣ, вольномыслящей, не подозрѣвала... Ты стыдишься...
   -- Рѣшительно ничего я не стыжусь. Я только желаю воспитать Дину и ту будущую, если у меня родится еще дѣвочка, безъ мужского вліянія,-- безъ той сантиментальной борьбы двухъ эгоизмовъ, безъ того тренія дѣтскаго характера, будто зерна между двумя жерновами, между отцомъ и матерью, которая въ нашей милой современности называется семьею и семейнымъ воспитаніемъ. Еслибы я имѣла несчастіе родить мальчика, я отдамъ его Василію Александровичу, столько-же цѣльно, какъ Дину взяла себѣ. Но женщина должна воспитываться женщиною, и мои дочери будутъ воспитаны мною, только мною.
   -- Да, что-же онѣ для тебя? Кролики лабораторные, приготовленные на закланіе какого-то неслыханнаго педагогическаго опыта?
   Анимаида Васильевна чуть усмѣхнулась.
   -- Когда-то Тургеневъ за подобную фразу вызвалъ Толстого на дуэль... Какъ, въ концѣ концовъ, сантиментальны и предразсудочны даже самые умные мужчины... Мы, женщины, на дуэляхъ не деремся, хотя тебѣ сейчасъ очень хотѣлось меня задѣть и оскорбить. Правда?.. Если тебѣ нравится наносить боль, вотъ тебѣ рука -- ткни булавкой... Но это не доказательство, Аня. На комъ-же женскимъ поколѣніямъ производить педагогическіе опыты, какъ не на своихъ дѣтяхъ? Здѣсь -- хоть тѣнь права, потому что расплачиваешься сперва, въ видѣ задатка, своимъ тѣломъ, потомъ кое-какими неизбѣжными обязанностями. На чужихъ -- никакого...
   -- Да жалко-же, Анимаида. Все равно, что на глубокомъ мѣстѣ въ воду бросить: авось, поплыветъ. Все равно, что въ дремучемъ лѣсу оставить: авось, выбредетъ. Свое вѣдь. Жалко-же! Жалко!
   -- Не говори мнѣ этого слова. У меня къ нему отвращеніе. Жалость самое вредное и жестокое изъ всѣхъ чувствъ, которыми испорченъ человѣкъ. Я хочу просить Костю Ратомскаго, чтобы написалъ для меня картину, какъ дьяволъ,-- послѣ того, какъ Михаилъ-архангелъ спихнулъ его съ неба,-- лежитъ на скалѣ какой-нибудь, воетъ, какъ ушибленная собака, облизываетъ сломанную ногу и, въ безсильной злобѣ побѣжденнаго, придумываетъ, облѣзлый, противный, для міра проклятіе это -- жалость... Превосходный символъ. Если подумаешь, оцѣнишь и примешь.
   -- Оставь, пожалуйста. Никогда.
   -- Думать не умѣешь. Или не хочешь.
   -- Да, хорошо ужъ, хорошо, что ты язычница, это мнѣ давно извѣстно. Но -- о твоемъ педагогическомъ опытѣ. Я, все-таки, продолжаю недоумѣвать, почему Дина, въ качествѣ воспитанницы, для тебя удобнѣе (ужъ прости это слово! другого не подыщу!), чѣмъ дочь.
   -- Затѣмъ, что я одна среди общества, въ которомъ чувства ни на грошъ, но сантиментальности -- выше головы, и тратить время и силы на борьбу съ сантиментальными словами и условностями я не вижу разсчета. Мнѣ выгоднѣе обойти эту гору, чѣмъ срывать ее или копать сквозь нее туннель. Сказать дѣвочкѣ: у тебя нѣтъ отца, для меня, покуда, проще, чѣмъ посвящать ее въ мои отношенія къ Василію Александровичу, и комментировать и его, и себя лекціями по женскому вопросу. Это впереди. Когда она выростетъ и усвоитъ мои взгляды на половую жизнь, я объясню ей ея происхожденіе, и пусть она меня судитъ.
   -- А если осудитъ?
   -- Значитъ, атавизмъ сантиментальности и ваше всеобщее вліяніе, воспитанное вѣковою дрессировкою женщинъ на рабство у мужчинъ еще недостаточно расшатаны, и я проиграла свой опытъ. Но только опытъ, а не идею. Оправдается лишній разъ пошлая буржуазная условность, что одинъ въ полѣ не воинъ, окажется, что вы еще сильнѣе меня. Не безпокойтесь: тогда я уступлю вамъ ее безъ ропота. Рабынь и слабыхъ мнѣ не надо. Но, если она согласится со мною и пойдетъ за мною, то -- зачѣмъ она вамъ такая? Не жалѣйте ея, ей будетъ лучше со мною... оставьте насъ вдвоемъ.
   -- Сомнѣній-то въ своей правотѣ, значитъ, никакихъ?
   -- Никакихъ. Женщина должна сомнѣваться во всемъ, что свершается вокругъ нея, потому что оно свершается силою культуры, ей враждебной. Но сомнѣваться въ самой себѣ, не вѣрить своему инстинкту, не чувствовать внутри себя своей правды, это -- мужская слабость... Порокъ избалованныхъ и обезпеченныхъ господъ, не знающихъ, чего ихъ нога хочетъ. Рабамъ, которымъ не изъ чего выбирать ходы жизни, въ кандалы закованной, сомнѣваться некогда: надо бороться за существованіе, отвоевывать его по линіи наименьшаго сопротивленія. Рабство развращаетъ на обѣ стороны. Если мы хотимъ побѣдить мужчинъ, отнять у нихъ свою утраченную свободу и возвратить себѣ, если не господство, то хоть равенство, мы должны начать съ того, что -- бросить всѣ пороки, которыми отравленъ мужской умъ и общество, мужскимъ умомъ выстроенное. Гамлетизмъ -- мужское несчастіе. Женщинъ-Гамлетовъ не бываетъ.
   -- Напротивъ, множество. Не помню, но кто-то даже теорію цѣлую сочинилъ, что Гамлетъ -- переодѣтая женщина, и Сара Бернаръ въ Парижѣ играетъ Гамлета...
   -- Мой другъ, изъ того, что встрѣчаются истерическіе мужчины, совсѣмъ не слѣдуетъ, что истерія -- женская болѣзнь. Изъ того, что нѣкоторые мужчины выдѣляли молоко изъ грудныхъ желѣзъ, не заключай, что при перепроизводствѣ, ну, хоть присяжныхъ повѣренныхъ что-ли, излишнихъ можно отдавать въ воспитательный домъ кормилицами.
   -- Когда я тебя слушаю, мнѣ всегда кажется, что ты добиваешься чего-то именно въ этомъ родѣ.
   Анимаида Васильевна смѣялась хрустальными глазами и говорила:
   -- Ничто не безнадежно, мой другъ. Съ тѣхъ поръ, какъ я прочитала у Мечникова, что наши періодическія недомоганія -- не болѣе, какъ дурная привычка...
   -- Начинается! начинается!
   -- Что начинается, когда-нибудь будетъ кончено.
   -- Черезъ тысячу лѣтъ?
   -- Хотя-бы!
   

XIX.

   -- Ты мало измѣнилась, Алевтина.
   -- Ну, льстишь! гдѣ ужъ мало! въ старухи записываться пора... вотъ ты -- дѣйствительно... чудо какое то! Дина Николаевна предупредила меня, но такою встрѣтить тебя я, все-таки, не ожидала...
   Бѣлое, длиннымъ оваломъ, лицо Чернь-Озеровой, съ блѣдно-фіолетовою тѣнью отъ вуаля шляпы, которую она, тѣмъ временемъ, снимала, выразило какъ бы отсвѣтъ улыбки, но -- то ли самодовольной, то ли презрительной, не могла уловить Алевтина Андреевна.
   -- Спокойно живу, мой другъ... Милая Дина, ты очень обяжешь меня, если распорядишься завтракомъ... Мнѣ хотѣлось бы побыть вдвоемъ съ Алевтиною...
   "Воспитанница" вышла, бросивъ Бараносовой предостерегающій дружескій взглядъ сообщницы: дескать, это между нами, а не для нея -- все, что я вамъ тутъ напѣла. Отъ Анимаиды Васильевны не ускользнулъ взглядъ дѣвушки.
   -- Поговорили?-- мягко усмѣхнулась она съ легкимъ кивкомъ вслѣдъ ушедшей.
   -- Да... немного...-- нерѣшительно замялась Алевтина Андреевна.
   -- Нравится?
   -- Очаровательная дѣвушка! Ты счастливица, Анимаида...
   -- Да, очаровательная... О счастьи подождемъ судить... Впредь утро похвалю, какъ вечеръ ужъ настанетъ... На меня не жаловалась? Ну, ну... не смущайся влажными очами своими, прекрасная Гера. Когда ты могла что-нибудь отъ меня скрыть?... И краснѣть незачѣмъ... Жаловалась. Не могла не жаловаться. Двѣ такія экспансивныя натуры, какъ ты и Дина, не въ состояніи сойтись безъ того, чтобы черезъ полчаса не вылить другъ передъ другомъ душу до дна. Не безпокойся: я не въ претензіи. Если хочешь, могу тебѣ почти дословно продиктовать, какъ и на что она жаловалась... что же? Права... Ты извинишь, если я, при тебѣ, просмотрю почту свою? Это не помѣшаетъ мнѣ говорить и слушать, а могутъ быть письма, требующія немедленнаго отвѣта...
   Алевтина Андреевна разсматривала ея, склоненный надъ письменнымъ столомъ, тонкій, длинный профиль, бѣлый ровный свѣтъ недвижимаго лица, спокойный прямой проборъ среди золотой волны тщательно убранныхъ волосъ, спущенныя рѣсницы, твердую складку губъ, Чернь-Озерова подняла на нее глаза изъ-за листка, который читала.
   -- Изучаешь? Ничего оригинальнаго, мой другъ. Какъ всѣ въ моемъ возрастѣ: кое-гдѣ подкрашено, кое-гдѣ подложено, кое-гдѣ вставлено, кое-гдѣ подрисовано... Немножко болѣе вкуса и вниманія къ себѣ, чѣмъ у большинства,-- только и всего... Нѣтъ, пишутъ все пустяки. Ничего важнаго. Вотъ и точка. Я вся къ твоимъ услугамъ.
   Она встала, мимоходомъ поправила на этажеркѣ бездѣлушекъ китайскаго болвана, нарушавшаго симетрію тѣмъ, что почему то уползъ вершка на полтора отъ мѣста, гдѣ ему стоять было обдумано, назначено и установлено, и обратилась къ Алевтинѣ Андреевнѣ серьезными глазами, въ хрусталѣ которыхъ дрожали теплыя искры.
   -- Въ дѣвицѣ этой, другъ мой Алевтина, я, кажется, приму наказаніе за всю мою удачницу-жизнь... У тебя нѣтъ дѣтей? Превосходно... Тебѣ некого будетъ воспитывать. Никого не изуродуешь и себя созданнымъ тобою уродствомъ на склонѣ жизни не оскорбишь...
   -- Это рѣзко, Анимаида.
   -- Было бы рѣзко, еслибы я -- о ней. Я о себѣ. Моя ошибка. Вотъ увидишь другую: тамъ, покуда, совѣсть моя спокойна,-- то, что должно было вырости, то и выросло, что могло быть, то и есть. А за Дину боюсь. За себя въ ней боюсь. Не то я ее сломала, не то не доломала, чувствую, что чего то нѣтъ. Или натура системы не приняла, или система подточила цѣльность натуры.
   -- Я не знаю, почему ты такъ мрачно смотришь,-- возразила Бараносова,-- объ отношеніяхъ вашихъ судить не берусь, я слишкомъ недавно ее знаю, и тебя вновь вижу, но внѣшнее впечатлѣніе, повторяю тебѣ, самое отрадное: жизнерадостная, умненькая, красотка... А -- что ты одну важную ошибку въ ея воспитаніи сдѣлала, и себя этою ошибкою чрезвычайно какъ обидѣла и обездолила,-- въ томъ я съ тобою согласна,-- и ты знаешь, какую...
   Анимаида Васильевна спокойно возразила:
   -- Объ этой ошибкѣ мнѣ всѣ поютъ, кто ее знаетъ или подозрѣваетъ и достаточно близокъ со мною, чтобы имѣть право намекнуть. Сестра Анна Васильевна, Костя Ратомскій, вотъ ты теперь. Динѣ мать нужна... Можетъ быть. Но на нѣтъ суда нѣтъ. Гдѣ же я возьму Динѣ мать, если нѣтъ во мнѣ матери? Этой матери, какъ любите и понимаете вы всѣ и хочетъ Дина,-- идеальной матери, воспѣтой поэтами, благословляемой религіями, прославленной въ народахъ. Сантиментальнаго звѣря съ носящимъ чревомъ и питающими грудями, влюбленнаго въ кусокъ мяса, вышедшій изъ его тѣла, и вѣчно тоскующаго въ самоотверженной ревности: зачѣмъ онъ, кусокъ, сталъ уже самъ по себѣ, отдѣльность, а не навсегда -- я? Собственно говоря, вся жизнь идеальныхъ матерей проходитъ въ томъ, что онѣ такъ и этакъ, моральными усиліями, стараются возстановить пуповину, которая соединила ихъ съ утробнымъ плодомъ и которую ножницы акушерки перерѣзали, когда плодъ вышелъ на свѣтъ, чтобы быть ребенкомъ и рости человѣкомъ... Нѣтъ, въ томъ, что я реставраціей пуповины не занималась, я вины не чувствую. Могу быть обвинена, но виноватою себя не признаю. И тотъ, кто больше всѣхъ имѣетъ право голоса въ этомъ случаѣ, не обвиняетъ меня! Не то!...
   -- Что же тогда, Анимаида? Прости меня, но единственный пробѣлъ, который мнѣ бросается въ глаза изъ всей твоей семейной обстановки, это -- холодъ внутренней жизни, отсутствіе родственной ласки и интимности...
   Хрустальные глаза жестко улыбнулись.
   -- Ну, дорогая моя, объ этомъ говорить поздно. Такіе очаги затепливаются смолоду, а не въ сосѣдствѣ съ бабьимъ вѣкомъ, который господа мужчины опредѣляютъ въ сорокъ лѣтъ. Мое дѣтство прошло подъ воплемъ: деньги! Мою юность взяли книги. Моя молодость сложилась изъ комбинаціи денегъ съ книгами. Откуда тутъ было набраться сердечнаго тепла? Вся жизнь -- отсутствіе непосредственности, отрицаніе наивности, логическое разсужденіе на очередную тему... Ужасно много ненужнаго и прожила я, и знаю, Алевтина!
   -- Я думала, ты счастливѣе,-- задумчиво произнесла Бараносова.
   -- Несчастною себя не почитаю. Еслибы пришлось жить сызнова, то внесла бы въ жизнь нѣкоторыя поправки и варіанты, чтобы рогатыхъ силлогизмовъ не повторять, въ которые впадать случалось, но общій рисунокъ сохранила бы... Я имъ довольна. По крайней мѣрѣ, лучшій -- для вѣка, который насъ жметъ,-- женщина себѣ создать едвали можетъ... Историческое рабство наше женское я приняла въ минимальномъ компромиссѣ, была сама себѣ госпожа, жила, какъ хотѣла, была сильна, властна, и ни на ноготь не зависѣла отъ общества, съ которымъ боролась... чего же еще?... Знаюсь съ многими умными и знаменитыми людьми, изъ которыхъ иные настолько великодушны, что даже не считаютъ меня содержанкою...
   -- Оставь, Анимаида! Тебя можно обдать сплетнями и гадкими словами, какъ изъ ушата, и ни одна къ тебѣ не пристанетъ, ни одно не прилипнетъ...
   Анимаида Васильевна устало покачала головою.
   -- Не знаю. Можетъ быть. Не ручайся. Если хочешь, я и сама знаю: что то во мнѣ, дѣйствительно, есть такое, отъ чего всѣ эти арбузныя корки и гнилыя яблоки, которыми Москва въ меня швыряетъ, отскакиваютъ довольно упруго. Но не безъ ушибовъ, Алевтина. И грязныя пятна съ лица смывать приходилось, и всякій соръ вычесывать изъ волосъ. Ославили меня мраморною статуей. Можетъ быть, и правда. Но -- знаешь ли какою? Какъ помнишь, въ нашу молодость, въ Останкинѣ, въ паркѣ красовались: мраморъ драгоцѣнный и лики божественные, но -- что съ ними воробьи и плѣсень, и карандаши гуляющихъ прикащиковъ сочинили, того и сказать нельзя. Поставлена для восторговъ, а переродилась -- къ посмѣянію. Былъ сосудъ въ честь, а сталъ -- въ поношеніе. Начинала жизнь -- воображала себя героической поэмой, переваливаю къ концу -- боюсь: а что, если я -- пародія?... Ну, да, это длинная и сложная канитель. Ты вѣдь побудешь еще въ Москвѣ?
   Алевтина Андреевна потупилась.
   -- Быть можетъ... имѣю намѣреніе... очень вѣроятно, что совсѣмъ въ ней останусь,-- сказала она, краснѣя и съ влажными глазами.
   Анимаида Васильевна склонила профиль съ равнодушно-участливымъ выраженіемъ женскаго духовника, профессіонально заслышавшаго тайну, но столько онъ ихъ видѣлъ, слышалъ, знаетъ и въ сердцѣ сложилъ, что все равно ему: начинается исповѣдь -- разберетъ и разсудитъ, какъ ножемъ на части разсѣчетъ, діагнозъ поставитъ и режимъ посовѣтуетъ; спохватится исповѣдница, сконфузится, струситъ, промолчитъ,-- и не надо, тѣмъ лучше, однимъ грузомъ въ складахъ вниманія и памяти будетъ меньше. Любопытство въ немъ давно убито постоянствомъ опытности, и участливая отзывчивость смѣнилась классификаціей порядка вещей.
   -- Это пріятно,-- подбодрила она замявшуюся Бараносову.-- Значитъ, будемъ видаться. У насъ съ тобою есть о чемъ поговорить. Можетъ быть, и дѣло какое-нибудь вмѣстѣ сдѣлаемъ. У меня на рукахъ затѣй и предпріятій много, а людей для нихъ мало...
   -- Да,-- вздохнула Бараносова,-- объ этомъ я буду очень просить тебя. Въ какое-нибудь живое дѣло ты меня введи. Искренно тебѣ скажу: тоскую безъисходно, а жизни чувствую предъ собою еще много. И нѣтъ ея, и не изжита. Хожу вокругъ себя самой, какъ привидѣнія, и въ людяхъ ищу зеркала, не отражусь ли я. Надо душу хоть чѣмъ-нибудь наполнить, а то она -- какъ вычерпанный колодезь: безполезная дыра, въ которую только осѣдаетъ изъ воздуха и валится съ земли всякая дрянь...
   Глаза Анимаиды Васильевны сверкнули огнемъ злораднаго торжества, какъ при зрѣлищѣ новаго опыта, жертву котораго ей, можетъ быть, и жаль, но больше ей цѣнно, что лишній разъ оправдывается на живомъ примѣрѣ ея мрачная теорія.
   -- Выпустошили тебя мужскія ручки? жестко произнесла она.
   Алевтина Андреевна, красная, съ напухающими въ глазахъ слезами, молчала, Чернь-Озерова усмѣхнулась.
   -- То-то ты ко мнѣ такъ смѣло прилетѣла,-- сказала она.-- Вѣдь у меня изъ вашего круга только разводки, да кандидатки въ разводки, да вдовы, забросившія чепчикъ за мельницу, бываютъ. Мужнія жены, добродѣтельныя матери и благочестивыя матроны не очень то меня удостаиваютъ визитами...
   Эта несправедливость больно ударила Бараносову, такъ что даже высушила слезы ея.
   -- Какъ тебѣ не стыдно думать это обо мнѣ, Анимаида?-- вскричала она въ жару искренняго негодованія.-- Неужели ты воображаешь, что, не будь разрыва съ мужемъ, я могла бы проѣхать въ Москву, не повидавшись съ тобою? Да никто еще и не знаетъ! Я даже тетушкамъ промолчала. Говорила о томъ нечаянно -- потому что душило очень -- къ случаю подошло -- съ двумя, совсѣмъ чужими мнѣ, женщинами... Такъ это все равно -- какъ въ сказкѣ -- что ямку на берегу выкопать и секретъ въ нее шепнуть, иначе онъ задавитъ...
   Чернь-Озерова ласково потянула ее за руку къ себѣ.
   -- Вѣрю, извини, не сердись... Ты сейчасъ захлопала глазами совершенно, какъ, бывало, въ гимназіи... Ахъ, ты, большая, старая дѣвочка! Лѣтъ тебѣ прибавилось, а сердцемъ немного ты выросла съ тѣхъ поръ... Вѣрю, не сердись... А душа у тебя еще не выпустошена, нѣтъ! Молодо вспыхиваешь... Я уже не могу такъ... ни для кого! ни изъ-за чего!... Вѣрь мнѣ: я очень счастлива видѣть тебя и не обращай вниманія на мои проходящія ноты. Къ старости характеръ портится, находишь въ себѣ и подозрительность, и сварливость, нуждаешься въ лести Гонерильи и Реганы и ни за что, ни про что обижаешь безвинную Корделію...
   -- Ну, для Лира ты молода, а для Корделіи я старенька!
   -- Ахъ, знаешь ли, иногда мнѣ кажется, что я живу шестьсотъ лѣтъ, какъ Костя Ратомскій выражается... И все одно и то же, все одно и то же... Кстати! какъ ты его, Костю, нашла? Онъ отъ тебя въ дикомъ восторгѣ... Предупреждаю: тебѣ слѣдуетъ какъ можно скорѣе быть у Анны,-- иначе получишь сцену... Ты съ нимъ завтракала,-- это до нея дойдетъ.
   -- Мнѣ очень досадно теперь, но я не знала, что это такое преступленіе.
   -- Да никакого преступленія и нѣтъ, но она, въ этомъ отношеніи, стала совершенная психопатка -- сходитъ съ ума отъ ревности... Вотъ жизнь, Алевтина! вотъ жизнь устроила себѣ моя умная сестрица. Достаточно однимъ глазкомъ, мелькомъ, заглянуть въ это женское счастье, чтобы сдѣлаться феминисткой, какъ меня зовутъ, и возненавидѣть наше женское рабство до кровомщенія...
   -- Ты такъ не любишь бѣднаго Костю?
   -- Кто тебѣ сказалъ? Напротивъ. Очень люблю. Онъ сравнительно изъ недурныхъ мужчинъ. И талантъ. А къ таланту я всегда неравнодушна. Конечно, самецъ, да еще и художникъ, извѣстность,-- значитъ, блудливый самецъ, избалованный чувственнымъ разнообразіемъ... За тобою еще не ухаживалъ?
   -- Ну, вотъ! развѣ онъ можетъ, чтобы не испробовать почвы на всякій случай? Впрочемъ, у насъ съ нимъ вѣчный словесный полу-флиртъ, на шуткахъ, еще съ тѣхъ поръ, какъ вмѣстѣ въ серсо и обручъ играли...
   Анимаида Васильевна осмотрѣла ее критическимъ, испытующимъ взглядомъ, осталась довольна и улыбнулась.
   -- Воображаю, какъ всѣ эти праздные господа на тебя здѣсь накинутся.
   -- Стара я какъ будто для подобныхъ цѣлей,-- возразила краснѣющая Алевтина Андреевна, Чернь-Озерова отвѣчала положительно и авторитетно:
   -- Нѣтъ, не стара. Я тебя должна предупредить: будь осторожна. Сейчасъ столичная молодежь не та, какъ мы ее привыкли идеализировать въ своихъ семидесятыхъ годахъ. Народился бѣлоподкладочникъ... имѣешь понятіе?
   -- Не въ пустынѣ же, Анимаида, жила я! Наѣзжали подобные типы и къ намъ въ Рюриковъ.
   -- Тамъ имъ развернуться негдѣ: сцена мала и весь на глазахъ, волей неволей подтянется немножко, чтобы свинство не очень выпирало напоказъ. Въ провинцію эти прелестные юноши ѣздятъ денежныхъ невѣстъ ловить, а здѣсь -- этотъ рынокъ безнадеженъ, такъ больше изыскиваютъ, къ кому бы попасть на содержаніе...
   -- Надѣюсь, что ты не считаешь меня способною...
   -- Нанять любовника? Нѣтъ, не считаю. Но влюбиться и имѣть любовника я считаю способною, всякую женщину, оставшуюся одинокою прежде, чѣмъ отжило ея тѣло и пошла на убыль половая жизнь. Я увѣрена, что ты увидишь себя жертвою настоящей мужской облавы. Ты сейчасъ кладъ для этой публики. Провинціалка, съ мужемъ разошлась, состояніе имѣешь,-- значитъ, касса не безнадежна. Красивая, свѣжая, одѣваешься элегантно,-- значитъ, эстетика удовлетворена. Сойтись съ такою -- какъ говорится -- и польза, и удовольствіе, и всѣ аппарансы соблюдены. Стоитъ только показать тебя обществу во всемъ твоемъ великолѣпіи, и у самаго Дюнуа языкъ не повернется сказать, что твой любовникъ живетъ "на содержаніи"... Берегись. Запоютъ тебѣ красивыя пѣсни соловьи эти новые, не очень то уши раскрывай...
   -- Ты такъ желчно говоришь, что можно подумать...
   -- Что сама попалась? Нѣтъ, я все та же. Природа помиловала меня отъ пылкихъ страстей. Но я не преувеличу, сказавъ тебѣ, что, въ послѣдніе годы, по крайней мѣрѣ, пятая часть моего времени уходитъ на то, чтобы чинить разбитыя и поломанныя жизни госпожъ разныхъ, обжегшихся на подобныхъ любвяхъ... Начиная съ собственной сестрицы.
   -- Такъ -- Костя же не юноша!
   -- Потому съ нимъ и легче. Онъ еще изъ поколѣнія покаянниковъ. Сорвется въ мерзость и знаетъ, что былъ въ мерзости, и чувствуетъ, что унизилъ себя и скверно поступилъ, и виноватъ, и въ прощеніи нуждается. А съ нынѣшними жутко, тяжело. Все позволено -- и во всемъ правы. Ему говоришь, что нельзя же на влюбленную старуху фальшивые векселя писать, а онъ тебѣ -- изъ Ницше о бѣлокурой расѣ сверхчеловѣковъ. Иво Фалькенштейнъ, за развратъ свой, въ лапы шантажистовъ попалъ,-- вѣдь, у насъ на этотъ счетъ законодательство суровое. Отецъ едва выручилъ. А -- объясняться,-- одинъ отвѣтъ:-- А Оскаръ Уайльдъ?
   Она подумала и продолжала:
   -- Мнѣ отношенія ихъ -- Ани и Кости -- противны. Но виноватъ въ ихъ характерѣ не онъ, а она. Въ рукахъ другой, поумнѣе, Костя былъ бы шелковый. Но Анна -- квинтъ-эссенція этой женственности пресловутой, на которую господа мужчины насъ со среднихъ вѣковъ дрессируютъ,-- самый совершенный и очаровательный продуктъ полового рабства, какой только вообразить возможно. Ужъ не знаю -- отъ института ли это въ ней, отъ замужества ли несчастнаго, при красотѣ большой, отъ привычки ли къ общему участію, но она изъ себя выработала страдательное чудовище какое то... Вся -- прелесть слабости, безпомощности и мученичества предъ оскорбленіями жизни. Вѣчно больна,-- не думай, что притворяется, по настоящему, серьезно больна. Остроумовъ опредѣлилъ, что у нея едва ли уже не чахотка, ей, можетъ быть, жить остается не болѣе, какъ два-три года. И вѣчно окружена здоровенными мужчинами, которымъ нравятся красиво умирающія женщины... Будь это любовники, я поняла бы: страстный темпераментъ, туберкулезное возбужденіе, сознаніе догарающей жизни, жажда послѣдней радости... Но вѣдь нѣтъ: она добродѣтельна, какъ Сусанна, и вѣрна Костѣ, какъ Пенелопа, и всѣ эти господа, съ благородно-участливыми лицами, толпящіеся при ней, въ платоническихъ вожделѣніяхъ, только благоговѣйщики, рыцари печальнаго образа, наслаждающіеся скорбною радостью утирать вѣчныя слезы страждущей своей дамы... Ты не можешь представить себѣ, что за плаксивая атмосфера въ ея домѣ. Не удивляйся моему раздраженію: все-таки, сестра... мнѣ жаль и больно... По моему, жизнь Анны унизительна. Еслибы мнѣ колдунъ какой-нибудь предсказалъ, что Дина когда-нибудь будетъ на нее похожа, я, кажется, предпочту дать ей заранѣе дозу ціанистаго кали. А иногда я боюсь этого, Алевтина. Мнѣ кажется, она -- слишкомъ мужская. Въ Аннѣ -- мой отецъ сказывается, въ Динѣ -- черезчуръ Василія Александровича много. Сходство то, сходство то? обратила ты вниманіе?
   -- Да, Анимаида, и я изумлена, что она сама не замѣчаетъ...
   Анимаида Васильевна грустно улыбнулась.
   -- Не хочетъ замѣчать,-- потому и не замѣчаетъ. Не хочетъ повѣрить,-- потому и не вѣритъ. Зинаида -- та и замѣчаетъ, и вѣритъ. Мы никогда ни одного слова не сказали съ нею объ этомъ, но я знаю: она знаетъ -- и безмолвно соглашается со мною, что, если нельзя докончить, то не надо о томъ и начинать...
   -- Да -- почему же нельзя, Анимаида?-- почти вскрикнула Алевтина Андреевна, умоляющимъ жестомъ сжимая руку ея. Почему нельзя сдѣлать того, что такъ естественно, что само напрашивается...
   Анимаида Васильевна мрачно покачала головою.
   -- Потому, мой другъ, что, вмѣсто уважаемаго друга, я не хочу дарить дѣтямъ своимъ совсѣмъ неуважаемаго отца... Я же объясняю тебѣ: Дина не замѣчаетъ своего сходства съ Василіемъ Александровичемъ потому, что не хочетъ его замѣчать. Она очень хорошо относится къ нему, какъ къ домашнему другу, но, какъ отца, она его просто не приметъ. На этотъ счетъ сія юная демократка -- одномышленница нашихъ аристократическихъ тетушекъ Чаевскихъ.
   -- Я думаю, ты неправа. Она очень свободно говорила мнѣ о томъ демократическомъ происхожденіи, которое обозначено въ ея метрическомъ свидѣтельствѣ...
   -- Потому что она ему не вѣритъ. Теперь она выросла и выучилась молчать о своихъ фантазіяхъ, но въ дѣтствѣ, въ пору, когда начала созрѣвать и думать, послушала бы ты, какихъ только, какихъ родословныхъ не сочиняла она себѣ! Какихъ матерей и отцовъ не придумывала! До великихъ князей и княженъ включительно...
   -- Бѣдное дитя! Нѣтъ, въ этомъ пунктѣ никогда мы не поладимъ съ тобою, Анимаида: жестоко ты поступила, Авраамову жертву системѣ своей принесла...
   Анимаида Васильевна угрюмымъ взглядомъ и рѣзкимъ движеніемъ отбросила отъ себя упрекъ ея:
   -- Поздно! У Василія Александровича были моменты, когда онъ могъ меня къ этому подвинуть... онъ всѣ пропустилъ, въ своей безумной влюбленности... Слишкомъ долго было ему никого и ничего не надо, кромѣ меня. Такъ долго былъ влюбленнымъ, что опоздалъ быть отцомъ. Поздно. Дать этому человѣку семейныя права въ моемъ домѣ? Теперь? Посмотри ему въ глаза. Изъ нихъ тихое сумашествіе смотритъ.
   -- Что ты говоришь?-- отшатнулась Бараносова.
   Анимаида продолжала съ тою же угрюмостью:
   -- Не въ томъ смыслѣ, что его надо въ сумашедшій домъ запереть,-- весьма возможно, что онъ отлично вѣкъ свой на волѣ доживетъ и даже никакой эксцентрической штуки не выкинетъ, которая людей смутитъ и подозрѣвать въ немъ сумашедшаго заставитъ... Онъ вѣдь и уменъ, и по своему образованъ, въ твердомъ самовоспитаніи возросъ, наконецъ, и мое вліяніе кое-чего стоило же... выдержка есть. Характеръ превосходный: воля сильная, а всѣ склонности кроткія, мягкія... Но я то, вѣдь, знаю,-- меня то обмануть нельзя, я то вѣдь его въ интимности изучала. Ты говорила съ нимъ о дочеряхъ?
   -- И вынесла впечатлѣніе, что онъ ихъ обожаетъ.
   Анимаида Васильевна сомкнула глаза.
   -- Особенно Дину. Но дорогая моя Алевтина, если завтра я скажу, что Дину надо, для моего удовольствія, повѣсить вотъ вмѣсто этой люстры,-- не думаю, чтобы онъ, этотъ нѣжнѣйшій отецъ, сталъ долго раздумывать... Развѣ это нормально?...
   -- Если ты не преувеличиваешь?
   -- А, мой другъ! Тутъ не преувеличишь. Я не имѣю ни права, ни охоты посвящать тебя въ тайны моей женской жизни. Но искренно скажу тебѣ: не было ни одного свиданія между нами, ни одной страстной сцены, послѣ которой я не возвращалась бы домой безъ совершенно твердаго сознанія, что я принадлежала сумашедшему человѣку. Я, моя милая, изъ-за этого -- извини за откровенность -- на вдовье положеніе перешла. Потому что дѣтей отъ него больше имѣть не хочу... Довольно мнѣ страховъ за одну Дину. У нея -- совсѣмъ его черепъ... А -- что онъ людей хорошо обманываетъ собою,-- можетъ быть, и самого себя, я не знаю,-- это мнѣ все равно, это пустяки... Они теперь стали хитрые...
   -- Знаешь,-- задумалась она,-- на свѣтѣ все прогрессируетъ: даже реакція. Смотри, какъ теперь сумашествіе приспособилось къ обществу и ловко угнѣздилось въ немъ, сколько для него снисходительныхъ терминовъ нашли, извинительныхъ формулъ, переходныхъ ступеней терпимости, какъ оно незамѣтно устраивается, льготно внѣдряется, заставляетъ себя терпѣть подъ масками и псевдонимами, потомъ полуоткрываетъ себя, исподволь пропагандируетъ, потомъ уже навязываетъ себя обществу, потомъ оказывается, хохоча, бахвалясь и торжествуя, вверху его... Ты завтракала съ Иво Фалькенштейномъ. Кѣмъ ты его считаешь?
   Алевтина Андреевна чуть двинула плечомъ.
   -- Сейчасъ, если я не ошибаюсь, по новомодной кличкѣ, это называется -- декадентъ?
   -- Но, согласись, что, еслибы, въ дни нашей съ тобой юности, мы встрѣтили подобнаго молодого человѣка, то, безъ всякихъ иныхъ категорическихъ поисковъ, занесли бы его по разряду сумашедшихъ, преступниковъ или -- самое мягкое -- распутныхъ шарлатановъ?... Можетъ быть, старовѣрство... пережитокъ предразсудочнаго воспитанія... но -- признаюсь тебѣ: подавать руку этому юношѣ -- для меня нравственное насиліе, я не могу безъ маленькой дрожи отвращенія... Дина здоровается съ нимъ пріятельски и смѣло, хотя знаетъ о немъ больше, чѣмъ я... А я не могу... И единственное удовлетворяющее чувство, которое я испытываю, видя его у насъ, когда мои дочери заставляютъ его кривляться и строить изъ себя дурака,-- нехорошее, злое. Инстинктъ торжества: этотъ развращенный, извращенный, дрянной, никуда въ жизни негодный, доморощенный Оскаръ Уайльдъ, мальчишка Иво Фалькенштейнъ -- сейчасъ уже сумашедшій, а въ будущемъ, вѣроятно, скорый преступникъ,-- сынъ Маши Строевой. Физическій результатъ союза аккуратнѣйшаго и благопристойнѣйшаго остзейскаго барона и добродѣтельнѣйшей и чопорнѣйшей русской матроны, которая кончила гимназическій курсъ только потому, что списывала у меня задачи, а теперь -- при встрѣчахъ -- смотритъ въ сторону, чтобы меня не видѣть. Потому что, понимаешь ли, не узнать Анимаиду Чернь-Озерову -- нельзя, смѣшно. А признаться въ товариществѣ и когда то дружбѣ съ женщиною, о которой Москва шепчетъ, будто она -- содержанка Истуканова, управляющаго универсальнымъ магазиномъ Бэра и Озириса,-- это же для супруги барона Фалькенштейна, мать котораго была содержанкою послѣдняго русскаго канцлера, все равно, что выйти голою на лобное мѣсто. Тѣмъ болѣе, что вѣдь не посмѣетъ же она мнѣ сказать: "вы" или "мы", кажется, вмѣстѣ учились!... Ахъ, индюшка! Вотъ глупая индюшка!...
   Она засмѣялась. Алевтина Андреевна съ любопытствомъ возрилась на нее.
   -- Какъ это странно,-- сказала она,-- сейчасъ, когда ты произнесла о Машѣ эти слова, я помню, что ихъ уже слышала, а лицо твое, какъ ты смѣешься, уже видѣла...
   -- Во снѣ? Бываетъ...
   -- Нѣтъ, на яву... Вчера -- когда искала Клавдію Мутузову, а нашла только ея несчастную сестру Лидію.
   -- А! эту!... Да, Костя мнѣ передавалъ... Очень можетъ быть, мой другъ: единство мнѣній и манеръ истекаетъ изъ единства профессій....
   -- Анимаида!
   Но Чернь-Озерова обернула къ ней, отъ этажерки съ бездѣлушками, бѣлое, длинное, узкое, холодное, злое, какъ лезвіе ножа, лицо, съ умышленно угасшими глазами, и произнесла вялымъ, безповоротнымъ голосомъ, какъ аксіому, съ которой не спорятъ:
   -- Въ этомъ случаѣ я всецѣло на сторонѣ презирающей меня Маши Строевой. Никогда не могла понять, почему женщина, которая однажды продается за нѣсколько рублей первому встрѣчному, проститутка больше, чѣмъ женщина, которая хронически продается на опредѣленномъ рынкѣ, въ опредѣленныя руки, опредѣленному покупателю, за опредѣленныя или неопредѣленныя большія суммы...
   -- Это старая пѣсня, Анимаида.
   -- Вѣчная пѣсня.
   -- Да, ты поешь ее смолоду. Не разсердись на меня: вотъ у тебя это -- въ самомъ дѣлѣ, пунктикъ... что-то вродѣ маленькой маніи...
   -- Ужъ если маніи, то -- не маленькой: у меня, другъ мой, вся жизнь въ это ушла. Какъ и у великолѣпной и цѣломудренной индюшки Маши Строевой, впрочемъ. Разница: я сознаю, а она не сознаетъ, не можетъ и не хочетъ сознавать и ненавидитъ и презираетъ сознающихъ. Если ты поговоришь съ нею обо мнѣ, то увидишь, что, и въ ея представленіи, между мною и Лидой Мутузовой разницы немного: та -- проститутка неудачница, я -- удачница, et puis c'est tout, чтобы въ ея мнѣніи выйти изъ этого милаго ранга, надо съ мужчиною платящимъ трижды пройти вокругъ аналоя и видѣть надъ головой своей церковный вѣнецъ въ шаферской рукѣ... Есть такой городъ Трапезунтъ -- если не забыла географію, на Черномъ морѣ, на Малоазіатскомъ берегу. Тамъ,-- путешественники разсказываютъ,-- проститутокъ вовсе нѣтъ, а только -- законныя жены, но жены -- на двѣ недѣли, на недѣлю, на сутки, на два, на три часа. Нравится мужчинѣ встрѣчная женщина, онъ идетъ съ нею къ муллѣ, тотъ ихъ въ сокращенномъ и упрощенномъ порядкѣ вѣнчаетъ, а, по минованіи надобности, въ такомъ же сокращенномъ и упрощенномъ порядкѣ, разводитъ. И все въ порядкѣ вещей, и всѣ мѣстныя Маши Строевы спокойны совѣстью и счастливы...
   Она сердито, нехорошо засмѣялась.
   -- Какъ замѣчаешь, старѣю. Нѣтъ уже молодой выдержки -- идти надъ міромъ, какъ богиня по Олимпу: я выше всего, ничто меня не досягаетъ, мой міръ -- представленіе моей воли,-- procul este, profani! Для другихъ я все та же, но, наединѣ съ самой собой, встала я, Алевтина, ужасно устала въ одиночествѣ своемъ. Тяну свою лямку безъ надеждъ и энтузіазма. Живу уже въ привычной и обязательной роли, а не душою, не по существу. Да и разочарованій много. Ты не повѣришь, какъ я вчера обрадовалась твоему пріѣзду. И не только въ память старой дружбы нашей, а -- должна сознаться -- совершенно эгоистически: вотъ проведу нѣсколько часовъ просто съ женщиной, просто съ дамой, какъ всѣ...
   -- Рѣдкость какая, подумаешь!
   -- Въ моемъ обществѣ -- почти небывалая. Я живу въ заколдованномъ кругу, въ черту котораго смѣло шагаетъ всякій мужчина, но, если ты встрѣчаешь въ немъ женщину, то можешь быть увѣрена, что она -- либо жертва какого-либо изъ фальшивыхъ положеній, осуждаемыхъ Машею Строевой, либо готовится въ жертвы. Толпа сломанныхъ или надломленныхъ... Актрисъ я не люблю и имъ не вѣрю: изъ ролей разговариваютъ, глядятъ и жесты дѣлаютъ. Когда слѣдишь за литературой и память хороша, скучно: все оригинальничаютъ, Сарры Бернаръ камертонъ ухомъ ловятъ, позою въ жизни сегодня театральный успѣхъ на завтра ловятъ... Синіе чулки -- либо старыя дѣвки, противныя озлобленіемъ безобразія, крикливою обидою пола, который себѣ признанія не нашелъ. Либо, если семейныя, насквозь пропитаны добродѣтельнымъ великодушіемъ и сознаніемъ и самодовольствомъ геройскаго риска, съ которымъ онѣ, дружа со мною вровняхъ, остаются вѣрны своимъ убѣжденіямъ и исполняютъ свой гражданскій долгъ... Право, иной такой генеральшѣ отъ интеллигенціи ужъ лучше даже Машу Строеву предпочтешь!... Потому что -- отъ юности своей не знала я большаго отвращенія, чѣмъ къ самодовольному гривеннику, воображающему себя сторублевою бумажкой. Никто не обязанъ къ подвигамъ, но, когда, въ видѣ подвига, геройски разбиваютъ ложечкой яйцо не съ той стороны, какъ принято, меня тошнитъ... Нѣсколько эксцентричныхъ истеричекъ, задавшихся цѣлью épater le bourgeois... Двѣ-три несчастныя -- освобождающіяся, разрушающія свои семьи... И все это о себѣ страшно жалѣетъ, даже въ торжествахъ своихъ страдаетъ и мучится, все это исповѣдуется, всю эту боль и калѣчь надо воспринимать, имъ самимъ ихъ растолковать, клѣточки ихъ жизненныя угадывать и по клѣточкамъ ихъ сажать... И какъ все это однообразно въ своемъ кажущемся разнообразіи! Какъ легко и быстро находишь классификацію, установляешь шаблонъ! Еслибы я разорилась, то занялась бы ремесломъ гадалки, пророчицы или ясновидящей какой-нибудь: ты не повѣришь, какъ оно легко съ моею опытностью, съ моею наметкою къ женскимъ лицамъ, взглядамъ, голосамъ, тонамъ, движеніямъ, какъ я знаю ихъ правды и лжи, какъ умѣю заставлять ихъ отъ словечка перейти къ фразѣ, отъ фразы -- къ наводящему разсказу, а тамъ -- комбинаціей догадокъ -- къ совершенному признанію и изумленію: откуда вы знаете?!
   Она засмѣялась и омрачилась.
   -- Молодежь моя... Ты права: мы можемъ желать и другой, но сама по себѣ и для самихъ себя она хороша, моя молодежь... Но для молодежи я уже не нужна... Люди стали быстро старѣть, Алевтина. Много быстрѣе, чѣмъ въ наши дни. Мнѣ въ восемнадцать лѣтъ, еще было, о чемъ поговорить съ моею сорокалѣтнею матерью, Динѣ -- со мною уже не о чемъ. И она стыдится этого, и я стыжусь. А къ Зинѣ -- я даже не пробую приближаться: до того увѣренно чувствуется въ ней поколѣніе другого вѣка, человѣкъ изъ новой плоскости... приглядись: любопытна! Говорю тебѣ: моя кровь, это -- я, но -- съ планеты Марсъ... И, въ концѣ концовъ -- пустыня! Отводишь душу отъ одиночества, снимаешь замокъ съ сердца -- развѣ когда Евлалія Брагина въ Москву наѣзжаетъ. Но съ ней мы недолго ладимъ -- такъ, житейски, друзья, а принципіальные враги. Она, вѣдь, кругомъ соціалистка. Пять лѣтъ назадъ -- народница, теперь -- соціалъ-демократка. Вотъ,-- кивнула она на входящую Дину,-- вотъ, рекомендую тебѣ: ея поклонница и ученица... Еще разъ можешь заключить отсюда, что нѣтъ пророковъ въ своемъ отечествѣ. Я объ Евлаліи Александровнѣ говорю...-- пояснила она для Дины.
   -- А я -- звать васъ къ столу,-- возразила та, не отвѣчая.
   -- Ступайте, садитесь... Я такъ увлеклась встрѣчею съ тобою, Алевтина, что даже -- послѣ улицы -- въ порядокъ себя не привела... Двѣ минуты: я сейчасъ буду готова...
   -- Это, въ самомъ дѣлѣ, необыкновенно,-- говорила Дина, увлекая за собою Алевтину Андреевну, обнятую за талію. На моей памяти, кажется, въ первый разъ, шляпа снята и оставлена въ гостинной и прическа для улицы не передѣлана въ домашнюю... Много Анимаида Васильевна вамъ на меня жаловалась?-- шепнула она, съ быстрою и косою оглядкою черезъ плечо.
   У Алевтины Андреевны невольно вырвалось:
   -- У васъ правило въ домѣ -- начинать этимъ вопросомъ?
   Дина отстранилась отъ нея, капризно дернувъ плечикомъ, и, краснѣя, сказала:
   -- Вотъ и можете судить: показатель искренности, которая царитъ въ нашей семьѣ...
   Столовая была острогая, стильная, съ каминомъ древненѣмецкаго типа и уставленнымъ декораціей нюренбергскихъ кружекъ, вокругъ краснощекаго не то ангела, не то сатиренка; съ высокими дубовыми панелями; съ рѣзными щитами по стѣнамъ, изображающими дикую птицу и битыхъ зайцевъ; съ пестро фигурными тарелками и цвѣтными кувшинами стариннаго голландскаго фаянса между ними на кронштейнахъ; съ большою черною картиною, оригиналомъ школы Снайдерса, на которой можно было только разобрать краснаго омара, виноградную кисть, хвостъ лосося, да умирающій глазъ оленя; съ точеными горками по угламъ подъ обильнымъ серебромъ и дорогимъ хрусталемъ; съ люстрою, въ видѣ вѣнца, въ обручѣ котораго сверкали рубиномъ, изумрудомъ, аметистомъ и сафиромъ граненыя стекла четырехъ электрическихъ лампъ. Пожилая, костляво-стройная, въ платьѣ princesse, стереотипнаго вида англичанка, съ пергаментнымъ лицомъ и безцвѣтными глазами подъ желтыми кудряшками, въ твердокаменныхъ стоячихъ воротничкахъ съ отогнутыми углышками и въ длинномъ мужскомъ галстухѣ, съ агатовой булавкой, стояла у камина, просматривая "Daily News".
   -- Миссъ Аркинсъ,-- рекомендовала Дина.-- Вы говорите по-англійски? Нѣтъ? Тѣмъ лучше. Будемъ говорить по-русски. Она извинитъ. Моя послѣдняя воспитательница, нѣсколько болѣе неудачная, чѣмъ всѣ остальныя, а теперь просто гоститъ у насъ, какъ великая пріятельница и единомышленница Анимаиды Васильевны... А это -- Зина.
   Дѣвочка-подростокъ, коричневая гимназистка съ чернымъ передникомъ, подала Алевтинѣ Андреевнѣ руку свободнымъ, твердымъ жестомъ, который явственно напомнилъ Анимаиду Васильевну, четверть вѣка тому назадъ, чертами лица Зина была ближе къ сестрѣ, чѣмъ къ матери, но порода Анимаиды Васильевны смотрѣла изъ этого херувима глубиною холодныхъ и проницательныхъ глазъ, тоже голубыхъ, но много блѣднѣе и прозрачнѣе Дининыхъ, подбористою сухостью рѣшительнаго профиля, узостью длинныхъ линій еще не завершившагося сложенія дѣвической фигуры, тонко сжатыми, безъулыбочными губами, длинною, тонкокостною, что-то рѣжущее напоминающею, кистью руки.
   -- Дина больше вывѣсочна, какъ улика происхожденія,-- подумала Алевтина Андреевна,-- но Зина доказательнѣе. Дина -- живой портретъ отца, а эта -- и отецъ, и мать вмѣстѣ...
   -- Когда я вошла позвать ихъ къ завтраку,-- сказала Дина сестрѣ, съ смѣющимся взглядомъ на Алевтину Андреевну,-- Анимаида Васильевна жаловалась этой милой гостьѣ, что мы съ тобою гораздо больше привержены къ Евлаліи Александровнѣ, чѣмъ къ ней...
   Зина ничего не отвѣтила и глаза ея не улыбнулись.
   -- Ну, эта не изъ тѣхъ, которыя разговариваютъ прежде, чѣмъ съ человѣкомъ пудъ соли съѣдятъ,-- отмѣтила про себя Алевтина Андреевна.
   И Дина, присѣвъ на ручку дивана,-- жестъ, который вышелъ у нея очень красивымъ, но нельзя сказать, чтобы восхитилъ миссъ Аркинсъ, судя по тому, какъ плотно стянула она блѣдныя губы въ чехолъ на клавиши британскихъ зубовъ своихъ,-- качалась и говорила:
   -- Что дѣлать? Мы молоды, намъ естественно итти за тѣмъ, кто моложе. Анимаида Васильевна умнѣйшая и образованнѣйшая женщина своего вѣка, но Евлалія Александровна лучше схватила нашъ вѣкъ. Я въ ней слышу будущее, а въ Анимаидѣ Васильевнѣ только настоящее и очень часто отходящее...
   Алевтина Андреевна, въ раздумчивомъ вниманіи, чуть покачивала своею большою, красивою, добролицею, мягкоглазою головою.
   -- Вы не повѣрите, какъ мнѣ странно, простите, дико слышать эти слова. Анимаида -- въ отсталыхъ женщинахъ... Самая между нами передовая, смѣлая, искренняя, выдержанная...
   Она говорила къ Динѣ, но наблюдала за Зиною. Ее интересовало, какъ та отразитъ впечатлѣніе. Но Зина смотрѣла недвижно, какъ статуя, и даже въ висячихъ толстыхъ косахъ ея было какъ будто что-то изваянное, каменное.
   Дина слушала, съ прелестно-равнодушнымъ лицомъ, покачиваясь на ручкѣ дивана, на которой сидѣла.
   -- Утѣшьтесь: есть круги, гдѣ она и до сихъ поръ считается чѣмъ то въ родѣ царицы амазонокъ... какъ бишь ее звали то? Ну, не то Ахиллъ ее убилъ, не то она Ахилла?
   -- Откуда же мнѣ знать, Дина Николаевна? Между мною и гимназіей больше двадцати лѣтъ.
   -- Жаль, нѣтъ Иво Фалькенштейна: у него на всѣ подобныя глупости память -- вродѣ энциклопедическаго словаря... И я тоже отдаю справедливость Анимаидѣ Васильевнѣ, что она была головою выше общества, среди котораго она развивалась. Если мы станемъ въ ея критикѣ на историческую точку зрѣнія, то необходимо признать въ ней человѣка, по своему, замѣчательнаго и характеръ, недюжинный для своей эпохи -- довольно жалкой, въ скобкахъ сказать. Но, въ концѣ концовъ, она все-таки, не болѣе, какъ либеральная буржуазка, обманывающая себя красивостью принципіальныхъ банальностей феминизма. Нашей соціалистической точки зрѣнія она усвоить не хочетъ и не можетъ. Отъ пола къ классу она подняться не въ состояніи. Пролетарская правда о женщинѣ ей чужда.
   -- Вы соціалистка?
   -- Конечно. Кто же изъ порядочныхъ людей въ нашемъ поколѣніи не соціалистъ?
   -- Теперь, кажется, начинаютъ говорить: марксистъ.
   -- Да. Карлъ Марксъ -- свѣтъ міра, и "Капиталъ" -- евангеліе будущаго вѣка.
   -- Неужели -- прочитали? Вѣдь это, кажется, ужасно мудрено?
   Дина покраснѣла до корнѣй волосъ, и личико ея стало очаровательно въ обиженномъ испугѣ, въ стыдѣ за слабость свою. На губахъ Зины впервые мелькнуло подобіе улыбки.
   -- Нѣтъ... къ сожалѣнію, я недостаточно подготовлена... Пробовала, но мнѣ еще тяжело... За то все, что печатаютъ Струве и Туганъ-Барановскій... И Бельтовъ... Вы, поди, и не слыхали о нихъ?
   -- Сознаюсь, что отстала...
   -- Еще бы! Наша, либеральная буржуазія, въ самомъ лучшемъ случаѣ, засѣла на Михайловскомъ... и ни взадъ, ни впередъ! Ни народничество, ни соціализмъ! Ха-ха-ха! Объѣдками семидесятыхъ годовъ питаетесь... Носите вѣчный трауръ по "Отечественнымъ Запискамъ".
   -- Милая Дина Николаевна, я должна признаться, что и тутъ вы еще слишкомъ лестнаго мнѣнія о моей начитанности...
   Дина возрилась на нее съ любопытствомъ.
   -- Значитъ, живете вовсе безъ соціальнаго интереса? Въ наши то дни? Странно. А мнѣ показалось было, что ѣы -- не вовсе дама...
   -- Увы! Нѣтъ! Ошиблись, моя дорогая. Беллетристика -- да, театръ -- да, искусство -- да... пожалуй, маленькая популярная философія вокругъ искусства -- на эту современность, съ грѣхомъ пополамъ, еще можетъ выдержать снисходительный экзаментъ мое бѣдное дамское самообразованіе... Но Марксы, Энгельсы, Каутскіе... не пугайте меня: заблужусь, не ступивъ даже шага.
   -- Странно!-- повторила Дина. Искусство? Да -- какое же можетъ быть еще искусство въ наше время? Старое умерло -- это кладбище. Новое еще не народилось, потому что пролетаріатъ еще не побѣдилъ. Интересоваться искусствомъ сейчасъ все равно, что съ любовью твердить азбучные зады. Искусство найдетъ смыслъ и молодость лишь при новомъ строѣ, въ торжествѣ пролетаріата...
   -- Ужъ будто вы въ театръ не ходите и на выставки художественныя не заглядываете?-- усумнилась Алевтина Андреевна.
   -- Нѣтъ, хожу и заглядываю. Эстетика -- соціологическая потребность, и мы отъ нея не бѣгаемъ. Но для насъ она не находитъ удовлетворенія въ настоящемъ. Нашъ эстетизмъ долженъ жить утопіей -- мечтою будущаго.
   -- Ужъ будто и Чехова не любите?
   -- Люблю.
   -- Вотъ видите!
   -- Превосходный могильщикъ. Пріятно видѣть, что человѣкъ закапываетъ, какъ гнилой трупъ, то прошлое, съ которымъ у тебя непримиримая война.
   -- Съ кѣмъ это у тебя сегодня непримиримая война?-- раздался отъ дверей ровный голосъ Анимаиды Васильевны. Она вошла -- пожала руку миссъ Аркинсъ, погладила рукою,-- узкою, бѣлою рукою въ кольцахъ,-- золотую головку Зины -- и опустилась на хозяйское мѣсто. Горничная,-- пожилая, но модная, степенная, но въ дорогой шерстяной матеріи,-- съ манерами не московскаго типа и выучки,-- съ некрасивымъ лицомъ большой служилой умницы, а въ будущемъ солидной ростовщицы по мелочамъ,-- сейчасъ же начала подавать кушанья. Алевтина Андреевна смотрѣла и ѣла. Ѣда, комфортъ комнаты, изящество и опрятность сервировки, важная горничная, женщины за столомъ сливались для нея въ какую то тяжелую, однообразную цѣльность. Все -- будто цѣплялось одно за другое, истекало одно изъ другого. Создавалось впечатлѣніе почти машинной предумышленности, въ которой все обдумано до мельчайшихъ винтиковъ, и въ механикѣ хода каждая пружинка важна, вліяетъ на другую и зависитъ отъ третьей. Было глупо и досадно думать, но просилась въ голову смѣшная мысль, что, вотъ, убери отсюда эту четырехглазую люстру, и станетъ невозможенъ туго накрахмаленный передникъ и бантъ горничной; накрахмаль горничная передникъ съ меньшею неумолимостью, упадетъ со стула, проглотившая аршинъ, англичанка въ платьѣ princesse; выдерни со стула англичанку, какъ знать, не провалится ли сквозь землю Зина или сама хозяйка... Расчета и законченности много, а уюта -- нисколько, и скука дышетъ со стола въ ротъ ѣдящимъ. И ѣсть скучно. Все приготовлено прекрасно, изъ припасовъ превосходнѣйшихъ, а какъ то невкусно -- не заманчиво, одиноко, не дразнитъ аппетита, не слагаетъ общительности въ ѣдѣ. Безъ любви приготовлено, безъ души подано,-- для людей, которые достаточно богаты, чтобы хорошо питаться, но именно питаются, а не ѣдятъ. Алевтина Андреевна, въ душѣ, сознавалась, что ей было бы положительно пріятно, еслибы на бѣлыхъ снѣгахъ скатерти нашлась гдѣ-нибудь дырочка отъ мытья или ржавое пятнышко, а то столъ, съ холоднымъ блескомъ множества ножей, вилокъ, ложекъ, подставокъ, давалъ ей мертвящее представленіе приготовленнаго къ хирургической операціи.
   -- Ты, надѣюсь, не вегетаріанка?-- спросила Анимаида Васильевна, когда горничная не подала даже, а прикатила къ столу на станкѣ ростбифъ, который затѣмъ и началъ объѣзжать завтракающихъ.
   Нѣтъ, Алевтина Андреевна не была вегетаріанкой, но должна была сознаться втайнѣ, что впервые въ жизни она поняла отвращеніе вегетаріанцевъ -- настолько выразительно эта дымная гора мяса, ползающая вокругъ этого хирургическаго стола, отдѣляя отъ себя на тарелки красные влажные ломти, напоминало о свѣжемъ трупѣ и недавнемъ убійствѣ животнаго. А Анимаида Васильевна, медленно питаясь, говорила въ правильныхъ антрактахъ ѣды:
   -- Я чувствую большую жалость ко всѣмъ женамъ великихъ людей. Это, должно быть, очень обидное и скучное существованіе -- утопить свою личность въ знаменитости мужа и сознавать себя чѣмъ то вродѣ сторожа при кумирѣ, на который обращены глаза всей вселенной. Но изъ всѣхъ такихъ женъ мнѣ особенно жаль Софью Андреевну Толстую -- потому что Левъ Николаевичъ вегетаріанецъ. Это хозяйственная каторга -- обдумать ежедневно тѣ девять или десять горшочковъ со всякими полбами, рѣпами и бобами, которыми надо замѣнить ему мясное питаніе. И еще въ нашемъ суровомъ климатѣ, гдѣ растительныхъ продуктовъ такъ мало, и всѣ они такъ дороги. Однообразіе растительной пищи утомительно и вредно, а разнообразить ее -- сложнѣйшая гимнастика хозяйственнаго ума и крупная затрата домашняго капитала. Это страшная отвѣтственность -- снабжать организмъ генія тѣмъ самымъ количествомъ бѣлковъ, которое нужно, чтобы геній могъ производительно работать на уровнѣ своей высоты. Вообрази, какой ужасъ -- сознавать, что, вотъ, какая-нибудь каша изъ тыквы оказалась Льву Николаевичу не по желудку, лабораторія геніальной мысли не получила достаточно фосфору, что ли, и отъ этого можетъ поблекнуть очередная страница въ "Крейцеровой Сонатѣ" или діалогъ во "Власти тьмы"...
   Среди завтрака подъѣхалъ знакомый, дружески принятый у Чернь-Озеровой, нѣкто Владимиръ Павловичъ Реньякъ, солидный, еще не старый, прежлевременно лысѣющій и тяжелѣющій баринъ, съ клеймомъ старо-московскаго, столбоваго дворянства на благородно-некрасивомъ, бритомъ лицѣ. Оно показалось Алевтинѣ Андреевнѣ обремененнымъ какою то необыкновенною внутреннею заботою и, въ этомъ выраженіи, похожимъ на совсѣмъ не похожее чертами лицо Василія Александровича Истуканова. Онъ пробылъ недолго, выждавъ лишь, чтобы встали изъ-за завтрака, которому онъ нечаянно помѣшалъ, и -- ровно столько, чтобы оставить Алевтинѣ Андреевнѣ впечатлѣніе, прекрасныхъ въ изящной свободѣ своей, манеръ, говорившихъ не только о хорошемъ воспитаніи, но и о наслѣдственности отъ нѣсколькихъ хорошо воспитанныхъ поколѣній.
   -- Извиняюсь за несвоевременный визитъ,-- сказалъ онъ, прощаясь,-- и, чтобы кошки совѣсти не скребли на сердцѣ, долженъ ужъ признаться: заѣзжалъ къ вамъ не столько, какъ гость, сколько въ качествѣ соглядатая. Надѣялся, не найду ли у васъ моего удивительнаго друга Константина Владимировича...
   -- Онъ былъ у насъ вчера вечеромъ.
   -- А со мною,-- прибавила Бараносова,-- завтракалъ въ Славянскомъ Базарѣ...
   Реньякъ вѣжливо наклонилъ голову, съ косвеннымъ взглядомъ, который немножко удивилъ Алевтину Андреевну, такъ какъ показался ей, при всей учтивости своей, неособенно пріязненнымъ.
   -- Все это мнѣ извѣстно, но затѣмъ слѣды великаго художника пропадаютъ... Анимаида Васильевна, я просилъ бы у васъ позволенія -- разрѣшите сказать вамъ нѣсколько словъ a parte.
   -- Секретъ полишинеля!-- неслышно бросила вслѣдъ имъ смѣющаяся Дина.-- Все въ порядкѣ вещей: Костя Ратомскій пропалъ,-- значитъ, Анна Васильевна умираетъ,-- Анна Васильевна умираетъ,-- значитъ, Владимиръ Павловичъ мечется по городу, угорѣлому коту подобно, и ищетъ Костю Ратомскаго... Circulus vitiosus. Люди это называютъ любовью.
   -- А вы?-- не удержалась Алевтина Андреевна. Она теперь поняла, почему лицо Реньяка такъ близко напомнило ей непохожее лицо Истуканова.
   Дина, съ брезгливою гримаскою, отвѣтила:
   -- По моему, такъ... собачья свадьба какая то! Обезьянья тоска!
   И, въ отвѣтъ на испуганный румянецъ Алевтины Андреевны, неудержимо расхохоталась:
   -- Нѣтъ, вы рѣшительно не умѣете меня слушать! совсѣмъ не можете примѣниться. Еслибы вы знали, какъ это весело -- васъ, этакую большую, солидную, собою дразнить и вгонять въ краску.
   Молчаливая Зина отверзла уста и очи -- и произнесла голосомъ, въ которомъ звучалъ Истукановъ, со взглядомъ, которымъ смотрѣла Анимаида Васильевна.
   -- Ты, Дина, въ самомъ дѣлѣ, слишкомъ распускаешь языкъ. Пользуешься тѣмъ, что миссъ Аркинсъ не понимаетъ по-русски.
   -- А вольно же ей!... Вамъ нравится миссъ Аркинсъ, Алевтина Андреевна? По моему, это съ нея Чеховъ написалъ "Дочь Альбіона"...
   Зина съ равнодушнымъ неудовольствіемъ сжимала тонкія губы и говорила:
   -- Странно говорить на одномъ языкѣ то, чего не посмѣешь повторить на другомъ...
   И нарочно заговорила съ миссъ Аркинсъ по-англійски. Но Дина уже не слушала ея, съ жаромъ доказывая Алевтинѣ Андреевнѣ:
   -- Я менѣе всего толстовка, терпѣть не могу его непротивленіе и всѣ эти эгоистическія самоусовершенствованія и религіозный анархизмъ Иванъ-Дуракова царства. Это -- такой же врагъ намъ, какъ и правые. Но, когда я вижу Анну Васильевну, я почти готова съ Толстымъ согласиться, что половая любовь -- самый отвратительный ужасъ міра, и роду человѣческому лучше прекратиться, чѣмъ зависѣть отъ ея униженій...
   -- Полюбите сами,-- что скажете?-- тяжело вздохнула Алевтина Андреевна.
   -- Оправлюсь!-- рѣшительно заявила Дина.
   -- Вотъ?! Почему вы ждете быть несчастною въ любви?
   -- Совсѣмъ не жду, напротивъ, увѣрена, что буду пресчастливая, а несчастенъ окажется тотъ, кто меня полюбитъ. Но -- когда я почувствую, что люблю, все равно, стравлюсь. Счастливая или несчастная, не хочу быть рабою любви -- ревнивою дурою, живою фабрикою невмѣняемыхъ подлостей и гадостей по аффекту... Любви эти только на сценѣ хороши, да и то -- если смотрѣть и не вдумываться, чтобы зрительныя впечатлѣнія по мозгамъ играли, а критическимъ нутромъ не провѣрялись...
   -- А замужъ то какъ же, Дина?
   -- Ахъ, не говорите! Вотъ вопросъ, предъ которымъ я закрываю глаза и зажимаю уши. Не знаю! Какъ-нибудь!
   -- Но въ безбрачіе, все-таки, не зарекаетесь?
   -- Охотно дала бы обѣтъ, еслибы не боялась, что -- это, во-первыхъ, уступка Льву Толстому, а, во-вторыхъ, и главное, открываетъ перспективу, кажется, еще хуже: высохнуть въ мощи и обозлиться духомъ въ старыхъ дѣвахъ... Вообразить себѣ, что станешь похожа на миссъ Аркинсъ... Ни за что! Лучше ужъ, такъ и быть, мужишко... Какъ-нибудь!
   -- Вы раздѣляете взгляды Дины Николаевны?-- спросила Алевтина Андреевна Зину съ инстинктивно преувеличенною вѣжливостью не по возрасту,-- настолько "импонировала" ей эта спокойная дѣвочка. Та сдержанно улыбнулась и отвѣтила равнодушно:
   -- Я еще не думала объ этомъ.
   -- Имъ некогда!-- подхватила Дина,-- онѣ у насъ въ четырнадцать лѣтъ пишутъ рефераты о превосходствѣ Ламарка предъ Дарвиномъ. У! у! ненавистная! Всю жизнь впередъ расчертила,-- такъ бы и съѣла тебя отъ зависти...
   -- Нисколько не всю жизнь впередъ,-- слегка отстранилась та отъ буйной ласки ея, на которую англичанка неодобрительно хлопала глазами,-- а нельзя же, какъ ты: на серьезный вопросъ отвѣчать -- "какъ-нибудь"... Алевтина Андреевна спрашиваетъ мое мнѣніе не для шутки, вѣроятно, а хочетъ знать. У меня же отвѣта нѣтъ, я еще не думала.
   -- А я на пятнадцатомъ году ни о немъ другомъ не думала.
   Зина пожала плечомъ, черезъ которое потягивала къ себѣ золотую косу.
   -- На этотъ разъ ты дальновиднѣе меня. Заглядываешь далеко впередъ. Я считаю, что до вопроса о замужествѣ мнѣ остается еще десять лѣтъ.
   -- Вы намѣрены такъ долго продолжать свое образованіе?-- спросила Алевтина Андреевна.
   Въ узкомъ уголкѣ сжатаго рта Зины чуть дрогнула улыбка.
   -- Образованіе свое я намѣрена продолжать всю жизнь,-- сказала она,-- а десять лѣтъ считаю необходимыми, чтобы выполнить намѣченную мною подготовительную программу.
   -- Я вамъ говорила,-- воскликнула Дина,-- у нея все расчерчено, разрисовано: жизнь -- какъ астрономія... Солнечное затмѣніе будетъ въ такомъ то году, такого то числа, съ такого то часа по такой то, комета -- тогда то, прохожденіе Венеры черезъ дискъ солнца въ такіе то періоды...
   -- Вы посвящаете себя естественнымъ наукамъ?
   -- Да, по всей вѣроятности, хотя отрасли, въ которой я сосредоточусь, еще не предвижу. Знаю одно: только не практическая медицина.
   -- Не любите?
   -- Эмпирика!
   -- Въ наше время серьезныя дѣвушки именно въ эту сторону устремлялись.
   -- Да, тогда думали, что это полезно.
   -- А вы отрицаете?
   -- Нѣтъ, но понятія пользы съ тѣхъ поръ утоньшились и горизонты расширились. Практикующій медикъ осуждаетъ себя на знахарство. Меня влечетъ логика точныхъ изслѣдованій. Сейчасъ моя мечта -- работать въ области бактеріологіи. Но десять лѣтъ -- такой огромный срокъ, а наука., открытіе за открытіемъ, идетъ съ такою быстротой, такъ растетъ и развѣтвляется, что -- на какомъ берегу придется мнѣ начинать, этого, я думаю, ни одинъ мудрецъ въ мірѣ не провидитъ. Возьмите хотя бы электричество. Въ ваше, время, оно укладывалось въ прикладной отдѣлъ физики. Сейчасъ оно -- ея огромно развѣтвленная основа. И только теперь мы видимъ, что, съ нимъ, мы не у конца, но только что подошли къ началу. Въ глаза намъ невѣдомыя возможности глядятъ, при одной мысли о которыхъ -- подумать только!-- голова восторгомъ кружится. А наука не устаетъ: изъ изученій природы электричества поднимаются новыя открытія, на которыхъ строются не только новыя гипотезы, но и новыя системы знанія, новыя науки, со своими законами... Можетъ быть, черезъ десять лѣтъ мы поднимемся на Марсъ? или откроемъ основной секретъ біологическаго процесса, тайну первичнаго зарожденія и, слѣдовательно, подчинимъ своей волѣ смерть? Мы живемъ въ такое время, когда дѣйствующій ученый можетъ сказать, что онъ продолжаетъ и куда намѣренъ итти, но будущій ученый не въ состояніи даже намѣтить воображеніемъ, съ чего ему придется въ свое время начать: въ какомъ пунктѣ разстанется съ нимъ школа и подхватитъ его обязанность самостоятельнаго творчества...
   -- Видите, какой она у меня ораторъ!-- восхитилась Дина,-- а на сходкахъ молчитъ, какъ рыба, и заманить ее туда -- чуть не на арканѣ надо тащить.
   -- Не интересуетъ васъ?-- полюбопытствовала Алевтина Андреевна. Ей хотѣлось проэкзаменовать дѣвушку до возможно глубокаго конца. Зина возразила.
   -- Я имѣю очень много дѣла и не могу тратить время напрасно.
   -- Вы не вѣрите въ соціальное движеніе?
   -- Очень вѣрю и потому то считаю, что сейчасъ мнѣ въ немъ нечего дѣлать. Разъ движеніе, значитъ эволюція. Современности движенія я, пятнадцатилѣтняя дѣвочка, ничѣмъ не могу быть полезна, а -- въ какомъ будущемъ застану я его эволюцію, когда буду способна къ активному участію, этого, моя милая Дина, не скажетъ тебѣ не только Евлалія Брагина, но и твои кумиры, Петръ Бернардовичъ и Михаилъ Ивановичъ... Когда мнѣ придется войти въ жизнь, кумиры будутъ стары -- и останутся ли еще кумирами! Ищи законъ, мой другъ, а ты ловишь минуту.
   -- Изъ минутъ времена составляются, а кумиры преемственны.
   -- Потому что преходящи.
   -- А у тебя кумировъ нѣтъ? Ты на своихъ Пастеровъ и Гельмгольцевъ Богу не молишься?
   -- А ты увѣрена, что ихъ творчество и мысль -- съ этими -- въ одной категоріи?
   -- Ну, кто же сравниваетъ. Ты привязываешься къ словамъ.
   Зина увѣренно продолжала:
   -- Думаю, однако, что, даже стоя на твоей почвѣ, гадать о соціальномъ будущемъ вѣрнѣе въ лабораторіи химика или физика, въ которую вѣрю я, чѣмъ на сходкахъ, въ которыя ты вѣришь. Фразеологія -- вѣчная смѣна листьевъ на деревѣ. Облѣпляться ею въ мои пятнадцать лѣтъ, значитъ -- къ возрасту дѣятельности быть задавленной грузомъ отжившихъ гипотезъ и теорій, сокрушенныхъ идоловъ, провалившихся недоразумѣній...
   -- Да я то не боюсь же этого груза?-- вскрикнула Дина,-- если ты для себя его считаешь неподходящимъ, почему же ты меня то къ нему поощряешь? почему тебѣ нравятся мои отношенія къ Брагиной, мои знакомства и связи съ соціалъ-демократами? почему ты сама мнѣ твердишь, что это дѣло большое, святое, честное, что я должна примкнуть къ нему, какъ сумѣю и силъ хватитъ, тѣснѣе... Почему?
   Тонкія брови Зины поднялись по чистому, бѣлому лбу движеніемъ недоумѣнія предъ такимъ, для нея простымъ, вопросомъ.
   -- Ясно почему,-- отвѣчала она,-- неужели тебѣ не ясно? Потому что я -- только будущее, а ты уже настоящее... Какъ оно тебя застало, такъ тебѣ и приходится его брать.
   Алевтина Андреевна не выдержала и разсмѣялась, а Дина съ негодованіемъ всплеснула руками:
   -- Не угодно ли? Между нами всего три года разницы, а эта дѣвченка уже отставляетъ восемнадцатилѣтнюю сестру въ старшее поколѣніе -- къ отходящимъ! А вы еще обидѣлись на меня, что я отрицаю современность Анимаиды Васильевны!
   

XX.

   -- Владиміръ Павловичъ, помните: вы дали слово! Я вамъ все... какъ передъ Богомъ! На васъ одна надежда... Вы должны, должны привезти мнѣ его завтра! Непремѣнно должны!
   -- Хорошо, Анна Васильевна, очень хорошо: слышалъ и запомнилъ. Будетъ исполнено. Вы же очень обрадуете меня, если уйдете въ комнаты, потому что здѣсь дуетъ, а вы разгорячились и кашляете сегодня гораздо больше, чѣмъ полагается вамъ по штату.
   Анна Васильевна говорила сверху, съ лѣстничной площадки, перегнувшись черезъ перила, голосомъ, высокимъ и пронзительнымъ -- того и жди: вотъ-вотъ перейдетъ въ истерическіе выкрики. Владиміръ Павловичъ отзывался хриплымъ баскомъ изъ нижней прихожей, съ одышкою натягивая рукава мѣхового пальто: мужчина онъ былъ ширококостный и грузный.
   Анна Васильевна нерѣшительно мялась у перилъ: ей хотѣлось еще говорить, жаловаться и плакать, но въ тонѣ Владиміра Павловича ей слышалось утомленіе.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, что я ему съ моимъ горемъ?-- обидно подумала она и, жалкимъ голосомъ провинившагося ребенка, сказала:
   -- Ну, хорошо, я уйду. До свиданія, до завтра.
   -- Да, до завтра. Мое почтеніе.
   -- Безпремѣнно у нихъ сегодня будетъ припадокъ,-- тихо замѣтила горничная, которая подавала Владиміру Павловичу пальто.-- Что это, впрямь, Константинъ Владиміровичъ взялъ себѣ какую дурную манеру... шуткали? Барыня убиваются,-- вчужѣ жаль смотрѣть.
   Владиміръ Павловичъ покосился на нее: дѣвушка была красивая, статная, нарядная: когда она говорила о своей жалости къ барынѣ, убивавшейся по безъ вѣсти пропавшемъ Константинѣ Владиміровичѣ, лукавая усмѣшка заставляла дрожать ея круглыя щеки, позолоченныя косымъ свѣтомъ лампочки, откуда-то сбоку, изъ-подъ лѣстницы. Владиміръ Павловичъ ничего не сказалъ, но, протянувъ толстую руку въ сѣрой замшевой перчаткѣ, ущемилъ пальцемъ носъ горничной и помоталъ ея головою. Дѣвушка осторожно ахнула, высвободилась и затряслась отъ смѣха.
   -- Это -- такое ваше невѣжество къ чему же должно обозначать?
   Владиміръ Павловичъ наставительно отвѣчалъ:
   -- Такъ бываетъ со всякимъ носомъ, который суется, куда его не спрашиваютъ. До свиданія, mademoiselle Луша. Если бы я понадобился, буду у княгини Анастасіи Романовны,-- тамъ меня и искать.
   Бодрый конекъ-полукровка "своего" извозчика съ хорошей биржи, изъ солидныхъ полулихачей, быстро несъ Реньяка съ Остоженки по гладкому снѣжному пути бульварной линіи. Владиміръ Павловичъ -- самъ человѣкъ половиннаго, уравновѣшеннаго разряда: полудѣлецъ, полужуиръ, купецъ по дѣламъ, дворянинъ по происхожденію, родству, привычкамъ, взглядамъ, образу жизни,-- во всемъ любилъ это "полу". Онъ счелъ бы неприличіемъ летѣть по городу на призовомъ рысакѣ, съ настоящимъ лихачемъ на козлахъ -- съ красною мордою, съ наколотымъ булавками, вспухлымъ затылкомъ, съ налитыми кровью глазами и уши раздирающимъ "д'жи ль'вѣй!", слышнымъ отъ Никитскихъ воротъ до Пушкинскаго монумента. Но сейчасъ онъ спѣшилъ и поторапливалъ своего Кузьму.
   Конь сталъ въ Тверской-Ямской, у кокетливаго дома-особняка, съ подъѣздомъ изъ переулка; домъ былъ ярко освѣщенъ, точно въ немъ справляли свадьбу.
   -- Балъ, что ли, почтенный?-- спросилъ Кузьму, когда тотъ, высадивъ барина, медленно проѣзжалъ вдоль панели запотѣвшаго коня, извозчикъ-зимничекъ на ободранныхъ санкахъ, съ крысоподобною, задумчивою кобыленкою въ упряжкѣ.
   -- Куда тебѣ балъ!-- презрительно отозвался Кузьма.-- Каждый вечеръ тутъ балы. Купчиха Хромова живетъ, что оженила князя Латвина. Не житье, а Содомъ-Гоморъ азіатскій!... Ты, старикъ, ништо -- стань къ подъѣзду, дождешь сѣдока. Господа бываютъ хорошіе.

* * *

   Дѣло было въ сороковыхъ годахъ. Прибылъ въ Нижній, по какимъ-то частнымъ дѣламъ своимъ, князь Меньшиковъ -- высокопоставленное лицо, почти всемогущее въ Россіи того времени, личный другъ императора Николая, человѣкъ съ острымъ и саркастическимъ умомъ. Въ Нижнемъ, разумѣется, его принимали съ великими почестями и съ еще большимъ страхомъ. Мѣстныя власти трепетали и до того перестарались въ усердіи оградить высокаго гостя отъ докучливости постороннихъ лицъ, а особенно всякаго рода просителей, что князь, по возвращеніи въ Петербургъ, на вопросы, каково ему жилось въ Нижнемъ,-- отвѣчалъ юмористически:
   -- Благодарю васъ, недурно -- пилъ, ѣлъ и спалъ, какъ никогда. Но -- за что, все-таки, я самъ себя безвинно посадилъ на цѣлую недѣлю въ живой острогъ,-- хоть убейте, не понимаю!
   И вотъ, сквозь стѣны этого-то "живого острога" однажды сумѣлъ пробраться къ князю мужикъ, красавецъ собою -- открытое смѣлое лицо, соколиные глаза, въ плечахъ косая сажень -- и поклонился его сіятельству громаднѣйшимъ осетромъ: даже привычные нижегородскіе знатоки ахнули при видѣ столь диковинной рыбины!
   -- Ты что жъ это -- въ подарокъ или взятку мнѣ даешь?-- смѣясь, спросилъ князь.-- Навѣрно, съ просьбой?
   -- Такъ точно, съ просьбой,-- спокойно сказалъ мужикъ.
   -- Ахъ, ты, разбойникъ! Какъ же ты смѣлъ подумать, что я беру?
   -- Кто нонче не беретъ, ваше сіятельство!-- возразилъ мужикъ.-- Дѣти малыя, и тѣ промаха не даютъ: вонъ у нашего городничаго мальченка -- шестой годъ всего пискляку, а какъ попадетъ съ мамашенькой въ гостинный дворъ, такъ лавки хоть запирай. А ваше сіятельство, кажись, изъ младенческаго-то возраста уже вышли.
   Князь покатился со смѣха. Онъ уже заранѣе смаковалъ наслажденіе разсказать этотъ анекдотъ въ Петербургѣ... Вотъ-то будутъ злиться чинодралишки, вотъ-то будетъ смѣяться государь!
   -- Ну, мужичокъ, въ чемъ-же твое дѣло?
   Мужикъ просилъ князя посодѣйствовать, чтобы за нимъ остались небольшія ловли, принадлежащія казнѣ на выморочномъ правѣ и предназначенныя къ сдачѣ въ долгосрочную аренду.
   -- Извѣстно, ваше сіятельство, что на ловли эти будутъ торги... Да торги -- что? Дѣло рукъ человѣческихъ. На торгахъ тотъ правъ, у кого мошна толще, а между приказными друзей больше. На торгахъ-то себя оправдать не штука, потому что толстосумы торгами только пробу дѣлаютъ, дальше чего не итти. Торги возьмешь, а потомъ переторжками такъ тебя замучатъ приказные-дружки, что не выстоять супротивъ толстосума-то -- хоть и залоги потерять, лишь крестись да скажи спасибо, если еще неустоекъ не ставлено. Намъ съ толстосумами не тягаться: у насъ всего имущества -- крестъ на шеѣ... А пить-ѣсть тоже не хуже другихъ, хотимъ.
   -- А кто ты такой?
   -- Я, ваше сіятельство, вольный... былъ господъ Шершовыхъ, но за родительскія заслуги на волю вышелъ: теперь живу самъ по себѣ на промыслѣ въ приказчикахъ у купца Тимоѳеева.
   -- Какъ звать?
   -- Романъ Хромовъ, ваше сіятельство.
   -- Откуда же у тебя все-таки деньги, чтобы взять за себя ловли? Наворовалъ, небось, а?-- пошутилъ князь.
   -- Воровать не воровали, а что само въ руки плыло, того не упускали!-- хладнокровно согласился Хромовъ.
   -- А осетеръ тоже самъ въ руки приплылъ?
   Мужикъ осклабился.
   -- А то какъ? Не шуты водяные гнали.
   -- Поди, въ хозяйскихъ водахъ выловилъ?
   -- Это ничего,-- успокоилъ мужикъ.-- Водъ хозяйскихъ я не нарушилъ. Осетра для вашего сіятельства, точно, взялъ, а воды, какъ онѣ хозяйскими были, такъ всѣ хозяину и оставилъ: пущай текутъ.
   Разбойничьимъ своимъ отвѣтомъ шутъ окончательно распотѣшилъ питерскаго сановника. Одного слова князя было, конечно, довольно, чтобы Хромовъ получилъ желаемую аренду. Съ нея Хромовъ пошелъ въ гору и началъ богатѣть. Его боялись въ Поволжьѣ: чуть что не по немъ, юркій мужикъ, не долго думая, отправлялся въ Петербургъ. Князь Меньшиковъ его не забылъ и всегда съ неизмѣнной благосклонностью допускалъ къ себѣ, а Хромовъ, ломая шута, между балагурствомъ и краснобайствомъ, умѣлъ ловко пожаловаться, мѣтко и ѣдко укусить, и не разъ подводилъ своихъ враговъ подъ жестокую грозу. Началась крымская кампанія. Князь доставилъ Хромову выгодный подрядъ. Несмотря на всѣ скандалы интендантской неурядицы того печальнаго времени, Хромовъ вышелъ изъ своего предпріятія чистымъ, какъ стекло, съ репутаціей честнѣйшаго изъ поставщиковъ и истиннаго патріота, а, тѣмъ не менѣе, съ полумилліономъ барышей въ карманѣ. Это былъ не такой человѣкъ, чтобы запереть деньги въ сундукъ и лечь на сундукѣ. Новый капиталистъ проявилъ дѣловую энергію удивительную. Въ шестидесятыхъ годахъ, оживленныхъ движеніемъ новыхъ производствъ, путей и рынковъ, Хромовъ все шире и шире раскидывалъ захватывающій радіусъ своихъ предпріятій, а въ семидесятыхъ уже ни одно крупное и солидное начинаніе, торговое ли, производительное ли, строительное ли, не обходилось безъ участія Романа Хромова. Сперва разметалось имя его по Волгѣ, привѣтно аукаясь съ биржею и банками Москвы и Петербурга, потомъ поползло по всей Россіи, откликаясь властными нажимами въ Одессѣ на пшеницѣ, въ Баку на нефти, въ Вологдѣ на маслѣ, по Печорѣ на лѣсѣ, въ Донецкомъ округѣ на углѣ. Стало -- куда ни повернись, въ Хромова упрешься. Онъ и въ пароходствѣ, онъ и въ желѣзныхъ дорогахъ, онъ и на крымскомъ южномъ берегу русскую Ривьеру орудуетъ, и въ Закавказьи чай, кофе, какао разводитъ, и на Чукотскій носъ экспедицію посылаетъ -- искать золота и къ Охотскому морю -- понюхать насчетъ котика. Кажется, только одной затѣи не испробовалъ -- сыроваренъ изъ птичьяго молока не заводилъ. Скончался Хромовъ въ первыхъ девяностыхъ годамъ, конечно, дѣйствительнымъ статскимъ совѣтникомъ, какъ водится, по вѣдомству императрицы Маріи и кавалеромъ всѣхъ, достижимыхъ капиталу, орденовъ и отличій. Дочери своей, Анастасіи Романовнѣ, онъ оставилъ капиталомъ чистенькихъ семь милліоновъ рублей и недвижимости -- королевство не королевство, но изрядное-таки княжество. А, умирая, тосковалъ:
   -- Эхъ, не дожить мнѣ... Теперь, подъ Александромъ Александровичемъ, Россія съ французомъ поладила и внутри, себя заперлась, думаетъ сама собою кормиться,-- стало быть, желѣзнодорожную сѣть должна развивать... Большіе казенные заказы предвижу. Ты, Настасья, не робѣй,-- ставь вагоностроительный заводъ... Будетъ тебѣ отъ иностранцевъ конкурренція, а ты прижмись. Выдержишь -- наживешь. Не выдержишь -- продашь съ барышомъ, отступного возьмешь за то, чтобы съ поля уйти... казна за все отвѣтитъ! Мануфактурное дѣло пуще глаза блюди. Заминки будутъ -- не пугайся. Голыми люди не ходятъ, что въ народъ не уйдетъ, казна слопаетъ. Въ Европѣ-то миръ, слава тебѣ, Господи. Войски-то ростутъ. Окружаемся, окружаемся, Господи ты Боже мой, со всѣхъ сторонъ себя подперли. Помяни ты мое слово,-- десять годовъ впередъ даю: должна Россія имѣть страшную войну, какой еще не бывало... Господи! помилуй насъ грѣшныхъ!-- разоръ-то какой! Войскамъ-то одѣться надо, обуться надо, пить-ѣсть надо, передвигаться надо...Дѣловъ-то, дѣловъ!.. Милліоны тутъ, Настя, птичками летать и виться будутъ... Не доживу!.. Не зѣвай тогда, Настасья. Я тебѣ съ опыта говорю: двѣ великія войны пережилъ, въ обѣихъ поставщикомъ былъ -- весь нашъ капиталъ оттуда. Но только тѣхъ возможностей, что будущая война откроетъ, мы, тогдашніе, и мечтать не могли, потому что другая теперь русская препорція и военная дистанція. Не доживу!... Ты, Настасья, смотри: никогда этой мысли изъ головы не упускай, что я тебѣ о войнѣ предсказываю. Мало кто думаетъ о томъ изъ нашего брата, а ты думай. Никому не говори, а про себя все на тотъ случай расчеты имѣй и исподволь готовься. Дабы въ онъ-же часъ, егда прійдетъ женихъ, обрѣлъ онъ тя яко дѣву мудрую, со свѣтильникомъ горящимъ. А въ управляющіе -- берегись!-- новомодныхъ умниковъ не бери, а возьми приказчика моего Артемія Филиппова Козырева: не продастъ...

* * *

   Анастасіи Романовнѣ тогда только-что минуло двадцать три года. Она была старшей дочерью Хромова отъ треьяго брака его съ бѣдной дворянкой Сарай-Бермятовой, заключеннаго уже въ то время, когда звѣзда Хромовскаго счастья начала ярко разгораться. Многіе изъ купечества предчувствовали будущій блескъ этой звѣзды, и Романъ Прохоровичъ не зналъ отбоя отъ свахъ, даже когда еще былъ маленькимъ человѣкомъ. Первая семья его, крестьянская, вымерла въ холеру. Вторую жену, писаную красавицу, взятую изъ самарскаго именитаго купечества, утопилъ, катаясь на лодкѣ, любовникъ, высланный изъ столицъ за скандалы и шулерство, отставной гусарскій офицеръ. Вообразилъ себя спьяну Стенькою Разинымъ, а ее персидскою царевною, прочиталъ, бія себя кулакомъ по венгеркѣ, стихи жестокіе, да и поклонился матушкѣ Волгѣ: на глазахъ пьяной компаніи и обомлѣвшихъ гребцовъ, спихнулъ женщину въ воду и самъ на хмельныхъ ногахъ не устоялъ, кувыркнулся за нею. Такъ ловко бултыхнулись оба, что ее-то, хоть уже не живую, но, по крайней мѣрѣ, скоро вытащили, въ тотъ же вечеръ, а его, только недѣлю спустя, отдали пески, омуты и тины властной рѣки. Немолодую и не весьма красивую дѣвицу Сарай-Бермятову, дворянскую сироту на хлѣбахъ у родственниковъ изъ милости, а больше для хозяйства, Романъ Прохоровичъ взялъ за себя, во-первыхъ, потому, что ужъ больно хороша показалась ему степенностью и домоводственною аккуратностью своею эта основательная, положительная особа; а во-вторыхъ -- не безъ тонкой политики, съ дальновиднымъ расчетомъ. Онъ, въ это время уже крупный тысячникъ, прозрѣвалъ себя будущимъ милліонеромъ, а дѣятельную натуру свою понималъ такъ, что не остановится онъ въ дѣлахъ своихъ, хоть милліардъ ему съ неба упади. Онъ вѣрно расчиталъ, что, снова связавъ себя съ сѣрой женой, хотя бы и богатой, онъ только обставится новою сѣрою роднею, которой будетъ больше онъ нуженъ, чѣмъ она ему полезна, и, при всѣхъ своихъ капиталахъ, самъ навсегда останется сѣрымъ въ ея сѣрой средѣ. А его виды и честолюбіе шли много дальше. Захудалые и забвенные уѣздные Сарай-Бермятовы были близкой родней оскудѣвающимъ и забываемымъ губернскимъ Стремголовскимъ; эти были связаны по женской линіи съ московскими уважаемыми Чаевскими, а тѣ -- и въ родствѣ, и въ дружбѣ съ петербургскими баронами Эрнстъ-Траумфеттерами, фамиліей аристократической, гордой и вліятельной, но вѣчно нуждающейся въ деньгахъ. И наконецъ, баронесса Траумфеттеръ приходилась какою-то племянницей, тѣмъ болѣе пылко родственною, что -- седьмая вода на киселѣ, князю Меньшикову, покровителю Хромова. Князь къ тому времени уже приложился къ роду своему, съ нимъ вмѣстѣ угасшему, но Романъ Прохоровичъ умѣлъ какъ-то сдѣлать, что благодать отошедшаго государственнаго мужа пребыла съ нимъ, точно тотъ ему милоть свою съ неба бросилъ, какъ Илія Елисею. Многіе совершенно серьезно считали его побочнымъ сыномъ князя Меньшикова. Хромовъ это зналъ и, на прямые вопросы по купечеству волжскому, съ негодованіемъ отрицалъ, но, гдѣ было выгодно, въ Петербургѣ, въ Москвѣ, преискусно молчалъ: сказать "да", молъ, не смѣю, а на "нѣтъ" -- грѣха не возьму.
   Во всемъ везло Роману Прохоровичу -- только не въ женахъ. Похоронилъ онъ жену-крестьянку, похоронилъ жену-купчиху, пришлось хоронить и жену-дворянку. Въ самый вечеръ перваго марта, когда царя Александра Второго бомбой убили, урожденная Сарай-Бермятова умерла апоплексическимъ ударомъ. Отъ испуга или отъ мстительной радости,-- кто ее знаетъ, потому что крѣпостница была угрюмая и освободителя крестьянъ считала виновникомъ всѣхъ несчастій и бѣдъ россійскаго дворянства, включая сюда и собственный свой бракъ съ "хамомъ", хотя влюблена въ мужа своего была до страсти, прожила съ нимъ душа въ душу тринадцать лѣтъ и народила много дѣтей. Изъ нихъ, впрочемъ, выжили и въ возрастъ пришли только двѣ дочери: Анастасія да, на четыре года, моложе. Татьяна.
   Погоревалъ вдовецъ, прикинулъ въ умѣ сиротство свое, годы свои, силы свои, дѣла свои, хозяйство свое, увидалъ, что для. дѣтей у него нѣтъ ни времени, ни умѣнья, и отвезъ дочерей въ Питеръ. Въ гостинной баронессы Эрнстъ-Траумфеттеръ разыгралась весьма трогательная сцена. Романъ Прохоровичъ,-- въ сѣдыхъ кудряхъ и апостольской бородѣ, величественный, живописный -- но всегдашнемъ своемъ петербургскомъ костюмѣ, котораго на немъ въ Нижнемъ никто никогда не видалъ: въ бархатной поддевкѣ, голубой шелковой рубахѣ и шароварахъ въ высокіе сапоги, но съ брилліантами на пальцахъ и при золотой цѣпочкѣ въ указательный перстъ толщины,-- стоялъ предъ баронессой на колѣняхъ и, держа за руки двухъ, въ пухъ и прахъ разряженныхъ, дѣвочекъ, причиталъ въ самомъ, что ни есть, "народномъ стилѣ":
   -- Матушка-барыня! твоя свѣтлѣйшая милость! не осуди ты меня, мужика-дурака. Не я прошу -- нужда проситъ: сними съ моей души грѣхъ! призри сиротъ... что я теперь съ ними буду дѣлать? Одно дѣло: въ бучилѣ утопить! Я мужикъ, сиволапъ, гужеѣдъ, въ лѣсу выросъ, пенью молился, а дѣвочки мои по родительницѣ,-- упокой, Господи, ея душу, дай ей царство небесное!-- дворянскія дѣти. Пригоже ли имъ, сіятельная ты моя, оставаться въ нашей дурацкой темнотѣ? Успокой ты меня, матушка, твое высокопревосходительство: возьми къ себѣ моихъ сиротъ, и пусть онѣ у тебя всякую науку произойдутъ, а ужъ я въ долгу не останусь. Кабы покойный благодѣтель князь Александръ Сергѣевичъ живъ былъ, и онъ бы со мною просилъ тебя о томъ, матушка. Не чужая ему кровь! Все равно -- какъ моими устами его духъ свѣтлый молитъ тебя, матушка!
   Еслибы въ Нижнемъ приказчикъ вздумалъ разговаривать съ Романомъ Прохоровичемъ этакимъ народнымъ языкомъ, властный хозяинъ, недолго думая, и кулакомъ въ зубы ткнулъ бы -- не ломай дурака! Но въ Петербургѣ хитрый старикъ и самъ ходилъ ряженый, и языкъ рядилъ въ опернаго шута, очень тонко постигнувъ, въ глубокой истинной народности своей, что тамъ, на питерскихъ высотахъ, только вотъ этакую, господами выдуманную, горбуновскую народность и понимаютъ, и пріемлютъ, и любятъ. Тертію Филиппову Хромовъ пѣлъ тоненькимъ фальцетомъ стихиры съ подыгрышемъ на гусляхъ, и оба плакали. Будучи представленъ нѣкоторой высокой особѣ, упалъ на брюхо и вопіялъ, мотая по паркету кудрями саваоѳскими:
   -- Не смѣю поднять главы моея! не дерзну, мужикъ, видѣти свѣтлоту твою недостойными очима своими!
   Высокая особа, воспитанная быть русскою, во что бы то ни стало, была польщена въ самоцъ корнѣ своихъ старо-московскихъ симпатій, и въ городѣ говорили:
   -- Это была умилительная сцена. Совершенно историческая картина: знаете -- какъ патріархъ Филаретъ, возвращаясь изъ польскаго плѣна, палъ ницъ предъ юнымъ Михаиломъ Федоровичемъ и тоже не хотѣлъ поднять главы своея.
   А въ Москвѣ на Ильинкѣ, въ Троицкомъ трактирѣ, старый умница Тимофей Морозовъ и еще молодой Найденовъ прикидывали въ умѣ, за парою чаю:
   -- Милліона штука стоитъ.
   -- Вполнѣ.
   -- Почиститъ Романка казну-матушку.
   -- Не безъ того.
   Баронесса была тронута: колѣнопреклоненный милліонеръ показался ей чуть не "Антономъ Горемыкой". Къ тому же, съ мѣста въ карьеръ, Хромовъ кредитовалъ каждую дочь на десять тысячъ въ годъ. Было на что подкормить и поднятъ на ноги чирыхъ, голодныхъ, нищихъ баронятъ и починить фамильную крысиную башню подъ Ревелемъ! За десять лѣтъ Хромовъ ни разу не спросилъ отчета у баронессы, но опять какъ-то вышло такъ, что она предъ нимъ по стрункѣ ходила... Дочерей онъ навѣщалъ довольно часто и, въ каждый свой пріѣздъ, осыпалъ подарками чадъ и домочадцевъ баронской семьи.
   Дѣвушки горячо любили отца. И опять-таки съ умиленіемъ повторялся въ петербургскомъ большомъ свѣтѣ правдивый разсказъ о томъ, какъ на одномъ изъ журъ-фиксовъ баронессы внезапно показалась на порогѣ гостиной богатырская фигура патріарха Хромова, неожиданно прибывшаго изъ Нижняго, и обѣ сестры, забывъ лоскъ аристократическаго воспитанія и своихъ изящныхъ кавалеровъ изъ дипломатическаго корпуса, бросились на шею старику съ самымъ искреннимъ и -- увы!-- отчаянно вульгарнымъ визгомъ:
   -- Тятенька!
   И опять въ Москвѣ на Ильинкѣ, въ Троицкомъ трактирѣ, старый Тимофей Морозовъ, за парою чаю, говорилъ молодому Найденову:
   -- Имѣю письма... Поставку энту, изволите помнить... на счетъ севастопольскаго угля... Романъ безъ торговъ схватилъ.
   -- Учелъ, стало быть, "тятеньку"-то?
   -- Не зѣвалъ.

* * *

   Когда Настѣ минуло восемнадцать лѣтъ, отецъ спросилъ ее:
   -- Ну, Настасья, хочешь замужъ? Мигомъ тебя просватаемъ. Денегъ у насъ много, а баронесса найдетъ тебѣ жениха... хочешь? Рюриковича съ четырьмя фамиліями!
   Но Анастасія Романовна замужъ не хотѣла.
   -- Видите-ли, тятенька,-- говорила она, если я теперь пойду замужъ, то непремѣнно попаду въ ежовыя рукавицы, потому что я молода и еще мало видѣла. За купца, я, дѣйствительно, не хочу итти, а вся этй знать -- довольно я приглядѣлась -- народъ не дѣловой. Ну, вдругъ, вы умрете?-- останется намъ съ сестрой вашъ капиталъ. Сама я не сумѣю съ нимъ справиться -- придется либо довѣриться управляющимъ, либо благовѣрнаго припустить къ дѣлу. Неужто не жаль будетъ, что ваши денежки, нажитыя потомъ и кровью, прахомъ пойдутъ въ чужихъ -- Богъ знаетъ какихъ -- рукахъ? Нѣтъ, вы сдѣлайте вотъ что, тятенька: возьмите меня отъ Траумфеттерши, да познакомьте со своимъ дѣломъ. Вы не смѣйтесь: я, хоть и женщина, а понимать могу -- ваша дочь. А когда стану въ курсѣ дѣла, тогда посмотримъ, замужъ ли итти, подождать ли: жениховъ у насъ, при нашемъ капиталѣ, не занимать стать... всегда успѣемъ!
   Восхищенный старикъ расцѣловалъ дочь.
   -- Моя кровь! моя кровь!-- говорилъ онъ.-- Спасибо! утѣшила!
   Въ Нижнемъ Анастасія Романовна съ поразительной быстротой вошла въ курсъ дѣла, и Хромову оставалось только разводить руками и радоваться: коммерческія и административныя способности дочки обѣщали родителя превзойти и оставить за флагомъ. Служащіе боялись ея больше, чѣмъ самого Романа Прохоровича. Анастасія Романовна держала себя со всѣми просто, товарищески, ласково, даже не безъ кокетства, а, между тѣмъ, часто послѣ самаго любезнаго, почти игриваго разговора съ нею, какой-нибудь управляющій конторой или главный приказчикъ, а то и директоръ завода стремглавъ вылеталъ со службы. Ей не доставало техническихъ знаній, которыхъ отъ младыхъ ногтей набрался самоучкою отецъ ея, входившій во всѣ производства, за которыя брался, совершеннѣйшимъ практическимъ знатокомъ ихъ. Но ея финансовый талантъ и инстинктивное пониманіе людей были по-истинѣ необыкновенны; вскорѣ Хромовъ настолько привыкъ къ руководству дочери, что смѣло брался за одобряемыя ею операціи, не колеблясь принималъ на службу рекомендованныхъ ею людей и не имѣлъ случаевъ раскаиваться. Свой послѣдній пріобрѣтенный милліонъ Хромовъ откровенно приписывалъ участію въ своихъ дѣлахъ Анастасіи Романовны и часто говорилъ ей, глядя умиленными глазами:
   -- Бисмаркъ ты у меня, Настя! Ухъ, какой Бисмаркъ! Дальше меня пойдешь! Большой ты корабль -- большое тебѣ будетъ и плаваніе!
   Младшая дочь, красавица Татьяна, все еще проживала въ Петербургѣ у Траумфеттеровъ. Однажды Романъ Прохоровичъ поѣхалъ ее навѣстить, да и не вернулся.. Вскорѣ изъ Питера пришла тревожная телеграмма: "Романъ Прохоровичъ разбитъ параличомъ, пріѣзжай"... Анастасія Романовна застала отца умирающимъ. Причиной удара было семейное несчастіе: на восемнадцатомъ году весны своей Таня увлеклась однимъ иностраннымъ артистомъ. Послѣдній -- человѣкъ женатый и дѣтный -- былъ, однако, не прочь развестись со своею почтенною, но довольно пожилою супругою, ради молоденькой русской милліонщицы, но сперва желалъ убѣдиться, отдадутъ ли за него Таню отецъ и старшая сестра.
   -- Добромъ спрашивать,-- нечего и пытаться: не отдадутъ,-- возразила артисту сама Таня.
   -- Alors, mon enfant....
   -- Стало быть, надо сдѣлать такъ, чтобы нельзя было не отдать.
   И, когда артистъ кончилъ свои петербургскія гастроли, обезумѣвшая отъ страсти дѣвушка убѣжала вслѣдъ за любовникомъ за границу по чужому паспорту. Но воображая, будто отецъ, храня купецкую честь, поторопится замять семейный скандалъ вынужденнымъ согласіемъ на бракъ и родительскимъ благословеніемъ, Таня не разсчитала, съ кѣмъ имѣетъ дѣло. Романъ Прохоровичъ Хромовъ недаромъ слылъ кремнягою. Таню онъ любилъ паче жизни, и, когда она убѣжала, умеръ, разбитый апоплексическимъ ударомъ, но передъ смертью все-таки лишилъ ее доли въ наслѣдствѣ, оставивъ всѣ свои милліоны одной старшей дочери.
   -- Послушай, Настя!-- говорилъ умирающій.-- Таня мнѣ больше не дочь. Ты моя единственная наслѣдница. Я не хочу, чтобы мои трудовые рубли переходили въ развратныя руки. Я требую отъ тебя, чтобы ты никогда,-- слышишь-ли?-- никогда не видалась съ ней и ни однимъ грошомъ ей не помогла... Обѣщаешь?
   -- Нѣтъ, тятенька!-- спокойно возразила Анастасія Романовна.
   Умирающій поднялся на постели.
   -- Какъ нѣтъ?
   -- Такъ. Я люблю Таню и не дамъ ей пропасть, а безъ денегъ она пропадетъ непремѣнно. Франтъ этотъ -- женатый, скоро ее броситъ, да если бы и разводъ получилъ, такъ я не позволю Татьянѣ сгубить себя съ мерзавцемъ, извѣстнымъ всему свѣту. Таня не развратная,-- вы это напрасно говорите,-- а только воли не имѣетъ. За ней нянька нужна, а Траумфеттерша не сумѣла держать ее въ рукахъ и на отчетѣ.
   -- А если,-- сурово сказалъ старикъ,-- я за эти твои дерзкія слова самое тебя лишу наслѣдства?
   -- Это какъ вамъ будетъ угодно. Ваша воля. Вы отецъ, я дочь. Наградите -- приму съ благодарностью, накажете -- мое дѣло терпѣть.
   -- Что же ты думаешь дѣлать съ нею?-- спросилъ Хромовъ, помолчавъ немного.
   -- Сперва вырву ее изъ лапъ этого скомороха, потомъ съ годикъ подержу ее за-границей или у насъ въ Нижнемъ, чтобы вся эта исторія улеглась и забылась, потомъ выдамъ замужъ за дѣльнаго человѣка. Таня у насъ красавица и умница -- если ей дать тысячъ сто приданаго, такъ у меня ее съ руками оторвутъ. А позоръ ея мы такъ затремъ, словно его и не было.
   Хромовъ прослезился.
   -- Настя!-- сказалъ онъ рыдающимъ голосомъ,-- я всегда любилъ и уважалъ тебя, но только теперь вполнѣ знаю, какая ты! Знаешь, когда слушаться отца, когда ему перечить! Спасибо тебѣ! Какъ сказала, такъ и сдѣлай... Таньку же я, такъ и быть, не проклинаю, но и благословить не могу. Одумается сама, либо броситъ ее этотъ негодяй,-- прими сестру къ себѣ. Пусть живетъ на твоей волѣ. Будешь ею довольна,-- не обижай, награди. Но помни, Настасья: ежели ты дашь ей много денегъ, или, того хуже, поставишь ее вровень съ собою въ капиталѣ -- такъ я тебя самое прокляну... Съ того свѣта! Мой капиталъ -- потомъ и кровью дѣланный; въ немъ -- моя жизнь, моя честь, а она -- ишь, дворянская кровь! барышня!-- упрочила его балаганному шуту.
   На другой день Романа Прохоровича не стало.
   Похоронивъ отца и наладивъ дѣла по наслѣдству, Анастасія Романовна отправилась за-границу отыскивать сестру. Нашла на водахъ въ Германіи, въ самомъ жалкомъ положеніи; разочаровавшись въ миражѣ милліоннаго приданаго, обольстительный артистъ поспѣшилъ разстаться съ Танею и возвратился подъ сѣнь законныхъ пенатовъ. Таня была беременна, бредила самоубійствомъ. Сестра полтора года возила ее по Европѣ -- лечила, развлекала, и -- добилась своего: дѣвушка немного ожила. Мало-по-малу,-- въ московскомъ вихрѣ, въ праздничной суетѣ дворца-ресторана, въ какой обратила свой домъ Анастасія Романовна съ тѣхъ поръ, какъ вышла за князя Латвина и вскорѣ съ нимъ разъѣхалась,-- слѣды былой драмы стирались и забывались. Отчаяніе перешло въ угрюмую пришибленность; пришибленность переродилась въ тихую скуку равнодушія къ жизни.
   Очень похожая на Анастасію Романовну, но много моложе ея, свѣжѣе, стройнѣе, Татьяна Романовна была бы совсѣмъ русская красавица; но прекрасные синіе глаза ея смотрѣли вяло и сонно, а на румяномъ лицѣ залегла тѣнь застарѣлой, брезгливой скуки. Когда она слушала разговоръ, казалось, что она только притворяется, будто слушаетъ. Когда говорила,-- тянула, мямлила, разсѣянно теряла слова и снова ихъ подыскивала, а то вдругъ и вовсе замолчитъ среди рѣчи своей.
   -- Что же вы? изумлялся собесѣдникъ.
   -- Надоѣло... не стоитъ...-- лѣниво улыбалась она и снова, погружалась въ свой сонъ на яву.
   Молчаливая, лѣнивая, вѣчно позѣвывающая украдкою, Таня часто бывала, и жалка, и досадна, казалась и глупа и даже пошла. Но иной разъ вдругъ оживится -- свѣтло взглянетъ, умно скажетъ, броситъ въ общество такое мѣткое крылатое слово, что всѣ переглянутся.
   -- Какова наша, тихоня?!
   -- Расшевелись ты хоть немного!-- просила сестру княгиня Настя.
   -- Зачѣмъ? Мнѣ и такъ хорошо.
   -- Не для себя -- хоть для меня.
   -- Тебѣ-то что?!
   -- Мнѣ досадно, что тебя считаютъ дурою.
   -- А пускай.
   -- Какъ, пускай? Стыдно.
   -- Ничего, не стыдно. Ты, вѣдь, знаешь, что я не дура?
   -- Еще бы!
   -- И я знаю. А что думаютъ другіе -- мнѣ все равно.
   -- Ужъ и ума не приложу, Танька, что съ тобою дѣлать: юродивая ты... Замужъ, что ли, тебя выдать?
   -- Пожалуй, выдавай, коли есть охота.
   -- Скажи, кто тебѣ нравится,-- мигомъ высватаю.
   -- Э! всѣ равны: хрѣнъ рѣдьки не слаще.
   Выдать Таню замужъ какъ-нибудь, лишь бы спихнуть съ рукъ, княгиня не хотѣла: она искренно любила сестру, а выдать ее замужъ хорошо -- было трудно. Дѣвическій грѣхъ Тани Москва простила, но не забыла. Жениховъ изъ именитаго купечества она не могла дождаться: тамъ на этотъ счетъ строго. Въ безпокойствѣ о Таниномъ замужествѣ, Анастасія Романовна пытливо приглядывалась къ толпѣ своихъ "лукавыхъ царедворцевъ", какъ прозвалъ Владиміръ Павловичъ Реньякъ праздношатающійся людъ, денно и нощно обивавшій пороги латвинскаго дворца.
   -- Кто годится? Не побрезгуютъ-то девять изъ десяти,-- за Танею все же сто тысячъ,-- да аферистовъ намъ самимъ не надо.
   Между тѣмъ, Татьянѣ Романовнѣ шелъ уже двадцать пятый годъ. Странно! Московская сплетня ославила домъ княгини Латвиной вертепомъ чуть не римскихъ оргій, звала Мессалиною самое Анастасію Романовну и по пальцамъ считала ея любовниковъ, но Татьяну Романовну совершенно выдѣляла изъ похожденій сестры и о ней молчала. Застраховало ли ее отъ клеветъ и нареканій дѣйствительное несчастіе юности, горше котораго не выдумать, меньше ли интересовались ею общественное мнѣніе и зависть, въ сравненіи съ милліонщицею-сестрою, просто ли каждый думалъ:
   -- Ужъ куда ей, Недвигѣ-царевнѣ!--
   Только объ этой завѣдомо грѣшной дѣвушкѣ и думали, и говорили гораздо лучше и чище, чѣмъ о самой княгинѣ Настѣ, со всѣмъ ея обществомъ, полнымъ искусно шитыхъ и крытыхъ грѣшковъ "на законномъ основаніи".

* * *

   Извѣстная петербургская артистка Чуйкина,-- особа вполнѣ приличная и принятая въ обществѣ, но, какъ сама себя рекомендовала, "до дерзости самостоятельная и свободная отъ предразсудковъ",-- одна изъ первыхъ ласточекъ того буржуазнаго хвастовства эксцентричностью, которое въ девяностыхъ годахъ наивныя души искренно считали протестомъ противъ буржуазности,-- душа-женщина съ широкимъ сердцемъ, открытымъ взглядомъ и прямымъ словомъ, а на самомъ дѣлѣ преловкая хитрячка и льстиха, дѣловитая торговка вліятельными знакомствами и не весьма разборчивая сваха,-- такъ вотъ, актриса эта завела у себя, вмѣсто скучныхъ казенныхъ журъ-фиксовъ, веселые, почти исключительно мужскіе, обѣды по субботамъ. У Чуйкиной собиралась самая разношерстная публика: камергеры и гимназисты, козырные тузы литературы и провинціальные актерики на выходахъ, банкиры и балетмейстеры, присяжные повѣренные и гостинодворскіе купчики. Дамы бывали рѣдко, но, если бывали, то обыкновенно молодыя, не уроды собою и не чопорныя. Вина подавалось къ столу вдоволь, и послѣ каждаго обѣда тахта въ кавказскомъ кабинетѣ Чуйкиной украшалась двумя-тремя распростертыми тѣлами упившихся гостей. Между послѣдними всенепремѣннѣйшимъ былъ князь Ипполитъ Яковлевичъ Латвинъ. Этотъ, въ лоскъ прогорѣвшій, баринъ до одурѣнія скучалъ въ Петербургѣ. Маленькаго дохода, выдаваемаго ему отъ родныхъ подъ угрозою: "иначе поступлю въ околодочные",-- едва хватало на самую скромную жизнь во второстепенныхъ меблированныхъ комнатахъ, а онъ, скушавъ смолоду нѣсколько состояній, привыкъ къ широкому многотысячному размаху. Его гнело и преждевременно старило существованіе вдали отъ общества титулованной золотой молодежи, равной ему происхожденіемъ, привычками и положеніемъ въ свѣтѣ, удручала жизнь безъ балета, содержанки, Кюба, сельскохозяйственнаго клуба, своихъ лошадей, квартиры на Сергіевской и "гарсоньерки" гдѣ-нибудь у Пяти Угловъ... Скука безденежья доводила пустую, словно вывѣтренную, душу князя до отчаянія, и онъ самъ не понималъ, какъ у него еще хватаетъ гордости не пойти, подобно многимъ, въ "пикъ-асьеты", въ добровольные шуты къ тѣмъ самымъ счастливымъ виверамъ, которыхъ царькомъ онъ былъ еще такъ недавно. Молъ -- хоть рожу горчицей мажь, только дай испытать еще разъ непосильныя, но искусительныя блага. Какой-то счастливый инстинктъ удержалъ его отъ этой опасной стези -- и весьма ко благу, что князь -- нищій и человѣкъ безпутный, о томъ зналъ весь Петербургъ, но имя у него было чистенькое, безъ пятнышка. Служить не годился, ибо по отцу, государственному человѣку эпохи александровскихъ реформъ, считался либераломъ и держалъ себя фрондеромъ, лично чѣмъ-то не угодилъ Побѣдоносцеву, былъ европеецъ и къ вошедшему въ моду и силу русопетству бюрократическихъ петербургскихъ нѣмцевъ относился съ совершеннымъ презрѣніемъ, котораго ему не прощали. Изъ гвардіи его выжили бѣдность и больная печень, при дворѣ погубилъ себя какою-то остротою не ко времени, для армейской лямки былъ трусливъ, для дипломатіи былъ лѣнивъ, а при искусствахъ всѣ сытныя мѣста уже заняты были другими голодными поручиками, и ходили зловѣщіе слухи, будто Александръ Третій, на послѣднее представленіе, сказалъ министру двора:
   -- Довольно мнѣ дармоѣдовъ.
   Такъ, въ концѣ концовъ, и таскалъ князь Латвинъ жизнь свою по Петербургу -- "безъ службы, безъ жены, безъ дѣлъ",-- наживая, какъ онъ выражался, лишь "привычку къ праздной и порочной жизни". У Чуйкиной князь отдыхалъ. Здѣсь его любили и даже уважали: онъ былъ не глупъ, остеръ на языкъ, могъ говорить безъ умолка и потѣшать весь столъ, ничуть не роняя своего достоинства, а наоборотъ, твердо сохраняя внѣшній видъ аристократическаго превосходства надъ всѣми окружающими. Князь являлся къ Чуйкиной раньше всѣхъ, начиналъ свою болтовню еще въ передней, а затѣмъ уже не переставалъ говорить до самаго конца обѣда. Ѣлъ и пилъ онъ изумительно много, но пьянѣлъ ко времени -- лишь аккуратъ послѣ ликеровъ, прекрасно зналъ это и умѣлъ выдержать себя прилично, чуть, бывало, стукнетъ ему что-то въ лѣвый високъ, и глазамъ станетъ горячо,-- князь уже понималъ, что сейчасъ у него начнетъ заплетаться языкъ, незамѣтно удалялся отъ общества въ кавказскій кабинетикъ и пластомъ валялся на мутаки, украшенные въ честь его надписью собственноручной вышивки Чуйкиной: "покойся, милый прахъ, до радостнаго утра" Часъ спустя, князь просыпался здоровымъ и свѣжимъ, какъ новорожденный младенецъ.

* * *

   Князь Латвинъ выспался и только что собрался открыть глаза, какъ услыхалъ тихую бесѣду вблизи себя. Говорили мужчина и женщина. Князь сообразилъ, что воспрянуть отъ пьянаго вида при дамѣ еще конфузнѣе, чѣмъ пребывать во снѣ, и рѣшилъ притвориться спящимъ, покуда парочка не уйдетъ.
   -- Итакъ, Анастасія Романовна,-- говорилъ мужской голосъ съ легкимъ иностраннымъ акцентомъ,-- вы мнѣ отказываете?
   -- Это Таддей,-- подумалъ князь,-- къ кому это онъ подъѣзжаетъ, венгерская мышеловка? Неужто къ этой московской богачихѣ Хромовой, что сидѣла за обѣдомъ vis-а-vis со мной? Ишь! у него, однако, губа не дура.
   -- На-чисто, Янъ!-- смѣясь отвѣчала дама.-- И что вамъ вздумалось?... Не понимаю... Сколько лѣтъ мы знакомы, даже друзья, чуть не на "ты",-- и вдругъ, прошу покорно, предложеніе. Ну, какой вы мнѣ мужъ?
   -- Конечно,-- возразилъ Янъ оскорбленнымъ тономъ,-- я бѣдный музыкантъ...
   -- Слово "бѣдный" тутъ лишнее,-- перебила Анастасія Романовна.-- Да и врете: совсѣмъ вы не бѣдный, а пребогатый. Тысячъ сорокъ въ годъ, поди, выпилите смычкомъ то?
   -- Прежде всего позвольте замѣтить, mademoiselle, что пилятъ пильщики, а я скрипачъ, артистъ. Вы могли бы пощадить, если не меня, то хоть моего Гварнери. По Гварнери не пилятъ...
   -- Ну, наиграете.
   -- Да -- что я по дворамъ, что ли, со скрипкою хожу? въ шапку изъ оконъ собираю?
   -- Коли вы будете привязываться къ каждому моему выраженію...
   -- Ну, хорошо, хорошо... простите, не буду... Не дѣлайте серьезныхъ глазъ... Они у васъ становятся стальные... и я тогда васъ боюсь... Цѣлую на миръ ручку вашу.
   -- Ручку можете, а за талію -- нельзя.
   -- Почему сегодня нельзя?
   -- Потому что вонъ на тахтѣ княжескій трупъ лежитъ, а въ сосѣдней комнатѣ мужчинья много. Сидите смирно и внимайте.
   -- Слушаю-съ. Получаю гарбузъ.
   -- Слушайте. Я вамъ этотъ гарбузъ сейчасъ сахаромъ посыплю. Я вамъ прямо скажу: если я выйду замужъ, что должно скоро случиться, такъ какъ мнѣ ужъ двадцать семь лѣтъ, и довольно собакъ понавѣшано на меня обществомъ за мое одинокое житье и дружбу съ шалопаями... въ родѣ васъ, Янъ,-- такъ, если я выйду замужъ, то непремѣнно за голыша. Вы знаете мой нравъ: могу-ли я не то, что подчиниться кому-нибудь, а хоть мысль въ головѣ имѣть, будто есть человѣкъ, кому я обязана отчетомъ? Нѣтъ, равный по состоянію или хоть просто богатый мужъ -- слишкомъ самостоятельное существо для меня. Мнѣ нужна безличность -- безденежная, обнищалая, голодная, но съ громкимъ именемъ -- Рюриковичъ или Гедиминовичъ. Я его обогрѣю, накормлю и напою, а онъ меня породнитъ съ Рюрикомъ и Гедиминомъ и украситъ мои родительскіе наслѣдственные лапти своимъ гербомъ,-- вотъ мы и будемъ квиты.
   -- Вы только Рюриковъ и Гедиминовъ признаете? А Гете, Бетховены, Моцарты, Рафаэли -- для васъ не имена?
   -- Пожалуйста, безъ ироніи, мой милый. Не проймете... У меня на этотъ счетъ кожа толстая... Имена хорошія, да что мнѣ въ нихъ прока? Все это вдохновеніе, звуки сладкіе, молитва, эстетика. Для досуга хорошо; да вѣдь не вѣкъ же хороводы-то водить, дѣла позовутъ и дѣлъ захочется. Я, милый мой Янъ, дѣловой человѣкъ по натурѣ. Меня намедни самъ Вавельбергъ умницей назвалъ. Вообразите-ка даму съ фамиліей Бетховенъ, Моцартъ, Гуно или -- ужъ такъ и быть, польщу вамъ!-- Таддей, хотя вѣдь по паспорту вы совсѣмъ не Таддей, но Іосифъ Ѳаддеевичъ Змиральскій...
   -- А это дѣлаетъ разницу?-- съ желчнымъ, злымъ стыдомъ глухо отозвался артистъ.
   -- Въ данномъ случаѣ рѣшительно никакой. Я даже не понимаю, что вамъ за охота была утопить себя въ этомъ нелѣпомъ псевдонимѣ? Почему Таддей красивѣе Змиральскаго, и слыть венгерцемъ лестнѣе, чѣмъ быть шляхтичемъ изъ Вильны, хотя бы и съ маленькою родительскою прикосновенностью къ Антоколю?
   -- Ужъ объ этомъ выборѣ предоставьте мнѣ судить.
   -- Предоставляю. А васъ прошу представить себѣ такую, что-ли, дикость: на театрѣ афиша -- "Фиделіо", опера Бетховена, а противъ театра вывѣска: "Торговая контора первой гильдіи купчихи Анастасіи Бетховенъ, урожденной Хромовой. Хлопокъ. Нефть. Соль. Желѣзо. Сталелитейные и строительные подряды". Ха-ха-ха! У насъ въ Москвѣ, на Никольской, вывѣска есть: "Магазинъ суконъ Г. Гейне". Съ дѣтства на нее радуюсь. Ха-ха-ха! Хорошо? Что, небось, самому смѣшно?
   -- Ничуть не смѣшно. Нехорошая вы. Все у васъ капиталъ и расчетъ.
   -- А по вашему, какъ же жить прикажете? Сердцемъ, что ли, какъ другія бабенки? То-то вы и водите ихъ всю жизнь на привязи, какъ дрессированныхъ обезьянъ.
   -- Да любили же вы когда-нибудь?
   -- Никогда и никого. Богъ миловалъ.
   -- Настя! вспомните карлсбадскую...
   -- Соль?
   -- Нѣтъ... Какую соль? Вы нарочно меня сбиваете... Вспомните нашу луну и липовыя аллеи.
   -- Это -- когда вы меня ноктюрномъ-то разнѣжили? Эка самолюбіе-то у вашего брата, артиста... Въ кои-то вѣки порядочно на скрипкѣ сыгралъ,-- пятый годъ забыть не можетъ.
   -- Вовсе не потому. Я вамъ указываю только, что вы сами себѣ противорѣчите.
   -- Нисколько, что же тамъ было общаго съ любовью? Природа, музыка, темпераментъ и удобный случай. Могу вамъ сказать изъ "Каменнаго Гостя": послѣ васъ другіе были, а живы будемъ, будутъ и другіе...
   -- Однако...-- недоумѣло произнесъ артистъ.
   -- Что "однако"?
   -- Да ужъ очень все у васъ ясно и прямолинейно. Словно вы не человѣкъ, а машина какая-то. Ничего-то вы не боитесь, ничего-то не стыдитесь; все у васъ -- какъ заведенное... Помилуйте. Развѣ можно дѣлать мужчинѣ подобныя признанія?
   -- А я вамъ на это вотъ что скажу, Янъ: зачѣмъ вы со мной лукавите? Любовь какую-то вздумалъ разыгрывать. Сватается. Словно я васъ не знаю? Словно вы меня не знаете? Вѣдь вы же высоко нравственный? Вѣдь у меня же репутація Мессалины?
   -- Не достаетъ того, чтобы я сплетнямъ придавалъ значеніе и предразсудковъ слушался!
   -- Какихъ предразсудковъ, если я вамъ въ глаза говорю, что характера своего и темперамента въ упрекъ себѣ не ставлю и стѣснять себя не намѣрена? Или за семь милліоновъ -- куда ни шло, терпѣть можно? Ха-ха! Постойте. Куда-же вы?
   -- Прощайте, Анастасія Романовна!-- взволнованно говорилъ Таддей,-- такъ нельзя. Всему есть свои границы: вы или рѣшились въ конецъ оскорбить меня, или сами не понимаете, что говорите.
   -- Ну, ужъ этакой оказіи, чтобы себя не понимать, со мной не бывало во всю мою жизнь...
   -- Вы меня считаете подлецомъ!
   -- Нѣтъ,-- по прежнему хладнокровно возразила Хромова,-- не считаю. Вы -- не подлецъ, а такъ... трутень, дармоѣдъ.
   -- Еще того лучше.
   -- Вы не горячитесь напрасно, Янъ. Я не на васъ одного только, а на всякаго мужчину, кто сватается ко мнѣ или вообще къ богатой женщинѣ, смотрю такъ. Вы ни лучше, ни хуже другихъ. Но и изъ трутня надо извлекать пользу, а вы экземпляръ слишкомъ неблагодарный для моихъ цѣлей; мнѣ -- повторяю вамъ -- нуженъ мужъ внушительный, чтобы не стыдно было показать его гдѣ угодно, чтобы съ его именемъ -- хоть къ царю во дворецъ. Такъ-то, милѣйшій Янъ... Согласны вы со мной? Ну, говорите что-нибудь, а то вѣдь я вижу по вашему лицу, что вы приготовили нѣчто ужасно ядовитое. Разрѣшаю и жду. Валяйте!
   -- Вонъ... возьмите: Рюриковичъ!-- язвительно сказалъ Таддей.
   Князю было немудрено догадаться, что артистъ указываетъ на него. Онъ внутренно далъ себѣ слово хорошо посчитаться съ шляхтичемъ Змиральскимъ за эту дерзость, но, покуда, навостривъ уши, къ удивленію своему услыхалъ:
   -- Что жь? Фамилія прекрасная. Я желала бы такую.
   -- Предпочитаете Бетховенамъ и Моцартамъ?
   -- Мнѣ къ рукѣ больше... Будь я княгинею Латвиною-то, мнѣ Мессалиною-то въ носъ не сунутъ, нѣтъ! Титулъ эти попреки, какъ кислота, пятна съѣдаетъ. Это нашей сестрѣ, плебейкѣ, морали-то обязательны, а княгиня Латвина -- какова есть, съ тѣмъ ты, ее и съѣшь. Съ титуломъ и при моемъ капиталѣ я не то, что сплетни, но ни человѣка, ни общества, ни чорта, ни Бога не убоюсь. Рѣшительно предпочитаю быть княгинею Латвиною. А Моцарта и Бетховена можно нанять на свадьбѣ маршъ играть.
   -- Желаю вамъ счастія... До свиданія, будущая княгиня!-- почти крикнулъ артистъ.
   -- Только-то? Я думала: разразитесь сильнѣе. Н-ну... что жъ? До свиданія. Будете концертъ давать, билетъ въ первомъ ряду пришлите... возьму.

* * *

   Разговоръ стихъ. Князь открылъ глаза. Въ комнатѣ никого не было.
   -- Ну, и дѣвица! могу сказать!-- воскликнулъ онъ, разводя руками.-- Какъ она его отдѣлала? И гдѣ только зародилось такое чудище?!
   Въ этомъ недоумѣніи застала его вошедшая Чуйкина.
   -- Гости мои разъѣхались,-- сказала она. Я боялась, чтобы и вы, князь, не исчезли тихимъ ходомъ, а у меня къ вамъ, если позволите, есть серьезный разговоръ.
   -- Къ услугамъ вашимъ.
   -- Какъ вамъ понравилась нынѣшняя московская гостья моя, Анастасія Романовна Хромова?
   -- Гмъ...-- замялся князь: не признаться же ему было, какую бесѣду онъ сейчасъ только подслушалъ.-- Гмъ... это особа... это я вамъ скажу, такая особа...
   Чуйкина перебила.
   -- Для меня это -- пойду прямо къ дѣлу -- особа, наскучившая одиночествомъ и желающая выйти замужъ. Скажу больше: она сегодня находилась у меня въ качествѣ невѣсты на смотринахъ.
   -- А женихъ?
   -- Женихъ -- вы, князь.
   -- Что-о-о?
   Латвинъ широко открылъ глаза.
   -- Марья Петровна! Вы хотите меня на ней женить?!
   -- Очень хочу, князь, и совѣтую вамъ не упускать случая. Вы видите, что барышня эта хоть куда -- и умна, и воспитана, и образована, слѣдовательно, фамиліи вашей не сдѣлаетъ позора.
   -- Послушайте! Но у нея, говорятъ, любовниковъ всегда -- столько же, сколько ночей въ недѣлѣ, и мѣняются они тоже по недѣлямъ -- пятьдесятъ два раза въ году?
   -- Ерунда! Сплетни!
   -- Да, сплетни!-- задумался князь, вспоминая только-что подслушанный разговоръ.-- Откуда-нибудь взялись же сплетни эти...
   -- У насъ о всякой самостоятельной дѣвушкѣ мерзости разсказываютъ. Большой капиталъ всегда обростаетъ скверными легендами. Богата она, какъ Крезъ, и будетъ богатѣть съ каждымъ годомъ все больше,-- я, князь, о ней съ большими евреями говорила, и всѣ они ее считаютъ чѣмъ-то въ родѣ коммерческаго генія. Вы понравились,-- пользуйтесь случаемъ. Она заплатитъ ваши долги, дастъ вамъ превосходное положеніе въ обществѣ...
   Князь въ волненіи прошелся взадъ и впередъ по кабинету.
   -- Послушайте, Чуйкина,-- сказалъ онъ, остановившись предъ своей собесѣдницей и глядя ей въ глаза.-- Ей нуженъ фиктивный бракъ?... Не такъ ли?
   -- Пожалуй. Такъ что же? Вамъ же лучше: получите за свое имя и деньги, и положеніе, и полную свободу...
   Князь, не отвѣчая, спрашивалъ:
   -- Беременна?
   -- Фи, князь!-- театрально воскликнула Чуйкина.-- Мы съ вами, я надѣялась, друзья. Неужели я стала бы подводить васъ подъ этакую гадость?
   -- Что жъ "гадость"?-- уныло возразилъ князь.-- Тутъ ужъ надо до конца... А въ настоящихъ супругахъ кто у нея?
   -- Да нѣту же такого, князь. Какой вы!
   -- Нѣту?
   -- И не было, и нѣту, и, думаю, что не будетъ. Не того сорта птичка. Такъ что и мужскому самолюбію вашему не придется страдать. Ручаюсь, что вамъ не придется качать чужихъ дѣтей.
   -- Долженъ вамъ сознаться,-- откровенно сказалъ Латвинъ,-- я ея боюсь: она какая-то особенная, я такихъ странныхъ женщинъ не видалъ еще...
   -- Нѣтъ, не бойтесь. Настя не злая, и, если вы будете къ ней хороши, она никогда васъ не обидитъ...
   Легло молчаніе. Князь все ходилъ по кабинету.
   -- Такъ продаваться?-- рѣзко спросилъ онъ, наконецъ, круто повернувшись къ Чуйкиной.
   Та пожала плечами.
   -- Зачѣмъ такія крупныя слова? Васъ никто не покупаетъ. Вы понравились,-- вамъ предлагаютъ жениться: вотъ и все. Если несогласны, я такъ и передамъ, а если согласны, говорите скорѣе, чтобы вамъ кто-нибудь изъ вашей же титулованной братіи не перешелъ дорогу: если бы вы видѣли, какіе тузы ухаживаютъ за нею!

* * *

   Мѣсяцъ спустя, князь Латвинъ уже стоялъ подъ вѣнцомъ съ Анастасіей Романовной Хромовой. Молодые поселились въ Москвѣ. Жизнь Анастасіи Романовны ни мало не измѣнилась послѣ брака. Она вставала въ семь часовъ утра и, прямо съ постели, бросалась въ омутъ своихъ операцій: огромная дѣловая почта, фактуры, счеты, кассовыя книги, биржевыя телеграммы были ея утреннимъ чтеніемъ; управляющіе, юрисконсульты, конторщики, факторы, маклера, биржевые зайцы -- ея утреннимъ обществомъ. За то на ея семейныхъ обѣдахъ никогда не появлялся никто изъ дѣловиковъ коммерческаго міра. Обѣдъ былъ ея отдыхомъ, и за столомъ говорить съ Анастасіей Романовной о чемъ-либо дѣловомъ, значило потерять ея расположеніе. По вечерамъ у Латвиныхъ собиралось большое и весьма смѣшанное общество, въ родѣ богемы Чуйкиной. Преобладали учащаяся молодежь и артисты. Анастасія Романовна слыла покровительницей наукъ и искусствъ и не жалѣла денегъ на пожертвованія, пособія и стипендіи въ университетахъ, консерваторіяхъ и академіи художествъ. Злые языки сплетничали, конечно, будто науки и искусства не причемъ въ щедрости княгини, а гораздо болѣе важную роль играютъ тутъ молодые студенты, скульпторы, музыканты и художники, составляющіе ея постоянную свиту. Но если злые языки и были правы, то только отчасти: женщинамъ, посвящавшимъ себя искусству, Анастасія Романовна покровительствовала едва-ли еще не больше, чѣмъ мужчинамъ.
   Князь мало видѣлся со своей дѣловитой супругой. Анастасія Романовна достала ему почетную, безденежную, но дающую чины и ордена, должность, назначила ему крупнымъ кушемъ карманныя деньги, не отказывалась платить его долги, когда онъ нѣсколько выходилъ изъ рамокъ бюджета. Въ первое время послѣ свадьбы, мужъ почти нравился Анастасіи Романовнѣ: такъ ловко вошелъ онъ въ границы ея требованій и, будучи фиктивнымъ супругомъ, съ замѣчательнымъ умѣньемъ сохранялъ, однако, свое достоинство и служилъ красивой декораціей для дома. Главныя два условія: ему было запрещено ревновать и интересоваться дѣлами княгини,-- онъ исполнялъ строго: смотрѣлъ сквозь пальцы на всѣ ея мимолетныя увлеченія и ни разу не заглянулъ въ ея конотру. Въ обществѣ онъ держалъ себя такъ тактично, что многіе стали было сомнѣваться: ужъ точно-ли правда, будто князь только Менелай, "мужъ своей жены"? не настоящій-ли онъ домодержецъ, глава, и повелитель? Словомъ, князь сумѣлъ и женѣ угодить, и соблюсти свою амбицію. Самъ его сіятельство былъ положеніемъ своимъ совершенно доволенъ: и деньги, и почетъ, и нескучный образъ жизни. Жену онъ уважалъ не безъ страха тайнаго, но, въ концѣ концовъ, она начала ему нравиться даже, какъ женщина. Княгиня была не такъ хороша, какъ сестра Таня, но, все же, весьма недурна собою, хотя -- далеко не аристократической красотой. Ея свѣжее русское лицо съ пухлыми щеками, сочнымъ маленькимъ ртомъ и неправильнымъ, немножко на манеръ груши, волжскимъ носомъ, на первый взглядъ, казалось вульгарнымъ. Такія мѣщанскія физіономіи, напоминающія о помѣси славянства съ далекою мордвою или чудью, обыкновенно, принадлежатъ женщинамъ не особенно умнымъ, мало образованнымъ, добродушнымъ, мягкосердечнымъ и слабохарактернымъ. Новые знакомые часто принимали княгиню -- благо ей это льстило почему-то!-- именно за такую ничтожную женщину, пока хорошенько не вглядывались въ нее или не заставляли ее рѣзкимъ словомъ, неловкою шуткой поднять свои, вѣчно опущенныя, рѣсницы и открыть глаза -- громадные, сѣрые, съ жесткимъ стальнымъ блескомъ въ глубинѣ, и никогда,-- даже если княгиня заливалась самымъ, повидимому, задушевнымъ смѣхомъ,-- не улыбающіеся. "Лицо прачки, фигура Цереры, взглядъ принцессы крови, мозгъ Бисмарка!" -- такъ опредѣлялъ свою супругу самъ князь Ипполитъ Латвинъ въ интимныхъ откровенностяхъ съ друзьями-барами вродѣ Реньяка, графа Оберталя, Алексѣя Никитича Алябьева.
   Итакъ, медовые мѣсяцы молодыхъ протекали, такъ сказать, въ эмпиреяхъ. Все сулило имъ самое счастливое, спокойное, дружеское будущее. Но вдругъ князя, что называется, прорвало.
   На второй годъ брака у Анастасіи Романовны родился сынъ. Незадолго передъ тѣмъ князь имѣлъ крупный разговоръ съ женой: онъ проигралъ въ купеческомъ клубѣ довольно солидный кушъ, и Анастасія Романовна отказалась заплатить этотъ долгъ, предоставивъ Ипполиту Яковлевичу покрывать его изъ собственнаго кармана. Князь страшно обидѣлся. Настолько, что даже позволилъ себѣ попрекнуть жену нѣкимъ присяжнымъ повѣреннымъ Фокинымъ, на котораго, по московскимъ сплетнямъ, удивительно походило новорожденное дитя. Какъ разъ тутъ кто-то въ Англійскомъ клубѣ поздравилъ князя съ рожденіемъ наслѣдника.
   -- Мой сынъ?-- возразилъ князь.-- Скажите: мой плагіатъ.
   Сказалъ, и спохватился, но поздно. Острота дошла до княгини, и спустя недѣлю, князь Ипполитъ Яковлевичъ уже сидѣлъ въ вагонѣ варшавской желѣзной дороги, уволенный женою "по третьему пункту", со строгимъ,-- подъ страхомъ лишенія жалованія -- наказомъ никогда не попадаться Анастасіи Романовнѣ на глаза.
   Съ тѣхъ поръ его никогда не видали въ Москвѣ. Онъ жилъ щедрыми подачками своей жены, всегда врозь съ нею, и гдѣ-то очень далеко: не то на Хіосѣ, не то на Азорскихъ островахъ, потому что, старѣя, сталъ часто болѣть. Такъ что иные новые знакомые даже не вѣрили: ужъ точно ли есть на свѣтѣ какой-то князь Латвинъ, мужъ княгини Латвиной? не миѳъ ли онъ -- сей Рюриковичъ, будто распылившійся въ человѣчествѣ, оставивъ по себѣ единственное, что было въ немъ цѣнно: аристократическій документъ.
   

XXI.

   Гостей у княгини была труба нетолченая. Залъ былъ закрытъ: пѣлъ Фигнеръ, и, конечно, это событіе свершалось и принималось, какъ священнодѣйствіе. Реньякъ ни до Фигнера, ни до фигнеристокъ, бѣснующихся вокругъ знаменитаго тенора, былъ не охотникъ и въ залъ не пошелъ. Распросивъ прислугу, онъ узналъ, что Ратомскій здѣсь, въ карточной комнатѣ. Пути и ходы маленькаго дворца княгини Латвиной были Владиміру Павловичу вѣдомы, какъ своему человѣку, и, обходнымъ маршемъ, паче всего стараясь не задержаться съ знакомыми, онъ, длинною анфиладою красивыхъ, хвастливыхъ, щегольски кричащихъ о громаднокъ капиталѣ, комнатъ, направился въ карточную. Надо было подняться по узкой винтовой лѣстницѣ въ антресоли, что Владиміръ Павловичъ исполнилъ съ одышкою и весьма медлительными стопами. Костю Ратомскаго онъ засталъ за партіей экарте съ Алексѣемъ Никитичемъ Алябьевымъ, однимъ изъ самыхъ модныхъ и замѣтныхъ львовъ московскихъ, котораго городская молва, съ недавняго времени и еще очень въ тихомолку, начала звать "принцемъ-супругомъ" и "негласнымъ хозяиномъ дома" княгини Насти.
   -- За вами, Константинъ Владиміровичъ, двѣсти семнадцать рублей,-- встрѣтилъ Реньяка ровный голосъ Алябьева: онъ подводилъ счетъ оконченной игрѣ.
   Мать Алябьева -- цирковая наѣздница, женившая на себѣ богатаго русскаго барина, и затѣмъ промотавшая до тла его и свое состояніе,-- была англичанка. Британская кровь сказывалась въ ея сынѣ, атлетическимъ складомъ стройнаго тѣла, глубокою синевою глазъ, тонкими чертами слегка удлиненнаго профиля, золотистымъ отливомъ въ темныхъ, коротко остриженныхъ, волосахъ и бородѣ. Алябьевъ слылъ въ Москвѣ спортсменомъ перваго разбора: бралъ призы и на джентльменскихъ скачкахъ, и на гимнастическихъ состязаніяхъ, и на стрѣльбищахъ, и на фехтовальныхъ турнирахъ, и на гребныхъ гонкахъ яхтъ-клуба; безъ него рѣдко обходилась серьезная охота; всѣмъ лучшимъ "Лукичамъ" былъ пріятель Алексѣй Никитичъ, и, въ средѣ ихъ, изъ всѣхъ господъ, первая знаменитость, какъ страстный медвѣжатникъ одинъ на одинъ.
   Московскіе остроумцы звали Алябьева "Испанскимъ дворяниномъ"; другіе возражали, что для донъ Сезара де-Базанъ Алексѣй Никитичъ недостаточно веселъ и заимствовалъ у него лишь бѣдность да гордость. Алябьева уважали и немного боялись. Всѣ знали, что онъ очень близокъ съ княгинею Настею, и, если еще не любовникъ ея, то, навѣрное, имъ будетъ. Но никому не приходило въ голову не только злословить, но даже подозрѣвать что-либо нехорошее и обидное для Алябьева въ этомъ назрѣвающемъ романѣ полунищаго голяка съ милліонершею. Обстоятельство примѣчательное, потому что Москва въ такихъ случаяхъ сплетничать любитъ, да и есть прямой, уличающій соблазнъ посплетничать. Впрочемъ, можетъ быть, тутъ, помимо общихъ симпатій къ Алябьеву, вліяла и угрожающая память о прошломъ его, очень бурномъ и богатомъ приключеніями, далеко не шуточными. Алябьевъ былъ не изъ тѣхъ людей, кого безопасно зацѣпить. Въ восьмидесятыхъ годахъ, студентомъ, онъ сыгралъ роль вожака въ крупной университетской исторіи. Пострадалъ. Потомъ -- вдругъ очутился зачѣмъ то въ военной службѣ, въ казачьемъ полку, въ среднеазіатской глуши, но такъ же быстро закончилъ свое военное поприще дуэлью, надѣлавшей въ свое время много шума. Вызванный на поединокъ, по пустякамъ, пьянымъ мальчишкою изъ столичныхъ слетковъ, Алябьевъ сдѣлалъ все, что отъ него зависѣло, чтобы не драться, но, когда дуэль все-таки cqстоялась, дрался серьезно и -- убилъ. Вспыхнула въ Южной Америкѣ война между Перу и Чили,-- Алябьевъ уѣхалъ туда и дрался, со стороны чилійцевъ, волонтеромъ, какъ простой солдатъ. Былъ въ Средней Азіи съ Пржевальскимъ, проѣхалъ вдвоемъ съ пріятелемъ верхомъ Памиры, а сейчасъ только что вернулся изъ Абиссиніи, куда пресловутый Леонтьевъ сбилъ было его ѣхать, въ качествѣ главнаго инструктора реформированной черной арміи царя Менелика. Но на мѣстѣ Алябьевъ съ Леонтьевымъ не поладилъ, абиссинская авантюра показалась ему жульничествомъ, а будущая итальянская война, которую уже подготовлялъ Менеликъ, игрою въ руку чернаго варварства противъ бѣлой культуры и, такъ сказать, расовою измѣною. Привезъ съ собою изъ Африки много львиныхъ и леопардовыхъ шкуръ и слоновыхъ клыковъ -- и никакихъ разсказовъ. Женщины по Алябьеву, что называется, умирали, и съ ранняго молоду онъ имѣлъ множество любовныхъ исторій. Но теперь, въ тридцать лѣтъ, человѣкъ этотъ переживалъ какой то крутой, всѣмъ близкимъ замѣтный, переломъ, отстранялся отъ бывшихъ друзей и связей и уходилъ въ себя, занятый чѣмъ то внутреннимъ, серьезнымъ и глубокимъ. Въ обществѣ почти пересталъ бывать, за исключеніемъ княгини Латвиной, съ которою любилъ поговорить, и сестры ея Тани, съ которою любилъ помолчать.
   -- Двѣсти семнадцать? Ахъ, чортъ! Знаешь... виноватъ: знаете,-- это скверно!
   Ратомскій съ раздраженіемъ взъерошилъ мохнатую копну темныхъ волосъ.
   -- Здравствуй, Реньякъ. Шестьсотъ лѣтъ не видались.
   -- Здравствуй. И ты, Алексѣй, что? Кажется, у Костеньки "смерклось"? Все погибло, кромѣ чести?
   -- Еще бы! Развѣ съ Алексѣемъ Никитичемъ можно играть? Выдержка ледяная. Точно мраморный. А я горячусь, рискую, выдаю себя...
   Алябьевъ чуть двинулъ бровями.
   -- Зачѣмъ же вы играете со мною?
   -- А чортъ меня знаетъ. Я вѣдь и вообще то не игрокъ, а вотъ сѣлось играть,-- и продулся...
   Ратомскій расхохотался.
   -- При томъ мнѣ ужасно, ну, просто нутромъ хочется обыграть васъ когда-нибудь, взять съ васъ много-много, шестьсотъ милліоновъ взять.
   -- Непремѣнно съ меня?
   -- Да. И лучше всего, чтобы случилось такъ, что вамъ будетъ трудно заплатить -- вотъ, какъ мнѣ сейчасъ.
   Алябьевъ смотрѣлъ на Ратомскаго съ холоднымъ любопытствомъ.
   -- Шестьсотъ милліоновъ мнѣ несомнѣнно было бы трудно заплатить. Но за что такая немилость?
   -- Да ужъ очень вы завидный счастливецъ. И карты, и женщины -- во всемъ везетъ. Лестно перешибить ваше счастье. Вотъ, молъ, Алябьевъ всѣхъ одолѣваетъ, а на мнѣ оборвался... Однако, соловья баснями не кормятъ. Реньякъ, есть съ тобою деньги? До завтра,-- у меня всего сто рублей...
   -- Милый другъ,-- возразилъ Реньякъ, разваливаясь на тахтѣ,-- сто рублей берутъ всегда до завтра, а потому я завелъ неизмѣнное и прекрасное правило: выѣзжая изъ дома, не имѣть въ портмоне больше четырехъ золотыхъ.
   -- О деньгахъ не стоитъ говорить, Константинъ Владиміровичъ,-- сказалъ Алябьевъ,-- не въ послѣдній разъ видимся. А правило твое, Володя, хорошо.
   -- Конечно,-- засмѣялся Ратомскій,-- такимъ способомъ Реньякъ можетъ занять денегъ у всякаго, а у него -- никто.
   -- Развѣ я когда-нибудь просилъ у тебя взаймы?-- холодно спросилъ Реньякъ.
   Прошла минута непріятнаго молчанія.
   -- Ты свободенъ. сейчасъ?-- заговорилъ Реньякъ,-- мнѣ надо бы поговорить съ тобою.
   -- Пойдутъ, слѣдовательно, дѣла семейныя?-- пошутилъ Алябьевъ, вставая и потягиваясь.
   -- И даже очень.
   -- Тогда я васъ покидаю.
   -- Въ утѣшеніе могу сообщить тебѣ, что внизу Фигнеръ поетъ.
   -- Ахъ, чортъ! и я бы послушалъ!-- сказалъ Ратомскій, тоже быстро подымаясь, но Реньякъ серьезно возразилъ ему:
   -- Нѣтъ, ужъ ты, Костя, будь другъ -- посиди со мною...
   Ратомскій досадливо махнулъ рукою.
   -- Въ чемъ дѣло, Владиміръ Павловичъ? Говори скорѣе. Готовъ держать пари, что ты пріѣхалъ читать мнѣ нотацію за какой-нибудь забвенный долгъ или пренебреженную обязанность.
   -- Ты премудръ и прозорливъ... Алеша!-- остановилъ Реньякъ Алябьева,-- Фигнера я великодушно дарю тебѣ, но, если запоетъ Врангель, пришли за нами: ея голосъ я люблю...
   -- Хорошо. Пришлю.
   -- Антонина Васильевна здѣсь?!-- воскликнулъ Ратомскій и -- съ вспыхнувшимъ взоромъ -- хотѣлъ поспѣшить за Алябьевымъ. Реньякъ удержалъ его за руку.
   -- Погоди, успѣешь.
   -- Да! успѣешь!-- жалобно сказалъ Ратомскій,-- ее тамъ шестьсотъ ухажеровъ обсядетъ.
   -- А тебѣ то что?
   -- Завидно. Кусокъ хорошъ. Краски братецъ, колоритъ. Вонъ -- Алексѣй Никитичъ тоже оцѣнить ея не хочетъ. Мулатка, говоритъ. Дѣвица съ острововъ Самоа.
   Тотъ обернулся на ходу.
   -- Я вообще не поклонникъ экзотическихъ женщинъ. Насмотрѣлся на типы эти въ оригиналахъ. Подъ пальмами онѣ на мѣстѣ, но въ московскихъ копіяхъ -- слуга покорный.
   Ратомскій указалъ на него пальцемъ.
   -- Вотъ, Реньякъ, смотри. И ты еще удивляешься, что я хочу его обыграть. Vendetta catalana, другъ милый. Онъ обращаетъ на нее вниманіе не болѣе, чѣмъ на стулъ, у стѣны стоящій, а она въ него влюблена, какъ шестьсотъ кошекъ.
   -- Въ газетахъ объ этомъ еще не публиковано,-- чуть усмѣхнулся Алябьевъ.
   -- Что газеты! Я вижу! "Измученное сердце подсказываетъ правду моимъ глазамъ"... Понимаешь, Реньякъ? Даромъ портретъ съ нея пишу на Передвижную выставку,-- и никакихъ! Ахъ, прошли мои красные дни! Начинаютъ мои бабенки изъ повиновенія выходить и мною весьма пошвыривать... Да что ты меня за рукавъ то держишь? Не убѣгу.
   -- Дѣло вотъ въ чемъ, Костенька,-- началъ Реньякъ, усаживая Ратомскаго рядомъ съ собою и все еще придерживая его, точно плѣнника,-- я сейчасъ прямо оттуда... съ Остоженки.
   Ратомскій поблѣднѣлъ.
   -- Отъ Анны?-- сказалъ онъ, съ тревожнымъ взглядомъ,-- ну... что же тамъ?
   -- Какъ и слѣдуетъ ожидать: безсонница, истерика, температура прыгаетъ -- то на тридцати девяти, то на тридцати шести, слезы, кашель... Написала тебѣ -- я думаю, по крайней мѣрѣ, сорокъ бѣшеныхъ писемъ, и, конечно, всѣ сорокъ разорвала. Я уговорилъ ее не писать сорокъ перваго, подъ клятвеннымъ обѣщаніемъ найти тебя, гдѣ бы то ни стало, и доставить по принадлежности.
   Ратомскій уронилъ голову на грудь.
   -- Подлецъ я, подлецъ!
   Реньякъ молчалъ. Ратомскій ударилъ по колѣну кулакомъ:
   -- Что же ты молчишь, не скажешь, что я подлецъ? а?
   Реньякъ пожалъ плечами.
   -- Моя хата -- съ краю. Самоопредѣленіе теперь въ модѣ. Даже мятежные русскіе народы на правѣ его настаиваютъ.
   -- Ты извинилъ меня какъ-нибудь у Анны?-- робко спросилъ Ратомскій.
   -- Пробовалъ...-- протяжно сказалъ Реньякъ,-- солгалъ было, будто ты въ Котковѣ, въ приливѣ вдохновенія, бродишь, вдали отъ міра и людей, по крюковскимъ сугробамъ и пишешь этюды къ своей "Ледяной царицѣ".
   -- Что же? это очень хорошо!-- одобрилъ Ратомскій,-- у меня есть два три наброска, которыхъ Анна не видала... можно показать за новые...
   -- Но вчера ее посѣтилъ очаровательный господинъ Лагурскій и, въ свойственномъ ему пріятномъ и невинномъ тонѣ, разсказалъ живописную сценку, какъ ты и Сагайдачный кутили третьяго дня у Яра.
   -- Ахъ, дьяволъ! ахъ, поросенокъ скверный!-- стоналъ Ратомскій.
   -- Ты стоялъ на колѣняхъ предъ рыжею Аглаей и декламировалъ стихи, печатно посвященные твоимъ знаменитымъ кузеномъ Вольдемаромъ Аннѣ Васильевнѣ... Было это?
   -- Развѣ упомнишь?... Должно быть, было... Перепились, какъ черти... Шестьсотъ глупостей было...
   -- А Сагайдачный игралъ аккомпаниментъ на бумажной трубѣ. И чортъ васъ знаетъ съ этимъ Сагайдачнымъ. Ну, есть потребность озорничать, срамились бы гдѣ-нибудь на сторонѣ, чтобы люди не видали. А то у обоихъ лица -- что печатныя вывѣски; всякій васъ знаетъ, портреты ваши въ журналахъ появляются,-- а вы норовите оскандалиться, что ни есть, на самомъ юру... Ребята какъ будто уже не молоденькіе: за тридцать лѣтъ мужикамъ...
   Ратомскій опять застучалъ кулакомъ.
   -- Я этой дряни, Лагурскому, шестьсотъ реберъ переломаю... разсказывать Аннѣ мои дурацкія похожденія... это свинство!
   Реньякъ усмѣхнулся.
   -- Согласенъ: свинство. Но позволь спросить,-- кто тебѣ Анна Васильевна, что ей нельзя о тебѣ разсказывать?
   -- Ты смѣшно говоришь: всѣ, я думаю, знаютъ, что я съ нею живу.
   -- Но никто не обязанъ знать. Это, другъ мой, только противъ законныхъ женъ, для охраненія мира у законнаго домашняго очага, наша братія -- мужчины составили благонамѣренный, хотя и довольно-таки мерзавный, союзъ взаимоукрывательства. А любовницы -- не въ счетъ... Итакъ, надѣюсь -- ты сейчасъ же отправишься къ Аннѣ Васильевнѣ?
   -- Невозможно, Реньякъ. Я ангажированъ. Мы уговорились съ Алябьевымъ: къ двѣнадцати вмѣстѣ ѣдемъ къ Яру...
   -- Опять къ Яру? Да -- что у тебя тамъ магнитъ, что ли, завелся?
   -- Рѣшительно никакого магнита, просто Оберталь приглашалъ -- и неловко отказать. Онъ тамъ какой то подрядъ желѣзнодорожный получилъ, такъ зоветъ пить литки... Тебя тоже ждутъ.
   -- Знаю... Врядъ ли попаду: спать хочу... Послушай: но -- хоть завтра то? утромъ завтра? Молчишь?
   -- Ужасно совѣстно, Реньякъ. Главное: я безъ гроша, а на прошлой недѣлѣ я занялъ у Анны пятьсотъ рублей... на три дня.
   Реньякъ покачалъ головою:
   -- Опять? Ахъ, Константинъ, въ какія неловкія положенія ты себя ставишь... Ну, кто же, порядочный человѣкъ, беретъ взаймы деньги у женщины, съ которою живетъ?
   -- А что же мнѣ дѣлать, если женщины, съ которыми я не живу, взаймы мнѣ не даютъ?
   -- Милая логика... Занялъ и, конечно, просвистался?
   -- Самъ видѣлъ: не хватило расплатиться съ Алябьевымъ.
   -- Аванса нигдѣ взять не можешь?
   -- Всюду схвачено. Нѣтъ, надо промышлять.
   -- На какіе шансы?
   -- Извѣстно, на какіе: либо на Ильинку, къ мѣняламъ, и "по сему моему, семикаторжному, повиненъ я" и прочая, и прочая, либо перехвачу у княгини Насти.
   Реньякъ досадливо поморщился.
   -- Ради Бога, Константинъ Владиміровичъ, остерегайся ты всякихъ денежныхъ дѣлъ съ княгинею Настею. Съ этою госпожею надо быть мудрымъ, яко змій, и твоей -- ужъ извини -- безалаберной наивности она не по зубамъ, мой милѣйшій.
   -- Э, полно! она -- славная баба.
   -- Ничего, живыхъ младенцевъ не жаритъ, но -- купчиха... Кромѣ денегъ, ничему не вѣритъ, безъ денегъ никого не уважаетъ. У нея полъ Москвы друзей-пріятелей; все Петеньки, Костеньки, Ѳеденьки. Ужъ на что великолѣпенъ графъ Оберталь, а и тотъ -- Женичка. И только я -- Владиміръ Павловичъ, да Алябьевъ -- Алексѣй Никитичъ, потому что мы одни не связаны съ нею ни однимъ грошемъ и не будемъ связаны,-- она знаетъ это, чуть взялъ ты у нея деньги, она уже полагаетъ тебя купленнымъ и презираетъ тебя, какъ вещь. Мужицкая кровь: памятуетъ, какъ въ крестьянствѣ -- ссуда ссудою, а натуральная повинность -- за процентъ. Деньги отдай, да полосу вспаши, либо лугъ выкоси. Начинаются амикошонство, гоньба на посылки,-- "Костенька, вы мой адъютантъ!"... Афишированная фамильярность, милыя шутки, за которыя мужчину слѣдовало бы ударить по лицу, а передъ дамою -- изволь пріятно улыбаться, хотя на сердцѣ скребутъ кошки. А оборвать -- и не думай: съѣстъ. И все это публично, на показъ, чтобы Москва видѣла твою зависимость и сплетничала. Оглянуться не успѣешь, какъ уже, изъ-за какой-нибудь тысячи рублей, ославленъ на весь городъ, хорошо еще -- приживальщикомъ, а то и содержанцемъ... Не дорожите вы собою, господа!
   -- Ты уже слишкомъ мрачно смотришь!
   -- Милый мой, я не младенецъ! Вся эта купеческая знать -- коммерческая аристократія, выходящая замужъ за разоренныхъ князей и покупающая въ жены оскудѣлыхъ графинь-безприданницъ, окрѣпла и завладѣла Москвой на моихъ глазахъ. Я, если хочешь, люблю этихъ людей, во всякомъ случаѣ смотрю на нихъ съ большимъ выжиданіемъ и любопытствомъ. Историческая смѣна намъ, городскимъ дворянамъ. Наша пѣсенка всюду спѣта. Искусственнымъ питаніемъ живемъ,-- недолго этакъ надышемъ. Въ деревнѣ мужикъ засилье беретъ, въ городѣ купецъ, а намъ остается философически изучать своихъ смѣнниковъ. Свѣжій народъ -- умный, дѣльный, энергичный. Съ ними занятно: натуры много, пахнетъ богатырскою породою, чувствуется нарождающееся будущее. И все же они звѣрье, мой другъ,-- златые тельцы подъ попоною цивилизаціи. А со звѣремъ -- либо держи его въ уздѣ, и -- чтобы онъ тебѣ кланялся; либо самъ поклонись звѣрю, и въ покорность ему, понемножку утрачивай душу живу... Кстати: прости за нескромность, между тобою и княгинею Настей нѣтъ амурныхъ шалостей?
   -- Никакихъ... Гдѣ намъ, дуракамъ, чай пить? Тамъ теперь изволятъ царить Алексѣй Никитичъ -- и, кажется, единовластно... А со мною у нея, какъ со всѣми,-- легкій флиртъ, пожалуй... шуточки, вранье...
   -- Гмъ... Ну, стало быть, очередь не дошла... Къ амуру съ извѣстностью у нея влеченье, родъ недуга... Итакъ, завтра съ утра ты у Анны Васильевны?
   -- Можешь быть спокоенъ: завтра съ утра.
   -- Честное слово?
   -- Честнѣйшее.
   -- Смотри же, Костя.
   -- Да ужъ смотрю, смотрю... Ужо тамъ у Яра, можетъ быть и денегъ немножко высмотрю... А ты развѣ не останешься?
   -- Съ удовольствіемъ уѣхалъ бы, потому что, по твоей милости, денекъ мнѣ выпалъ преутомительный, и я усталъ, какъ рекрутъ на походѣ. Но еще не видался съ хозяйкою дома... Нечего дѣлать, пойдемъ, воспляшемъ вокругъ золотого тельца.
   Внизу было людно, шумно и безтолково. Фигнеръ только что кончилъ пѣть, и психопатки толпились вокругъ него съ напрасными мольбами возобновить божественные звуки. Знаменитый теноръ улыбался поклонницамъ сладкимъ, красивенькимъ лицомъ, въ черной бородкѣ и въ короткой стрижкѣ волосъ бобрикомъ, уже получившей въ парикмахерскихъ его имя, но упрямо отнѣкивался, показывая рукою на горло:
   -- Усталъ и нездоровъ, mesdames, а завтра я пою Радамеса.
   Сцену психопатическаго бѣснованія, съ интересомъ новизны, наблюдалъ сквозь круглыя очки рыжебородый, среднихъ лѣтъ толстякъ, съ наивнымъ и нѣсколько растеряннымъ взглядомъ, замѣтно, болѣе привычнымъ встрѣчаться съ книгою, чѣмъ съ пестротою толпы. Ратомскій съ хохотомъ указалъ на него своей сосѣдкѣ -- пѣвицѣ Врангель:
   -- Смотрите: профессоръ Груздевъ обдумываетъ уже планъ реферата -- о физіологическомъ воздѣйствіи тенора Фигнера на организмъ старыхъ дѣвъ...
   Реньяка остановилъ молодой человѣкъ, похожій на черкеса во фракѣ: длинное янтарное лицо, глаза миндалинами, стриженая голова и бородка а la Henri IV -- черны, какъ смоль. То былъ графъ Евгеній Антоновичъ Оберталь, господинъ весьма аристократическаго рода, огромныхъ связей, сложнаго и бурнаго прошлаго и чудовищныхъ долговъ. Послѣднее условіе пообрѣзало ему крылья въ служебныхъ карьерахъ. Пришлось рано бросить аристократическій гвардейскій полкъ, а въ армію въ провинцію не хотѣлось, да и -- какой же тамъ столь великолѣпному соколу летъ? При тугомъ то производствѣ Ванновскаго, который поручиковъ до сорока лѣтъ мариновалъ? Вышелъ въ отставку ротмистромъ, чинъ не великъ, по штатской пойти -- въ министры сразу не посадятъ, а долгую лямку тянуть, чтобы пріобрѣсти губернаторскіе чины и отличія, несогласенъ и лѣнивъ, даже при наличности, обѣщающихъ быстрое чинопроизводство, протекцій. Словомъ, въ Петербургѣ у графа что-то не вышло и очень не вышло. Теперь онъ пустился въ коммерческія аферы и мѣтилъ въ общественные дѣятели. Затѣялъ строить въ Москвѣ колоссальный ресторанъ-монстръ и организовалъ акціонерную компанію для сталелитейнаго завода гдѣ то подъ Пермью. Примазался къ желѣзнодорожникамъ и, пустивъ въ ходъ питерскія протекціи, хапнулъ огромный подрядъ по той самой новой, проектированной, никитинской линіи, которую Дуботолковцы мечтали перетянуть къ себѣ отъ Вислоуховцевъ. Вообше. кипѣлъ аферами. Дѣльцы къ графу приглядывались. Въ Москвѣ за его имя и связи ухватилось крупное кредитное общество "Отрада домовладѣльца", во главѣ котораго стоялъ и почти безконтрольно всею его громадою орудовалъ большой пріятель графа, Левъ Августиновичъ Гроссбухъ, тонкая и властная остзейская лиса, охватившая кредитною сѣтью своею рѣшительно всю недвижимость старой столицы. Объ "Отрадѣ" этой ходили не то, что дурные слухи и сплетни: нѣтъ, во очію и почти не скрываясь, Гроссбухъ съ кликою своею на обухѣ рожь молотилъ. На законнѣйшемъ основаніи, по уставу, онъ развилъ въ Москвѣ такую бѣшеную игру недвижимою собственностью, что бывалымъ старикамъ, "червоннымъ валетамъ", въ ссылкѣ, когда до нихъ слухи доходили, оставалось только недоумѣвать:
   -- За что же мы то, горемыки, "тамъ, на дальнемъ сѣверѣ"? Мы этакихъ дѣлъ, чтобы можно было Кокоревскую гостинницу за полторы тысячи продать-купить, даже и во снѣ не видали!...
   Москва смѣлыхъ жуликовъ любитъ, и Гроссбухъ былъ въ ней силищей перваго разряда. Графа Оберталя онъ пристегнулъ къ "Отрадѣ" больше ради Петербурга, думая сдѣлать изъ него нѣчто вродѣ главнаго своего тамъ агента, ходатая и соглядатая въ высшихъ сферахъ, а, въ особенности, при всемогущемъ дядюшкѣ графа, генералѣ Долгоспинномъ. Но, покуда, Оберталь жилъ въ Москвѣ съ прозрачною цѣлью, которой почти не скрывалъ: найти богатую невѣсту съ приданымъ, достаточнымъ, чтобы снять съ него полмилліона долговъ -- личныхъ и фамильныхъ.
   -- Эхъ, опоздалъ!-- мысленно вздыхалъ онъ, поглядывая на превращеніе купеческой дочери Хромовой въ княгиню Латвину. А, впрочемъ, что же? Существуетъ разводъ...
   И вотъ по Москвѣ загудѣла скандальная новость, будто графъ Оберталь сошелся съ княгинею Настей. Сплетни не лгали, но далеко дѣло это не зашло. Графъ мечталъ о капиталахъ, а получилъ только красивое тѣло, что для него, избалованнаго гвардейскаго красавца, было не такою ужъ рѣдкостною находкою. Шкатулка княгини для любовниковъ ея открывалась не только что туго, а, просто, такъ таки вовсе не открывалась. По принципу:
   -- Старуха я, что ли, или рожа какая-нибудь, чтобы покупать мужчинъ?-- безцеремонно говорила она пріятельницамъ и,-- когда заводился около нея какой-либо вздыхатель, съ влюбленными глазами и словами къ ней и съ влюбленнымъ сердцемъ -- къ ея капиталу,-- очень любила поставить его, немного погодя, въ неловкое и глупое положеніе -- такъ подвести, чтобы срамъ и обида всю жизнь не забылись.
   Графъ Оберталь очень нравился ей, они проводили безумные дни и "нсправедныя ночи", но княгиня не ударила пальцемъ о палецъ, чтобы спасти Оберталя отъ разоренія, которое какъ разъ въ то время окружило его стальнымъ кольцомъ; а въ одинъ печальный день, когда сорвалась одна изъ самыхъ крупныхъ биржевыхъ аферъ Оберталя, пущенная имъ на панъ или пропалъ, онъ почти съ ужасомъ узналъ, что повѣренный княгини Латвиной, ея alter ego, Артемій Филипповичъ Козыревъ, игралъ противъ него и нажилъ для своей довѣрительницы большія деньги.
   -- Продала проклятая купчиха!-- скрежеталъ онъ, вспоминая, какъ среди поцѣлуевъ, за шампанскимъ, откровенничалъ съ Анастасіею Романовною насчетъ своихъ плановъ и проектовъ.
   Скандальная хроника, рекомендуя Анастасію Романовну московскою Мессалиною, конечно, много преувеличивала, но много говорила и правды. Есть женщины -- къ счастью, не очень частыя -- у которыхъ чувство стыда какъ будто атрофировано. Это совсѣмъ не тѣ, что щеголяютъ и хвастаютъ показнымъ безстыдствомъ: нагло оголяются, непристойно говорятъ, вызывающе сидятъ въ неприличныхъ театрахъ, заводятъ сомнительныя знакомства, кутятъ и амикошонствуютъ съ актерствомъ, студенчествомъ, офицерствомъ. Кто такъ "бравируетъ",-- уже совершаетъ насиліе надъ своею волею, уже рисуется побѣдою грѣха надъ стыдомъ, надъ пониманіемъ, что дѣлаетъ дурно,-- грѣшитъ уже не искренно, съ надломомъ себя, на зло хорошимъ основамъ своей природы. Тутъ часто выворачивается съ лица на изнанку притча о воронѣ и павлиньихъ перьяхъ: пава въ вороньи перья рядится. Тутъ либо глупенькое тщеславіе, начитанное изъ гадкихъ книгъ, либо скрытый надрывъ страдающей оскорбленной натуры, либо, всего чаще, истерія. Нѣтъ,-- тѣ женщины просто не понимаютъ стыда, не интересуются и не желаютъ понимать, и существуетъ онъ для нихъ лишь постольку, поскольку огласка грѣховъ можетъ причинить имъ неудобства въ обществѣ. Стыдъ -- ихъ уступка общежитію; сами по себѣ, онѣ никогда его не ощущаютъ и, если увѣрены, что никто не увидитъ, не узнаетъ и не осудитъ, ныряютъ въ глубину какого угодно порока, взманившаго ихъ воображеніе, съ такою же легкостью и ясною совѣстью, какъ выпили бы стаканъ воды. Изъ такихъ женщинъ была Анастасія Романовна. Реньякъ говорилъ про нее:
   -- Вотъ грѣшница -- аккуратъ вылитая по модели, завѣщанной Іисусомъ -- сыномъ Сираховымъ: "поѣла, утерла ротъ и говоритъ: я ничего дурного не сдѣлала".
   Съ пятнадцатилѣтняго возраста -- когда тамъ, въ Петербургѣ, у Траумфеттеровъ, старикъ-французъ, учитель танцевъ, просвѣтилъ ее тайнами пола сперва въ свою пользу, а потомъ сводничалъ ее съ пажами, правовѣдами и молодымъ гвардейскимъ офицерствомъ,-- черезъ всю жизнь Анастасіи Романовны тянулась маскированною лужею полоса потаеннаго разврата, часто даже неразборчиваго, холодно и грубо чувственнаго. Да, пожалуй, и не такъ, чтобы очень потаеннаго,-- не такъ, чтобы она ужъ очень скрывала, боялась обличеній, стѣснялась укорительными взглядами, слухами, сплетнями. Эта женщина носила въ себѣ глубокое убѣжденіе -- истинную вѣру Moлоха, что когда у Иродіады имѣется семь милліоновъ, кромѣ движимости и недвижимости, да, въ добавокъ, еще княжескій титулъ и одна изъ лучшихъ русскихъ фамилій, то ей рѣшительно никакой Іоахананъ не страшенъ и даже не любопытенъ. А просто -- не принято было ею о томъ говорить:
   -- Мое, молъ, дѣло житейское. Никому отчета не даю -- и никому въ эту часть жизни моей ни входа, ни взгляда нѣту. Вывѣска на ней мнѣ не нужна и въ газетахъ публиковать ее не намѣрена. Сплетничай, сколько хочешь, а знать -- знаемъ только мы, вдвоемъ съ моей вѣрною слугой Марьей Григорьевной, да тотъ несчастный счастливецъ, кто у насъ на очереди...
   На первыхъ порахъ, бывшая ея воспитательница, баронесса Траумфеттеръ, послѣ какой-то ужъ очень лютой сплетни, сочла долгомъ -- пріѣхать въ Москву, чтобы, на старыхъ правахъ, прочитать княгинѣ Настѣ нотацію, что, молъ, "свѣтъ не караетъ заблужденій, но тайны требуетъ отъ нихъ". Анастасія Романовна выслушала, глазомъ не моргнула, а потомъ спокойно спросила:
   -- А что, баронесса, какъ у васъ сегодня желудокъ? дѣйствовалъ?
   -- Что за вопросъ?! Ты позволяешь себѣ дерзости...
   -- Какъ дерзости, баронесса? Если васъ интересуетъ моя спальня, почему я не могу интересоваться вашимъ пищевареніемъ?
   Траумфеттерша уѣхала, взбѣшенная, и поклялась, что ноги ея больше у княгини Латвиной не будетъ, а Анастасія Романовна съ вѣрною и продувнѣйшею камеристкою своею, японскою красоткою, Марьей Григорьевной, превесело въ тотъ день похохотали. Она правду баронессѣ отрѣзала. На потребность любви она, дѣйствительно, смотрѣла, совершенно, какъ на потребность пищеваренія и оба процесса въ одной категоріи числила. Дѣйствительно, всѣ любви княгини Насти начинались и кончались на порогѣ спальни, не отражаясь въ жизни. Своимъ любовнымъ связямъ княгиня Настя не придавала Никакого житейскаго значенія, что хорошо испыталъ въ крахѣ своемъ Оберталь, да и десятки другихъ.
   Итальянскій теноръ вышелъ на сцену пѣть Рауля чуть не прямо изъ объятій княгини Латвиной, еще въ чаду страсти, съ шальною головою,-- пустилъ пѣтуха на высокой нотѣ и былъ освистанъ и осмѣянъ публикою. Анастасія Романовна хохотала громче всѣхъ.
   -- "Ave, femina, morituri te salutant!" -- вздохнулъ Реньякъ: онъ зналъ ея отношенія къ провалившемуся тенору.-- Глядя на васъ, я, въ самомъ дѣлѣ, начинаю вѣрить въ легенду о Мессалинѣ.
   -- А что?
   -- Будто она назначала свиданія гладіаторамъ наканунѣ смертнаго боя и, на другой день, съ особеннымъ наслажденіемъ смотрѣла, какъ на арену текла кровь ея возлюбленнаго...
   -- Брр! страсти какія! Вы дерзкій, Реньякъ!-- вотъ я васъ вѣеромъ за это... Какъ вы смѣете приписывать мнѣ такія кровожадныя наклонности? Я и крови-то боюсь, какъ не знаю чего...
   -- Люблю мою Настю,-- съ горечью говорилъ о ней одинъ изъ прежнихъ друзей, присяжный повѣренный Фокинъ, спалившій въ привязанности къ Латвиной и свою карьеру, и свой талантъ, и свое здоровье,-- что за женщина! сколько страсти! какіе поцѣлуи, какія клятвы! И -- какая неподражаемая способность: только что ты скрылся за дверью, выкинуть тебя изъ сердца, ума и памяти. Уходя отъ нея, я всегда увѣренъ: вотъ, если ей сейчасъ доложитъ ея Машка, что господинъ Фокинъ, какъ сошли съ подъѣзда, такъ и повѣсились на ближайшемъ фонарѣ,-- она даже бровью не поведетъ. Выродокъ! Чувственность безъ чувствительности, умъ холодный, безжалостный, обостренный практическими аферами, ожесточенный въ коммерческой борьбѣ... Она смотритъ на человѣка -- либо какъ на врага, либо какъ на раба,-- либо ненавидитъ, либо презираетъ... Звѣриное самодовольство, эгоизмъ и равнодушіе...
   Злоязычная Москва насмѣхалась, будто, когда княгинѣ Настѣ надоѣстъ любовникъ, она спускаетъ его въ законные мужья которой-нибудь изъ своихъ пріятельницъ. Оборвавшись у княгини Насти, графъ Оберталь направилъ атаку свою тоже на милліонщицу, Лариссу Дмитріевну Карасикову. Особа эта уже лѣтъ десять подрядъ удивляла Москву своею красотою и бурными похожденіями долгаго и безалабернаго дѣвичества.
   -- Я саврасъ безъ узды!-- аттестовала сама себя барышня Карасикова.
   Ее звали вѣчною невѣстою, потому что -- за кого только она не собиралась замужъ и... покуда, ни за кого не вышла. Влюбится -- и всѣмъ на другой день рекомендуетъ: мой женихъ! Шьютъ приданое, кольца обмѣнены, подарки сдѣланы, иногда сговоръ справленъ, день свадьбы назначенъ, и билеты пригласительные разосланы. Но -- глядь, недѣли двѣ спустя, Лариса Дмитріевна, томная и прекрасная, уже гуляетъ на очередной средѣ Дворянскаго клуба подъ руку съ какимъ-либо другимъ атлетомъ.
   -- Мой женихъ.
   -- Очень пріятно... Но, кажется...
   -- Ахъ, вы о томъ мерзавцѣ? Я его прогнала. Онъ къ моимъ деньгамъ подбирался. Свинья.
   Иногда, вмѣсто мерзавца и свиньи, отставной жениха, оказывался дуракомъ и идіотомъ, иногда -- "понимаете, вдругъ, въ самую рѣшительную минуту, я узнаю, что онъ совсѣмъ не баронъ, но какой-то тамъ выкрестъ", иногда -- былъ сосулька и слизнякъ и пр. Но результаты одни и тѣ же: жениховъ было много, мужа -- ни одного. Нѣкоторому бодрому гусару, говорятъ, удалось Ларису Дмитріевну даже въ церковь привезти и -- только бы вести ее за ручку къ аналою, какъ вдругъ, она фыркнула прямо съ лицо ему:
   -- Фу, какой у васъ глупый носъ... Вы, должно быть, пьяница... Ни за что! ни за что!..
   Повернулась, вышла изъ церкви, сѣла въ карету и -- была такова. Опамятовавшись отъ остолбенѣнія, отчаянный женихъ бросился было къ ней на домъ -- съ благимъ намѣреніемъ, если не жениться, то хоть поколотить. Швейцаръ не пускаетъ:
   -- Лариса Дмитріевна сейчасъ мимо дома въ каретѣ проѣхали, велѣли знакомымъ кланяться и сказать, что онѣ уѣзжаютъ въ Крымъ...
   Но теперь съ Оберталемъ дѣло шло на ладъ какъ будто больше, чѣмъ раньше съ другими. Свадьбу ладила, дѣйствительно, княгиня Настя. Она была охотница сватать, да и, въ отношеніи жестоко пощипаннаго ею Оберталя, чувствовала какъ будто нѣкоторыя угрызенія совѣсти. Погасить ихъ своими капиталами было, конечно, самой дороже, но, если возможно чужими, то отчего же нѣтъ?
   Лариса Дмитріевна тоже присутствовала на вечерѣ, выдѣляясь среди нарядныхъ дамъ простотою, продиктованнаго Истукановымъ, чернаго туалета и двадцатитысячными брилліантами въ зилахъ.
   -- Хороша еще,-- подумалъ Реньякъ.-- Благородная матерія: треплется, треплется, а износу нѣтъ: поглядѣть издали: мадонна. А глаза -- черные бѣсы: изъ-подъ рѣссницъ такъ и сыплютъ брильянты.
   Графъ,-- рядомъ съ ожидаемою невѣстою своею, эффектною, величественною и романтически таинственною, какъ красивый и женственный "Демонъ" Зичи,-- казался почти мальчикомъ и глядѣлъ ласковою кошечкою. Но сухой профиль, крѣпкія скулы, развитыя и плотно сомкнутыя челюсти говорили о характерѣ сильномъ и не изъ кроткихъ, несмотря на мягкость вышколенной улыбки; да и въ глазахъ, изъ-подъ томной поволоки, проскальзывали недобрыя искорки.
   У рояля появилась Врангель -- рослая женщина, съ курчавыми волосами, черными, какъ сажа. Декольтированныя плечи, смуглыя, какъ у мулатки, казались еще темнѣе отъ свѣтло-розоваго лифа. Врангель интересничала своею оригинальною чернотой. Она запѣла,-- вѣрнѣе, загудѣла: такимъ низкимъ и густымъ контральто наградила ее природа. Вытягивая меланхолическую мелодію аріи, она медленно и мрачно водила по публикѣ огромными черными глазами, единственною приманкою ея грубаго лица.
   -- Это она Алябьева ищетъ,-- указала Ларисѣ Дмитріевнѣ Латвина, пряча въ вѣеръ смѣющееся лицо.-- А его какъ разъ и нѣту: онъ въ боковой залѣ съ сестрою Танею въ шахматы играетъ.
   -- Кажется, онъ съ твоею Танею въ большой дружбѣ?
   -- Слишкомъ даже.
   Лариса Дмитріевна поймала въ голосѣ пріятельницы оттѣнокъ неудовольствія.
   -- О! о! о! какой тонъ?! Мы ревнуемъ?
   -- Выдумала тоже!
   Карасикова пожала плечами.
   -- Отчего нѣтъ? Это такъ естественно. Ни для кого не тайна, что Алексѣй Никитичъ тебѣ не совсѣмъ чужой человѣкъ.
   Латвина сухо возразила:
   -- Дружба между Алексѣемъ Никитичемъ и Танею мнѣ не нравится потому, что сестрѣ пора замужъ, а она, чѣмъ бы добывать жениха, философствуетъ съ Алябьевымъ.
   -- Влюблена?
   -- А кто ее разберетъ? Знаешь, какая она. Ужъ именно Татьяна -- молчалива, какъ Свѣтлана. Во мнѣ не ревность говоритъ, а жалость. Я Таньку люблю. Алябьевъ съ нею ласковъ. Если она приметъ его доброту въ серьезъ, да возмечтаетъ о себѣ, да закружится у нея голова,-- что хорошаго? Жениться -- онъ ни на ней, ни на комъ другой не женится... не такой человѣкъ. Сломанный онъ какой-то. Словно заживо умеръ, и забыли его похоронить. Ни къ чему нѣтъ интереса.
   -- Рисуется разочарованіемъ? Много ихъ такихъ, blasés! Только опоздалъ: нынче это уже не въ модѣ. Теперь, кто хочетъ нравиться, долженъ бывшимъ человѣкомъ явиться. Я вчера "Челкаша" читала. Вотъ молодчина. Только, что боюсь -- носъ провалится, а то бы вотъ съ этакимъ недѣльку въ Хитровомъ рынкѣ погулять...
   -- Не ври, Лариса!...
   -- Да, право!
   -- Все воображаешь, да хвастаешь на себя, а сама преоглядчивая... Не знаю я развѣ тебя? Воображательница!... Нѣтъ, у Алябьева это скорѣе въ родѣ душевной болѣзни. Я боюсь, не ушелъ бы онъ въ монахи.
   -- Алябьевъ?!
   -- А не то къ толстовцамъ пахать землю.
   -- Это Донъ-Жуанъ-то нашъ? "Тридцать лѣтъ жизни игрока?"
   -- Такіе и уходятъ. Блажитъ, блажитъ, да вдругъ -- хвать!-- и ищи его на Аѳонѣ, либо у Соловецкихъ угодниковъ.
   Подруги попримолкли.
   Анастасія Романовна нервно вертѣла въ рукахъ свой вѣеръ.
   -- Ты, Лариса, хотѣла подразнить меня, что я къ Танѣ ревную. А я -- даю тебѣ честное слово,-- сейчасъ была бы даже рада, если бы онъ немножко влюбился. Въ Таню -- нѣтъ, не солгу. Потому что тамъ все въ серьезъ, ужъ больно глубоко -- не сохою, а плутомъ -- сердце пашутъ...
   -- А тебѣ бы только сверху,-- чуть-чуть пройтись бороной?
   -- Ну, да,-- чтобы развлекся -- авосъ, и соскочила бы блажь... Да гдѣ! Вонъ Врангель старается -- влюблена, какъ кошка, юлитъ, кокетничаетъ... а онъ и не смотритъ.
   Лариса, польщенная задушевнымъ тономъ подруги, сочувственно кивнула головкою.
   -- Неудивительно. У Алябьева есть вкусъ. Имѣя тебя, увлекаться Врангель -- это даже неестественно... извращеніе инстинкта!
   -- Батюшки, какія ты умныя слова знаешь.
   -- Ага! Завидно? Знай нашихъ!
   -- Откуда тебѣ сіе?
   -- Мантегаццу прочитала.
   -- Всего?!
   -- А то какъ?... Валялись у брата на столѣ томики... Заглянула, вижу,-- пикантно, и прочла...
   -- Эка ты книги-то глотаешь!
   -- Учили же зачѣмъ-нибудь грамотѣ.
   -- Да и я, слава Богу, не безграмотная и тоже въ книжку поглядѣть охотница, но -- за тобою не успѣть...
   -- У тебя, Настенька, дѣла, а я человѣкъ свободный. Кому въ людяхъ жить, кому въ книжкахъ. День то длинный. По диванамъ-то валяешься, валяешься... въ самомъ дѣлѣ,-- воображаешь, воображаешь... безъ книжки одурь возьметъ.
   -- Однако,-- вернулась княгиня Настя на прежнее.-- Врангель нравится многимъ.
   -- Не понимаю. Абиссинка какая-то.
   -- Ха-ха-ха! Алексѣй Никитичъ прозвалъ ее "дѣвицею съ острововъ Самоа".
   -- Вотъ, именно, что-то сверхъ-экзотическое.
   -- А развѣ это не интересно? Да и, вообще, много ли мужчинамъ надо? Большая, хорошо сложена, кричащіе туалеты, глаза эффектные -- много обѣщаютъ... Ха-ха-ха! ты знаешь, что написалъ о ней въ "Московскомъ Обухѣ" Сагайдачный? "У г-жи Врангель глаза -- молніи, но носъ -- громоотводъ"... Кромѣ того -- актриса, репутація доступности, пріятность огласки на весь городъ. "Такой-то... знаете: онъ съ Врангель".. Лестно! Моему Костенькѣ Ратомскому, напримѣръ, смерть хотѣлось бы, чтобы въ Москвѣ заговорили, что онъ -- съ Врангель.
   -- Ахъ, и Ратомскій уже твой?-- засмѣялась дѣвица Карасикова.
   -- Мой... но не такъ, какъ ты воображаешь. У тебя на умѣ всегда сальности.
   -- За то ты, Анастасія Романовна, въ послѣднее время что-то невыносимо добродѣтельна становишься. Смотри: не начни старѣть. Это признакъ: когда чортъ старѣетъ, онъ идетъ въ монахи.
   -- Не собираюсь,-- возразила княгиня съ нѣкоторою принужденностью.-- А Ратомскаго я воспитываю. На него у меня совсѣмъ особые виды.
   -- А что эта чахоточная bien aimée его, какъ бишь ее?
   -- Зарайская?
   -- Ну, да.
   -- Конечно, какъ всегда: въ забросѣ и въ обманутыхъ дурахъ.
   Лариса Дмитріевна сдѣлала презрительную гримасу.
   -- Еслибы мнѣ предсказана была судьба, что мною будетъ помыкать этакое тряпичное чучело, какъ Костя Ратомскій, такъ я бы, дитею, покойницу маменьку лучше утопить меня въ прудѣ попросила... Вѣдь у него, вмѣсто характера, тряпка, въ шампанскомъ вымоченная. Дай мнѣ или тебѣ его въ руки,-- мы имъ полы вытирать будемъ. Такъ нѣтъ же -- хитрый. Нашелъ себѣ такую, что еще и его жиже на расправу... Дивны дѣла твои, Господи, и неисчислимо количество дуръ твоихъ.
   -- Не смѣйся надъ нею,-- остановила Латвина.-- Реньякъ говоритъ,-- она совсѣмъ на ладонъ дышетъ. Еще помретъ,-- будетъ лишній грѣхъ на душѣ. И безъ того ихъ не мало,-- есть за что лизать горячія сковороды... Слава Богу, Врангель кончаетъ свою волынку... Апплодируй, Лариса: она смотритъ на насъ... Браво! браво! У! несносная дѣвица-Самоа! Если бы ты знала, какъ ты мнѣ надоѣла!

* * *

   На Алябьевѣ княгиня, что называется, сломала свою буйную голову. Знакомы они были давно, но шли въ жизни, другъ другу ненужные и другъ друга не замѣчая. Но вдругъ какъ-то однажды сорвался случай, налетѣлъ страстный вихрь. Для Алябьева онъ былъ и впрямь простымъ случаемъ -- какъ пришелъ, такъ и ушелъ. Но Анастасію Романовну совершенно неожиданно выбилъ изъ колеи и, впервые въ жизни, охватилъ такою влюбленностью, что она растерялась, не успѣла овладѣть собою -- и влюбленность уже начинала перерождаться въ любовь. Анастасія Романовна хорошо знала себя. Она и понимала, и чувствовала, что, если ужъ дошла до нея такая чреда, то, значитъ, судьба.
   -- Отмщеніе за жизнь пришло, дань за счастье свое въ пучину житейскую бросить приходился,-- мрачно размышляла она. Дудки! Не тутъ то было! Блажишь, Настасья! Не позволю: переломлю себя, переломлю...
   И боролась съ наплывающимъ чувствомъ усиленною дѣловою горячкою, умноженнымъ развратомъ и циниз момъ. Но впившаяся въ сердце стрѣла любви уходила все глубже и глубже и прочно держалась тамъ какими-то невѣдомыми острыми зазубринами, и извлекать ее, со дня на день, становилось мучительнѣе и больнѣе.
   -- Нечего дѣлать,-- вздыхала Настя въ безсонной постели,-- это сильнѣе меня... Старѣюсь, что ли?... Видно, пришелъ конецъ моей женской волюшкѣ... Надо сдаваться... Охъ, не ожидала я этого, никакъ не ожидала, чтобы меня мужчинка одолѣлъ...
   Но трагикомедія любви ея въ томъ-то и заключалась, что до сдачи она себя уже замучила, а сдаваться было некому. Алябьевъ не понималъ ея, или не хотѣлъ понять. То, что она ему отдалась, онъ принялъ, какъ чувственную случайность, вспышку темперамента, и совсѣмъ не думалъ развить ее въ постоянное обязательство ни для себя, ни для княгини Насти. Когда въ легкую развратную интрижку начали проскальзывать со стороны Анастасіи Романовны ноты настоящей страсти и поползновенія къ серьезнымъ отношеніямъ, Алексѣй Никитичъ -- испугался-не испугался, но почувствовалъ себя непріятно. Это былъ типическій русскій интеллигентный эгоистъ, барской и даже старо-дворянской закваски: избалованный въ мысли и чувствѣ, красиво и безыскусственно гамлетствующій -- носитель европейской тоски на славянскій ладъ, съ усталою ивтайнѣ брезгливою наблюдательностью, съ мягко-упрямою самоуглубленностью, съ кроткою и ласковою пружинностью характера, мнимо податливаго, но, на самомъ дѣлѣ, только вѣжливаго, а, по существу, жесточе и высокомѣрнѣе котораго не бываетъ. Потому что весь онъ -- отсутствіе дѣятельной любви и скучающее утомленіе ближнимъ, какъ насквозь проникнутою и наизусть изученною сказкою. Это -- замкнутые, внутрь глядящіе, люди сильныхъ ощущеній и робкаго чувства. Сколько-нибудь хорошо въ жизни такому человѣку бываетъ только наединѣ съ самимъ собою, и всякое чужое присутствіе въ душѣ, какъ бы ни было нѣжно и любовно, ему уже тяжело, тѣсно, противно, человѣкъ хорошаго воспитанія, деликатный по натурѣ, баринъ-рыцарь по традиціямъ, Алябьевъ не нашелъ въ себѣ воли оттолкнуть княгиню Настю, когда она,-- по собственному ея выраженію,-- стала вѣшаться ему на шею. Но умная женщина чутко и оскорбленно чувствовала, что настоящаго отвѣта со стороны Алябьева ей нѣтъ. Впервые въ жизни сознавала она себя ставшею на второй, служебный планъ, въ положеніе какой-то любовной просительницы.
   -- Ужъ хоть бы пользовался случаемъ,-- почти съ бѣшенствомъ думала княгиня Настя въ безсонныя свои ночи,-- грабилъ бы... командовалъ бы... А то -- ничего... Словно я душу свою верхомъ на козлѣ въ пустыню отправила... Ну, нѣтъ, врешь. Проснешься ты у меня, голубчикъ. Будетъ по моему. Будешь ты такой, какъ я хочу. И любовь будетъ такая, какъ я хочу.
   Говорятъ, будто истинная любовь не бываетъ безъ ревности. Это, можетъ быть, и правда, но ревность -- чувство, иногда умѣющее хорошо скрываться. Княгиня Настя даже самой себѣ не любила сознаваться, что она ревнуетъ Алябьева. Вся ея политика любовная съ нимъ выражалась четырьмя словами:-- обѣимъ сторонамъ полная свобода... Но то политика и выдержка характера, а то -- глубь натуры, задавленное и, ждущее очереди для воли своей, кипѣніе гордаго влюбленнаго сердца. Распинаясь въ доказательствахъ своего довѣрія къ любовнику, княгиня Настя умѣла улыбаться женщинамъ, которыхъ втайнѣ ненавидѣла именно за то, что онѣ кокетничали съ Алябьевымъ, доходила даже до такой крайности, что сама знакомила его съ "опасными" соперницами и устраивала ему, такимъ образомъ, какъ бы амурную облаву.
   Алябьевъ ревности совершенно не выносилъ.
   -- Это чувство дикарей и мѣщанъ,-- говорилъ онъ.
   -- А вы незнакомы съ нею?-- удивлялась Анастасія Романовна.
   -- Знакомъ; но никогда не позволялъ ей овладѣвать мною.
   -- Какъ же вы боролись?-- научите!
   -- Когда я чувствовалъ, что начинаю ревновать любимую женщину, я разставался съ нею навсегда.
   -- Но это ужасно!
   -- Напротивъ. Вотъ остаться при любовницѣ, которую ревнуешь, это, дѣйствительно, ужасное испытаніе.
   -- Пережили?
   -- Да... когда былъ студентомъ... и будетъ съ меня!-- закаялся на всю жизнь.
   -- Какой вы эгоистъ, Алеша!
   -- Почему?
   -- Да какъ же? бросать любимую женщину потому только, что ея близость доставляетъ нѣкоторое нравственное безпокойство...
   Алябьевъ задумался.
   -- Видите ли,-- возразилъ онъ,-- любовь -- что вѣра. Нельзя "немножко вѣрить" въ Бога: либо всецѣло признавай Его существованіе и Промыселъ, либо отрицай вовсе... Такъ и въ любви. Или люби безъ сомнѣній, или не люби совсѣмъ. Моя логика: если женщина стоитъ моей любви, она не заставитъ меня ревновать; а если ей нравится мучить меня ревностью, такъ и -- извините за выраженіе -- что мнѣ въ ней?
   -- Это и обратно, то есть, со стороны женщинъ къ мужчинамъ, приложимо?-- не безъ ядовитости спросила княгиня Настя.
   -- Отчего же нѣтъ?
   -- Примемъ къ свѣдѣнію.
   Но какъ ни старалась княгиня Настя совершенно справиться съ ревностью, не могла,-- только выработала для себя, на показъ свѣту, мастерскую маску равнодушія. На самомъ дѣлѣ, съ тѣхъ поръ, какъ она стала сближаться съ Алябьевымъ, на сердцѣ у нея бывало легко -- лишь пока она оставалась съ нимъ вдвоемъ, да и то если онъ не хмурился; въ остальное время:
   -- Розы на ланитахъ, въ очахъ -- ода къ радости, смѣхъ на устахъ и червякъ въ душѣ!
   Такъ рисовалъ Анастасію Романовну Владиміръ Павловичъ Реньякъ, одинъ изъ немногихъ, кто видѣлъ ее насквозь, со всею ея фальшью, и напускною, и природною.
   Червякъ тихій, медлительный, но неутомимый, исподволь, не переставая, грызущій.
   -- Боже мой!-- иногда возмущалась княгиня Настя сама на себя,-- и это -- безъ тѣни подозрѣнія, безъ всякой принты къ ревности! А если бы она была? Что же я тогда натворю? Зубами его загрызу? Съ Ивана Великаго брошусь?
   Ревность ея была не совсѣмъ зауряднаго свойства. Годы, когда она считала любовь въ томъ же физіологическомъ отдѣлѣ, гдѣ -- пищевареніе, не прошли для нея даромъ. Теперь она любовь отъ пищеваренія уже весьма различала, но, по рѣзкости цѣльной натуры своей, бросилась въ другую крайность:
   -- Постель -- одно, любовь -- другое, и ничего тутъ общаго нѣтъ.
   Она, эта кулакъ-баба, эта московская Мессалина, идеализировала свои отношенія къ Алябьеву съ наивностью тститутки, съ мечтательностью героини нѣмецкаго романа.
   -- Какъ это хорошо у насъ въ пѣсняхъ милаго человѣка зовутъ,-- разсуждала она: -- душенька... Именно: пусть будетъ моя душенька и больше не надо ничего...
   Грубыя привычки властной жизни постоянно портили ей музыку этой духовной любви. Ловкая, смѣлая, тактичная умница во всѣхъ своихъ дѣлахъ, способная, какую угодно и гдѣ угодно роль сыграть и кого угодно вокругъ пальца обвести,-- въ отношеніяхъ къ Алябьеву она то и дѣло прорывалась безтактностями чувства искренняго, но неуклюжаго, не умѣющаго округлить свои прямолинейные углы. Въ распутствѣ своемъ она потеряла свѣжесть души, и теперь у любви ея не оказалось красивыхъ средствъ, чувство было сильное, а высказываться начнетъ -- слово пошло, и не дышетъ въ немъ поэзія, которой сердце хочетъ; жестъ непроизвольно вульгаренъ, наметанный жестъ женщины, видавшей виды и побывавшей въ десяткахъ мужскихъ объятій; жертвы любви, которыхъ потребность въ душѣ горитъ, слагаются въ умѣ такими оскорбительно мѣщанскими, безсильно прозаическими, неумѣстными и неловкими, какъ конторка въ алтарѣ, либо счеты на престолѣ. То она вдругъ, разгорячась жаждою доказать любовь, денегъ взаймы Алябьеву предложитъ, то подарокъ дорогой ни съ того, ни съ сего сдѣлаетъ. Алябьевъ, по вѣжливости, не откажется и вещь возьметъ, благодаря съ изумленнымъ лицомъ, но на другой день непремѣнно отдаритъ. И Анастасія Романовна, знатокъ во всѣхъ драгоцѣнностяхъ, съ ужасомъ видитъ, что его подарокъ гораздо лучше и дороже ея, и что, значитъ, вмѣсто того, чтобы побаловать и обласкать своего милаго, она крѣпко ударила его по карману, весьма тощему и скудному, и подвергла его труду и непріятностямъ искать денегъ по городу, у знакомыхъ и ростовщиковъ, и влѣзать въ непосильный заемъ, который для него, по запутанности его дѣлъ,-- новая петля. Уроковъ такихъ Алябьевъ давалъ ей много, но она все не умѣла уняться, хотя, послѣ каждой такой, какъ она выражалась, встрепки, вся сжималась стыдно и обидно.
   -- Не умѣю любить,-- мучилась она,-- вотъ... что подѣлаешь?... не умѣю и не умѣю... Все умѣю, а этого не умѣю... Мужичка... Нѣтъ во мнѣ фарфоровыхъ чувствъ...
   Больше всего она старалась показать Алябьеву именно ту сторону своего чувства, что постель -- особо, любовь -- особо,-- будто въ душѣ ея онъ настолько возвышенъ и обособленъ второю половиною, что о первой она даже не заботится. Это такъ, между прочимъ: есть -- хорошо, нѣтъ -- обойдется. Онъ ей нуженъ, какъ любимый человѣкъ, какъ другъ души ея, а не какъ постельный любовникъ. Въ угоду этой идеѣ своей, она мучительно ломала свою сильную, страстную натуру и перевоспитывала привычную избалованную чувственность. Слѣдила за каждымъ словомъ, жестомъ, взглядомъ своимъ, чтобы не явиться предъ Алябьевымъ навязчивой. Изъ повелительной владыки пола передѣлывала себя въ ждущую владычнаго зова, стыдливо отвѣчающую рабу. Она не совсѣмъ лгала Ларисѣ Карасиковой, когда увѣряла ее, что спокойно увидала бы Алябьева женатымъ или влюбленнымъ въ другую. Но забыла прибавить:
   -- Съ моего выбора, вѣдома и разрѣшенія.
   -- Женись, балуйся, дѣлай, что хочешь, но оставайся мой. Прежде всего мой, а потомъ уже -- любовницы или жены. Принадлежи мнѣ, какъ собственность, а имъ пусть падаютъ крохи, которыя, такъ и быть, изъ жалости, я смахну иной разъ со своего стола.
   Она не ревновала Алябьева къ женскому тѣлу. Если бы черноокая Врангель завоевала наконецъ Алексѣя Никитича, Анастасія Романовна сумѣла бы faire bonne mine au mauvais jeu, издѣвалась бы дня два-три надъ своимъ "измѣнщикомъ" -- и только. Но, если бы той же Врангель Алябьевъ довѣрилъ какой-нибудь свой секретъ, скрытый отъ княгини Насти; если бы, по разстроеннымъ дѣламъ своимъ, онъ обратился къ другому человѣку -- не говоря уже: къ другой женщинѣ,-- за помощью, принять которую онъ съ упорною, брезгливою надменностью отказывалъ ей, влюбленной милліонершѣ,-- Анастасія Романовна пришла бы въ глубокое отчаяніе.
   Подходя къ сестрѣ,-- болѣе обыкновеннаго оживленной въ разговорѣ съ Алябьевымъ,-- Анастасія Романовна вспомнила намекъ Ларисы Карасиковой и почувствовала, что онъ оставилъ слѣдъ въ ея сердцѣ.
   -- Ишь, разговорились! Когда порознь,-- что изъ нея, что изъ него,-- хоть клещами вытягивай слова, а вдвоемъ такъ и сыпятъ...
   -- Слишкомъ сближаются -- Лариса права,-- думала она,-- пора ихъ развести. Таня не Врангель... Въ ней наша, хромовская кровь. Влюбится,-- пропадемъ всѣ трое: и не распутать бѣды... Долго ли попутать бѣсу? Танька -- въ его вкусѣ. Нравлюсь же ему я, а въ Татьянѣ все есть, что во мнѣ хорошаго... да еще она моложе меня, красивѣе, начиталась, сидточи безъ дѣла, книжекъ, умѣетъ разводить философію... Не хорошо! Не хорошо!.. И характеры сходные, обоихъ потрепала жизнь, оба разочарованные, оба скучаютъ...
   Она хорошо сознавала, что между Алябьевымъ и Танею сейчасъ-то, во всякомъ случаѣ, еще ничего нѣту.
   -- Но можетъ быть,-- грызъ ее червякъ,-- легче, чѣмъ съ кѣмъ другою, можетъ... Пламя и солома: и не углядишь, какъ вспыхнетъ.
   Подошелъ Реньякъ -- толстый, веселый, непринужденный. Онъ острилъ и болталъ пустяки. Анастасія Романовна смѣялась, но на душѣ у нея было нехорошо. Она думала:
   -- Два существа, дорогихъ мнѣ на свѣтѣ,-- онъ и она... И неужели мнѣ суждено именно отъ нихъ-то и потерпѣть лютое горе? Нѣтъ, нѣтъ! Не бывать тому: не попущу! Замужъ ее, безъ долгихъ разговоровъ! Замужъ,-- и конецъ.
   -- Владиміръ Павловичъ,-- не безъ таинственности сказала Латвина,-- если вы свободны завтра и не боитесь проскучать два часа, пріѣзжайте ко мнѣ завтракать...
   -- О, чудное чудо, о, дивное диво! Что значитъ сей сонъ?
   -- Чему вы удивляетесь?
   -- Я знаю, что у васъ обѣдаетъ вся Москва, ужинаетъ -- тоже, и даже съ пригородами... Но никогда не слыхалъ, чтобы кто-нибудь у васъ завтракалъ.
   -- Потому и приглашаю васъ такъ секретно,-- засмѣялась Анастасія Романовна.-- И предупреждаю: будемъ завтракать à deux...
   Реньякъ сдѣлалъ шутовское лицо:
   -- Одно изъ двухъ: или вы, наконецъ, тронулись моими многолѣтними страданіями... и намѣрены увѣнчать мой пламень; или...
   -- Что?
   -- Или хотите открыть фабрику фальшивыхъ бумажекъ и пригласить меня въ пайщики.
   -- Не совсѣмъ такъ,-- хладнокровно возразила Анастасія Романовна,-- но второе ваше предположеніе, все-таки, ближе къ истинѣ.
   -- А для меня и предпочтительнѣе!-- съ тою же шутовскою дерзостью оборвалъ ее Реньякъ.
   -- Вы потомъ къ Оберталю?-- шепнула княгиня Алябьеву, когда онъ, вставъ изъ-за шахматной партіи, подалъ ей руку, чтобы вести къ ужину.
   Онъ кивнулъ головою.
   -- Да... скука страшная... Еслибы не обѣщалъ непремѣнно, то лучше бы побылъ у васъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ?
   -- Конечно. У васъ сегодня слишкомъ много гостей. Васъ тормошатъ на расхватъ, и мнѣ не досталось почти ни одного вашего слова...
   Она вся просіяла отъ его ласковаго взгляда; ревнивый бѣсъ отошелъ отъ нея...
   Когда гости разъѣхались и домъ погасъ, княгиня Настя, полная угрызеній совѣсти за недавнюю подозрительность, пришла въ спальню къ сестрѣ Танѣ и долго сидѣла у нея и была особенно ласкова съ нею.
   -- Представь, Танюша,-- говорила она,-- у меня сегодня просили твоей руки.
   -- А!-- вяло отозвалась отъ туалетнаго зеркала, подбирая распущенные русые волосы, полусонная Танюша.
   -- Очень интересный, красивый, милый молодой человѣкъ...
   -- Кто такой?-- послышался отвѣтъ тѣмъ же дремотнымъ безучастнымъ голосомъ.
   -- Это я скажу тебѣ завтра... Не сгоришь за ночь отъ любопытства?
   -- Думаю, что нѣтъ...
   -- Бѣлуга ты, Татьяна!-- даже разсердилась Латвина,-- рыба! и въ кого ты задалась такая рыба?
   -- Да что же мнѣ -- пламенѣть къ какому-то неизвѣстному?!
   Сестры замолчали.
   -- Вообще-то... ты не раздумала выходить замужъ?-- начала Анастасія Романовна, не совсѣ, твердымъ голосомъ.
   Таня равнодушно возразила:
   -- И не раздумала, и не надумала.
   -- То-есть?
   -- Я тебѣ говорила сто разъ: мнѣ все равно. Если тебѣ надо, чтобы я вышла замужъ, выйду; не надо,-- буду сидѣть въ дѣвкахъ... Мнѣ все равно!...
   -- Нѣтъ,-- размышляла княгиня,-- въ такую Алексѣй Никитичъ не влюбится, онъ не можетъ любить такую... А, все-таки, лучше сбыть ее съ рукъ -- и какъ можно скорѣе!
   

XXII.

   Кучеръ Реньяка недаромъ сулилъ извозчику-зимнику хорошаго сѣдока. Его сгоряча взялъ Ратомскій, чтобы поскорѣе усадить въ сани Врангель, которую онъ назвался довезти до дома. Ради этого онъ даже отказался отъ удовольствія пріѣхать къ Яру вмѣстѣ съ Алябьевымъ, что втайнѣ считалъ для себя большимъ шикомъ и честью. Пѣгая лошаденка съ усиліемъ отклеила отъ снѣга примерзшіе полозья, и Ратомскій сгорѣлъ со стыда, когда она, сбочась къ оглоблѣ, затрусила по улицѣ притворною рысью, а возница -- прямо съ мѣста -- зачмокалъ губами и задергалъ возжами:
   -- Но-но-но, матушка родимая! понатужься, животикъ любезненькій! Ахъ, ѣшь тебя волки, подлянку! Вывози, свинья!
   Держа возжу съ нахлесткою неизмѣнно на отвѣсѣ, за локтемъ, зимникъ, съ каждымъ стегомъ по лошади, хлесталъ и по башлыку Врангель, такъ что всякій разъ, когда лошадь отмахивала хвостомъ полученный ударъ, съ тѣмъ же испугомъ взвивалась и кисточка башлыка.
   -- Эй, ты! осторожнѣе!-- прикрикнулъ Ратомскій.
   -- Слушаю, батюшка!-- кротко согласился зимничекъ и вытянулъ его по шапкѣ.
   -- Извозчикъ!-- пробасилъ изъ глубины темныхъ воротъ какой-то тулупъ, должно быть, дворникъ,-- посолилъ бы сѣдоковъ-то: свѣжими не довезешь...
   -- Скорѣе, скотина!-- вспыхнулъ Ратомскій, ничуть не польщенный этимъ "голосомъ изъ оврага".
   -- Ахъ, ужъ и народецъ эти московскіе! ужъ и народъ!-- лепеталъ зимникъ, смущенно нахлестывая лошаденку.-- Только бы обидѣть мужика... эко слово сказалъ... про господъ!
   Врядъ ли есть занятіе скучнѣе, чѣмъ провожать пѣвицу по морозу. Врангель укуталась въ башлыкъ по самые глаза, подняла воротникъ шубки, уткнулась въ муфту и молчала всю дорогу, какъ "Нѣмая изъ Портичи", предоставивъ Константину Владиміровичу полную свободу оцѣнивать прелесть взятаго имъ возницы. Ему было и досадно, и смѣшно.
   -- Угораздитъ же нелегкая завербовать такую деревенскую крысу! Я сегодня какой-то герцогъ Лоранъ изъ Маскотты: ни въ чемъ мнѣ не везетъ. Я увѣренъ, что хуже этого извозчика нѣтъ во всей Москвѣ, и надо же было ему подвернуться какъ разъ, когда я провожаю Антонину Васильевну. Воображаю, какъ она злится и какимъ осломъ меня считаетъ!... И, какъ нарочно, ни одного встрѣчнаго извозчика, чтобы можно было бросить эту падаль!... Подгоняй, подгоняй, извозчикъ! Ты, вѣрно, плохо кормишь свою лошадь, оттого она и не бѣжитъ.
   -- Никакъ нѣтъ, батюшка: кормимъ въ плепорцію... А погоняла она, жуликъ, надъ собой настоящаго не видитъ,-- вотъ, и не бѣжитъ. По деревенскому нашему свычаю, на кнутѣ ѣзженая. А кнутъ намъ Власовскій не велѣлъ, штрафа положена за кнутъ. Животъ и смыслитъ, что нѣтъ на него у хозяина державы, и взялъ такую моду, чтобы проклажаться... характерный животъ!
   Добрались до "Континенталя", гдѣ жила Врангель. На подъѣздѣ пѣвица буркнула Ратомскому, изъ-подъ своихъ суконныхъ покрововъ, что-то вродѣ:
   -- Мурмурмуртирмурму...
   -- Помилуйте! это я долженъ благодарить за удовольствіе проводить васъ,-- съ жаромъ воскликнулъ художникъ.
   Мрачныя предположенія Ратомскаго относительно Врангель оправдались съ безжалостною точностью. На вопросъ своей компаньонки:
   -- Весело было у княгини, мой ангелъ?
   Пѣвица отвѣчала съ ожесточеніемъ:
   -- Скучища смертная! Эта хамка совсѣмъ зазналась. Заставляетъ цѣлый вечеръ пѣть,-- точно я отъ нея жалованье получаю!-- и ни на грошъ вниманія! Какъ королева: "merci, ma chère" -- и еще вѣеромъ по щекѣ треплетъ. Небось, Фигнера не смѣетъ трепать... Въ послѣдній разъ была въ этомъ домѣ! Вотъ, какъ маму люблю,-- больше ноги моей тамъ не будетъ...
   -- Потащишься на слѣдующей же недѣлѣ,-- думала компаньонка.-- Бенефисъ-то не за горами... Послѣ бенефиса -- другое дѣло: пожалуй, наберешься храбрости, наплюешь въ колодезь.
   -- Господинъ Алябьевъ,-- язвительно продолжала пѣвица,-- изволили весь вечеръ изображать свою собственную статую, воздвигнутую по общественной подпискѣ. Ратомскій... это дуракъ какой-то! Ухаживаетъ такъ назойливо, что компрометируетъ. Увязался провожать. Я думала, что у него своя лошадь. Но, представьте, онъ усаживаетъ меня на жалкаго ночного извозчика, и мы плетемся по Тверской битые полчаса. Ассенизаторы лучше ѣздятъ... Не принимайте его, Марья Гавриловна, если пріѣдетъ.
   -- Хорошо, душечка, не приму. Только онъ собирался написать вашъ портретъ на передвижную выставку.
   -- Чортъ и съ портретомъ!
   -- Реклама хорошая, душечка... и вѣдь даромъ!
   -- Напишутъ и другіе, не хуже его!...
   Такъ изъ малыхъ причинъ родятся великія послѣдствія! А зимничекъ, со своею пѣгою лошадкою, плелся тѣмъ временемъ по морозу и, довольный рублевкою, которую бросилъ ему Ратомскій -- не спрашивать же сдачи въ присутствіи дамы!-- хвалилъ сѣдока, не подозрѣвая, какой бѣды ему надѣлалъ:
   -- Хорошій господинъ! Дай Богъ здоровья,-- такой господинъ! Нѣтъ лучше господъ, ежели кто по ночному времени и съ барынькой.
   -- Не домой-ли?-- размышлялъ Ратомскій, пѣшкомъ огибая "Континенталь".-- Завтра объясненіе съ Анною... Шестьсотъ жалкихъ словъ будетъ,-- на каждое отовраться -- свѣжая голова нужна... Вѣдь эти ревнивыя женщины -- что судебные слѣдователи: все помнятъ, все знаютъ, всякое лыко въ строку, въ каждомъ словѣ подвохъ, въ каждомъ взглядѣ крючокъ... Махнуть развѣ рукою на Оберталя? Но всего еще два часа... что-то ужъ. слишкомъ добродѣтельно... Да и наши всѣ тамъ... Дерну... Аль не дергать?... Ну, домой, такъ домой... Аль дернуть?... Да, ну, къ черту,-- вѣдь, рѣшено уже, сказано, что домой...
   У подъѣзда ресторана его окружили лихачи.
   -- Ну, въ послѣдній разъ,-- думалъ онъ, скользя по укатанной Тверской на могучемъ рысакѣ,-- ей Богу, въ послѣдній... Сегодня заговѣюсь -- и шабашъ. Завтра объяснюсь съ Анною, остепенюсь и за работу. Шестьсотъ, лѣтъ изъ мастерской не выйду... хоть присягу возьму!

* * *

   -- Костя, ты ли, милый другъ?! А мы было уже отчаялись... Звонили во всѣ телефоны: гдѣ пребываетъ россійскій Рафаэль Константинъ Ратомскій, на коего устремлены взоры всего Яра и даже съ кабинетами?
   -- Кричимъ -- нѣтъ отзыва! звонимъ -- и нѣтъ отвѣта!
   -- Только телефонистки ругаются, что спать не даемъ...
   -- Мы думали, что ты умеръ, и одѣлись въ трауръ:: смотри, шампанское подъ чернымъ ярлыкомъ...
   -- Аглая трижды принималась плакать.
   -- И, что хуже всего, Альбатросовъ трижды принимался класть ея слезы на музыку.
   -- Свою музыку,-- пойми наше трагическое положеніе!
   -- Однако, нахлестались же вы, господа!-- воскликнулъ Ратомскій, зажимая уши,-- кричите всѣ врозь, не даете слова сказать...
   -- Догоняй: мы тебѣ не препятствуемъ,-- возразилъ Альбатросовъ.
   -- Не всѣмъ же дано мужество пріѣзжать къ Яру въ трезвомъ видѣ,-- уязвилъ Сагайдачный.-- Мы еще не пали такъ низко.
   -- Ахъ, господа, господа! Когда вы научитесь правильно выражаться? А еще литераторы! Развѣ къ Яру ѣздятъ? Къ Яру попадаютъ.
   -- Резонъ! Умныя рѣчи пріятно и слышать!
   -- А затѣмъ садись и пей.
   -- Позвольте, господа! Мы захватили Ратомскаго, а не спросили, къ кому онъ,-- къ намъ или къ аркадскимъ принцамъ?-- пробасилъ брюнетъ, съ гладко бритымъ лицомъ толстой кормилицы, которое было бы красивымъ подъ кокошникомъ, но не шло къ смокингу и франтовскому галстуху "прямо изъ Лондона".
   Этого господина звали Бабуровымъ. Онъ издавалъ "Московскій Обухъ" -- бойкую газету, расходившуюся во многихъ десяткахъ тысячъ экземпляровъ. И въ сложеніи его преждевременно ожирѣлаго тѣла, и въ пристрастіи къ брилліантамъ, и въ манерахъ, было что-то женское. Въ своей компаніи Бабурова дразнили Вителліемъ, по отдаленному сходству съ бюстомъ римскаго императора-обжоры. Откуда онъ себѣ это безобразное, но аристократическое сходство добылъ -- тайна и шутка природы, такъ какъ тятенька Бабурова былъ изъ ярославскихъ крестьянъ, и далеко еще не вымерло то московское поколѣніе, которое видѣло его половымъ въ охотнорядскомъ трактирѣ Егорова.
   Бабуровъ не получилъ почти никакого образованія, кромѣ какъ -- счетами по башкѣ, но голову имѣлъ умную и толковую, память ясную, систематическую, съ дѣтства наметался въ техникѣ типографскаго и мелко-газетнаго дѣла и умѣлъ не только имъ торговать, но современемъ охрабрился и съ успѣхомъ самъ пописывалъ. Онъ обладалъ живою струйкою простонароднаго юмора, не всегда красиваго и остраго, но крѣпко и обидно бьющаго. Онъ никогда не говорилъ серьезно, и если съ нимъ случался такой грѣхъ,-- самъ себѣ потомъ удивлялся. Въ немъ сидѣлъ неугомонный зудъ зубоскальства. Еслибы судьба не извлекла его изъ званія, въ которомъ онъ былъ рожденъ, то изъ Бабурова, вѣроятно, вышелъ бы обычный бичъ городскихъ рядовъ -- задира-молодецъ, который, стоя въ дверяхъ лавки, день деньской гогочетъ и собачится, не будучи въ состояніи пропустить безъ остраго словца рѣшительно никого изъ прохожихъ:
   -- Заходите, старушка божья! Имѣемъ для васъ выборъ савановъ подержанныхъ. Первый сортъ. Съ холерныхъ мертвецовъ.
   -- Пожалуйте, господинъ! Для рыжихъ спеціальная помада имѣется: какъ огонь будете. Пожарный съ Тверской каланчи подастъ сигналъ на сборъ всѣхъ частей.
   -- Господинъ студентъ! Гдѣ бахрому на штаны покупали? позвольте адресъ, возьмемъ на модель.
   -- Князь! князь! Аль заблудился? Нашъ рядъ -- красный: ветчиной въ Сундучномъ торгуютъ, а цѣльный окорокъ нуженъ -- въ Охотный поди.
   -- Ахъ, барышня! Каблучокъ-то стоптали. Видно, къ дружкамъ по косогору изволите ходить?
   -- Мадамъ! Не уступите ли опродавочекъ продажныхъ? Ежели не за дорогую цѣну, пріобрѣтемъ у васъ фунта два...
   У толстухи освѣдомится, почемъ она себя съ пуда продаетъ. Тощую спроситъ:-- На живодеркѣ жить изволите?-- либо серьезно рекомендуетъ ей пожертвовать скелетъ свой "для научнаго изученія студентовъ въ анатомическій театръ". Съ плѣшивымъ благодарно раскланяется:
   -- Наше вамъ. А мы только что сотаго лысаго поджидали -- на тотъ предметъ, чтобы дождь пересталъ.
   Прохожіе -- кто румянцемъ обольется и молча идетъ дальше, кто выругается, а молодцу только того и надо: грохочетъ, скалитъ бѣлые зубы и самодовольно поглядываетъ на, страхующіе его остроуміе, крѣпкіе красные кулаки.
   Разговорный языкъ у Бабурова, и теперь, былъ престранный -- какой-то дурашливый жаргонъ, сплетенный изъ произвольныхъ условныхъ фразъ. Вмѣсто -- "не знаете ли чего новаго?" -- онъ говорилъ:
   -- Разскажите что-нибудь изъ народнаго быта!
   Статья у него была "сочиненіе". Цензурный комитетъ -- "узилище". Цензоръ -- "игемонъ". Когда кутилъ, тоже съ присловьями:
   -- Что-то жажда мучитъ, чего бы выпить? Водки, пожалуй, вѣрнѣе всего.
   -- Воды, Валеріанъ Сергѣевичъ, не водки, а воды.
   -- Вода не утоляетъ жажды: я, помню, пилъ ее однажды.
   Хвалятъ ему вино.
   -- Хорошій лафитъ, Валеріанъ Сергѣевичъ.
   -- Благословенъ аптекарь, который сдѣлалъ эту микстуру!
   Когда некого было "шпынять", Бабуровъ издѣвался надъ самимъ собою, надъ своею газетою, надъ своимъ читателемъ. Соберется съ компаніей въ "Большой московскій трактиръ" и, съ редакціоннаго крыльца, кричитъ на всю улицу, подзывая лихача:
   -- Извозчикъ! Вези Бабурова въ "Большой Московскій... Обухъ"!
   Конкуррентовъ у Бабурова было множество.
   -- Читали, Валеріанъ Сергѣевичъ,-- говорили ему,-- какъ васъ отдѣлали въ "Веселыхъ Извѣстіяхъ"? Прямо говорятъ: Бабуровъ держитъ кабакъ, а не газету.
   Бабуровъ съ презрѣніемъ возражалъ:
   -- У меня, коли кабакъ, то все же съ патентомъ. А они безпатентною водкою изъ-подъ полы торгуютъ, пополамъ съ дурманомъ...
   А между тѣмъ, этотъ злой на языкъ грубіянъ былъ, въ сущности, смирнѣйшимъ и добрѣйшей души малымъ и въ частной, и въ редакціонной жизни. Писанія своего онъ рѣшительно конфузился и терпѣть не могъ, чтобы объ его замѣткахъ при немъ говорили. Понималъ, что не литература, а пописать любилъ. Сотрудниковъ своихъ держалъ въ хозяйской строгости, но уважалъ литературную профессію паче всѣхъ иныхъ прочихъ, и каждое вниманіе къ себѣ со стороны настоящаго литературнаго человѣка цѣнилъ высоко и благодарно. Но, въ демократической подозрительной гордости темнаго выскочки, едва не самоучки, умѣлъ эти чувства свои на показъ не выставлять и чувствительными словами ихъ не размазывалъ, а ждалъ случая къ дѣлу и тогда умѣлъ показать себя красиво и широко. Мѣсто свое онъ очень хорошо зналъ, но на ногу себѣ наступать не позволялъ.
   -- Написали бы намъ что-нибудь,-- однажды просилъ онъ большого литератора.
   Тому давать свое имя въ "уличную прессу" совсѣмъ не улыбалось.
   -- Да вѣдь я дорогъ,-- попробовалъ отклонить онъ.
   Бабуровъ понялъ, взбѣсился, но не подалъ и вида.
   -- А какъ?
   -- Меньше рубля за строчку взять не могу.
   -- Ну, что жь?-- хладнокровно возразилъ Бабуровъ.-- Осилимъ... Напишите строки три.
   По безконечной ли добротѣ Бабурова, по страсти ли всякаго великорусскаго самодура окружать себя шутами и приживальщиками, но почти всегда при немъ толкалась и толпилась куча полуголодной, полупьяной мармеладовщины, павшихъ и падающихъ интеллигентовъ и полуинтеллигентовъ, которымъ больше некуда итти. Компрометированные и обнищалые адвокаты, спившіеся репортеры, актеры безъ ангажементовъ, поэты послѣ бѣлой горячки или наканунѣ ея, таланты безъ приложенія и геніи безъ портфеля. Сколько Бабуровъ такого горестнаго народа поилъ и кормилъ, прямо-таки исчислить трудно. Когда онъ умеръ, десятки людей сразу почувствовали то, что онъ имъ годами не давалъ замѣчать: что они нищіе и на улицѣ. Обращался онъ съ этою ордою своею фамильярно и грубовато, но не "по благодѣтельски" и никогда не издѣвался надъ павшимъ человѣкомъ, не обращалъ его въ праздное посмѣшище. А за дѣло ругалъ крѣпко и высмѣивалъ жестоко. Встрѣтитъ кого-нибудь изъ виноватыхъ и ужъ тутъ держись:
   -- Мое почтеніе, Иванъ Ивановичъ. Какъ изволите полетывать? Былъ я сегодня въ "Прагѣ",-- Ѳедоръ-буфетчикъ приказалъ вамъ низко кланяться...
   Иванъ Ивановичъ, который вчера оставилъ въ "Прагѣ" всѣ деньги, съ утра данныя Бабуровымъ, чтобы внесъ въ гимназію плату за дочь, начинаетъ изыскивать способы, какъ бы ему провалиться сквозь землю. А Бабуровъ жметъ:
   -- Москву плохо знаете, Иванъ Ивановичъ. Улицей ошиблись. Гимназія на Поварской будетъ, а вы на Арбатъ... Конечно, что человѣкъ вы неграмотный...
   -- Позвольте, однако, Валеріанъ Сергѣевичъ... это слишкомъ...
   -- Что тутъ позволять? Дѣло видимое. Вывѣски прочитать не умѣете: искали гимназію, а попали въ трактиръ... Ну -- какъ семга нынѣ? Хороша должна быть. Мамонтовъ, Савва Ивановичъ, дорожку въ Архангельскъ построилъ: приходитъ свѣженькая... масло-съ! Или балычкомъ изволили закусывать? Спросилъ было я нынѣ себѣ въ "Прагѣ" сморчковъ въ сметанѣ. Говорятъ: извините, нѣту сморчковъ, вчера Иванъ Ивановичъ, по деликатности своего вкуса, послѣдніе потребилъ...
   И этакъ то съ полчаса.
   И вдругъ:
   -- Дубина!-- гремѣлъ Бабуровъ,-- потянула душа на пьянство, такъ и проси на пропой! Что теперь дѣлать станешь? Вѣдь исключатъ дочь то! Куда дѣвчонку готовишь? Въ дѣвки -- Тверской бульваръ хвостомъ подметать?
   Иванъ Ивановичъ наружно дрожалъ, но внутренно успокоивался: бабуровскій ревъ непреложно обозначалъ, что отнюдь дочери Ивана Ивановича не исключатъ, ибо деньги въ гимназію уже внесены.
   Однимъ изъ послѣднихъ, если не послѣднимъ, отступился Бабуровъ отъ несчастнаго и ужаснаго алкоголика, Николая Успенскаго, послѣ долгихъ заботъ о немъ, постоянныхъ изъ-за него полицейскихъ непріятностей и тьмы дикихъ выходокъ, которыми этотъ невмѣняемый, налитой спиртомъ и уже не пріемлющій другой пищи, человѣкъ изводилъ, въ концѣ концовъ, всѣхъ, кто пробовалъ принять въ немъ участіе.
   Особенно охотно Бабуровъ помогалъ недостаточнымъ учащимся, а изъ ихъ числа, съ предпочтеніемъ, гимназисткамъ.
   -- Ужъ очень много ихняя сестра отъ нашего брата терпитъ,-- объяснялъ онъ, когда спрашивали его по душѣ и въ серьезъ.-- Пусть хоть учатся. Все-таки, защита...
   Обыкновенно же -- скалилъ зубы и цинически острилъ:
   -- У Стоецкой, знаете, я часто бываю, такъ -- неловко мнѣ: вдругъ, изъ барышень знакомую встрѣтишь... Единственно изъ-за этого, чѣмъ Бабурову въ веселомъ домѣ компанію портить, пусть ужъ лучше въ учительши идетъ.
   Сейчасъ при Бабуровѣ не было его обычной прихлебательской свиты. Сидѣли съ нимъ тоже тузы московской прессы. Сагайдачный писалъ ежедневный фельетонъ въ "Московскомъ Обухѣ" и былъ для газеты необходимостью: не онъ отъ Бабурова, а скорѣе богачъ Бабуровъ отъ него зависѣлъ. Альбатросовъ не работалъ въ мѣстныхъ изданіяхъ; его литературнымъ центромъ былъ Петербургъ.
   Сагайдачный былъ человѣкъ очень замѣчательный. Его читала и знала вся Москва. Нищій, почти безпріютный съ пеленокъ, въ полномъ смыслѣ слова, дитя улицы, онъ современемъ сталъ ея поэтомъ, и улица, гордясь имъ, какъ плотью отъ плоти и костью отъ костей своихъ, сдѣлала Сагайдачнаго своимъ полубогомъ. Успѣхъ его былъ небывалый, неслыханный, незапамятный въ газетномъ мірѣ. Не было раньше и не повторилось потомъ. Онъ занялъ въ Москвѣ амплуа Беранже въ прозѣ: его злободневные наброски, разсказанные страннымъ, лаконическимъ языкомъ, красиво рубленной новости котораго тщетно подражали десятки литературныхъ ремесленниковъ,-- его безцеремонныя бритвы-шутки, полныя рѣзваго, искренняго, бѣшено вакхическаго смѣха, проникали и въ будуары модныхъ львицъ, и въ подвалы къ мастеровщинѣ. Огромно и буйно талантливый, сверкающій красивою ироніей, мастеръ эффектнаго слова и романтически разметанной мысли, Сагайдачный, когда писалъ, пьянѣлъ отъ собственнаго остроумія, часто онъ оскорблялъ, самъ того не замѣчая:
   -- Почему это NN такъ сухо мнѣ кланяется?-- удивлялся онъ.
   Бабуровъ грохоталъ:
   -- Не прикажешь ли ему еще благодарить тебя? Ты, во вчерашнемъ нумеръ, сдѣлалъ изъ него, чортъ знаетъ, какого шута гороховаго... отдѣлалъ -- ну, просто, въ котлету отбивную!
   -- Ахъ, въ самомъ дѣлѣ... Жаль... однако, зачѣмъ же онъ, чудакъ, сердится?
   Бабуровъ хватался за бока. Наивности Сагайдачнаго, котораго онъ искренно обожалъ, его восхищали.
   -- Странно,-- задумывался Сагайдачный,-- я на него ничуть не сердитъ. Я, если кого обижу, никогда на того не сержусь.
   Поэтому, дружбы и вражды Сагайдачнаго были скоропреходящи, какъ фейерверки. Въ общемъ, его все-таки любили почти всѣ, ненавидѣли же лишь очень немногіе. Даже обиженные сердились на него не подолгу и не серьезно. Всѣхъ подкупала задушевность, съ какою выливалась изъ-подъ пера Сагайдачнаго каждая строка его. Пока онъ писалъ, онъ весь становился тѣмъ, что онъ писалъ. Не онъ тогда перомъ,-- перо имъ владѣло. Это не мѣшало ему, а наоборотъ, можетъ быть, именно это и увлекало его,-- по чрезмѣрной, неудержимой страстности,-- иной разъ, съ искреннею яростью нападать сегодня на тѣхъ, чьи интересы онъ вчера не менѣе искренно защищайте.
   -- Вы очень талантливы, Сагайдачный!-- сказалъ ему "самъ" Михайловскій.-- Жаль, что у васъ нѣтъ убѣжденій.
   -- Напротивъ, я нахожу, что у меня ихъ слишкомъ много: каждый день новое.
   -- Вы кондотьеръ слова!-- упрекнули его въ другой разъ,-- вы мѣняете убѣжденія, какъ бѣлье.
   -- Кто занашиваетъ бѣлье, отъ того скверно пахнетъ,-- огрызнулся Сагайдачный.
   Этотъ человѣкъ подвижной, какъ ртуть, мысли и слабой, въ трудномъ дѣтствѣ и голодной юности замученной, а послѣ успѣха избалованной и капризной, воли -- былъ глубоко порядоченъ чувствомъ. Языкомъ онъ, можетъ быть, и могъ солгать, но и то лишь какою-либо условною ложью общаго обихода,-- перомъ никогда. Онъ могъ лгать только тѣмъ, что вложило въ него общество, но органически не способенъ былъ солгать самимъ собою. Лицемѣрить онъ не умѣлъ, никогда не фарисействовалъ, и демонъ никогда не внушалъ ему поддѣльныхъ удушьевскихъ рѣчей "о честности высокой", хотя честенъ онъ былъ безукоризненно, а безкорыстенъ до щепетительности, до мнительности, иногда настолько мелочной, что почти смѣшной. Но онъ любилъ жизнь, любилъ наслажденіе, "пилъ изъ чаши бытія" тѣмъ страстнѣе и жаднѣе, что смолоду-то хватилъ ужъ очень много и голода, и холода, и всякаго тяжкаго житія. И въ разговорѣ, и въ газетѣ онъ держалъ себя либо эпикурейцемъ, откровенно и весело грѣшащимъ въ свое удовольствіе, либо мытаремъ, покаянно бьющимъ себя въ перси.
   Однажды, подъ хмѣлькомъ, онъ написалъ невѣроятно циническую статью. Даже Бабуровъ изумился.
   -- Однако, братъ, ты, того, добродѣтели этой самой не пожалѣлъ...
   -- Ахъ, что вы говорите о добродѣтели!-- язвительно вступилась редакціонная барышня,-- съ тѣхъ поръ, какъ Карпъ Николаевичъ, пишетъ въ "Московскомъ Обухѣ", въ Москвѣ нѣтъ добродѣтели: она умерла, убита на повалъ...
   -- Не скажите, Елена Петровна,-- задумчиво отозвался Сагайдачный,-- есть еще она, подлая... живуча!.. А слѣдовало бы...
   -- Что за охота вамъ, Сагайдачный,-- спрашивали его,-- объявлять подписку въ пользу пѣвицы Барсиковой? Вѣдь, она -- всѣмъ извѣстно -- бывшая кокотка... сотни тысячъ просвистала...
   Сагайдачный морщился.
   -- Не знаю-съ... Теперь она лежитъ больная въ сыромъ углу, и изъ того гонятъ.
   -- Все-таки... Есть бѣдняки, болѣе достойные помощи...
   -- Болѣе достойнымъ помогутъ и болѣе меня достойные люди. Надо же, чтобы кто-нибудь помогъ бывшей кокоткѣ. "Она была мечтой поэта -- подайте, Христа ради, ей!"
   Зато, когда Сагайдачному случилось однажды тяжело заболѣть, не было въ Москвѣ ни одной, помятой обществомъ, униженной и оскорбленной, человѣческой жизни, ни одной падшей, разбитой, оплеванной презрѣніемъ, женщины, которая не прислушивалась бы съ волненіемъ къ вѣстямъ объ его недугѣ, которая не боялась бы и не молилась бы за жизнь этого поэта и друга погибшихъ. Его квартира осаждена была справками странно потертыхъ, угрюмыхъ господъ и взволнованныхъ дамъ въ убогой роскоши наряда. Сыпались отъ неизвѣстныхъ букеты и кусты дорогихъ цвѣтовъ; жаркія письма безъ подписей рыдали сочувствіемъ желаній и любовью молитвъ; присылались какіе-то таинственные рецепты, гомеопатическіе пузырьки и лѣкарства знахарей, съ мольбами -- хоть попробовать, сдѣлать опытъ; пріѣзжали цыгане съ завѣтными талисманами; приносились просвиры, вынутыя за здравіе раба Божія Карпа у Сергія Троицы, въ Оптиной пустыни и даже въ Соловкахъ; наѣзжали изъ провинціи какіе-то чудаковатые чужіе люди, привозили своихъ знахарей и знахарокъ и тяжко огорчались, что ихъ не допускали къ больному;-- цѣлыми днями и ночами слышно было, какъ волнуется и мятется въ испуганной любви своей московское дно. И когда Сагайдачный выздоровѣлъ и впервые проѣхалъ по Москвѣ, онъ, въ наемномъ фаэтонѣ своемъ, катилъ, какъ настоящій тріумфаторъ: столькими привѣтно улыбающимися глазами встрѣтила его, облегченная наконецъ въ тревогѣ своей, радостная улица.
   Свои благотворительныя обращенія къ публикѣ Сагайдачный писалъ удивительно просто, но съ такимъ проникновеннымъ тепломъ, что пожертвованія сыпались градомъ.
   -- Каналья!-- полусерьезно ругалъ онъ одного изъ спасенныхъ имъ бѣдняковъ.-- Пришелъ вчера благодарить: платье съ иголочки, золотая цѣпочка, собирается въ Крымъ для поправленія здоровья. "Не угодно ли,-- говоритъ,-- вамъ, Карпъ Николаевичъ, деньжонокъ взаймы? Ежели рублей двѣсти-триста,-- я могу"... А у меня сапоги лопнули, и я вторую недѣлю не могу завести новыхъ!
   Зарабатывая уйму денегъ, Сагайдачный вѣчно сидѣлъ безъ гроша.
   -- Мы золотые нищіе!-- острилъ Альбатросовъ, который тоже постоянно нуждался въ деньгахъ.
   -- Кутили бы еще больше, безобразники,-- морализировалъ Бабуровъ.
   -- Самъ хорошъ.
   -- Черти! у меня каменные дома, а на васъ штаны въ долгъ шиты.
   Кутили, дѣйствительно, бурно и шибко. Жизни не жалѣли и горѣла она, какъ свѣча, зажженная съ двухъ концовъ. Но, и помимо кутежа, огромный и легкій заработокъ обоихъ журналистовъ уплывалъ сквозь пальцы съ непостижимою быстротою и легкостью: тотъ спроситъ взаймы, тому надо отдать старый долгъ, зайдутъ въ магазинъ -- накупятъ ненужностей, и за все берутъ съ нихъ въ три дорога, точно съ оперныхъ пѣвцовъ или инженеровъ, попадутъ въ купеческую компанію -- платятъ наравнѣ со всѣми, держатъ мѣсячныхъ лихачей...
   -- Я бы на вашемъ мѣстѣ сдѣлался капиталистомъ, а вы занимаете другъ у друга по красненькой!-- возмущался пріятелями юркій репортеръ Лагурскій, еврей-выкрестъ, аккуратный, какъ нѣмецъ, жадный, какъ акула, осторожный, какъ Шейлокъ, и до удивленія вездѣсущій малый.
   -- Случается, что и по рублю,-- лѣниво подтверждалъ Альбатросовъ.
   -- А все отъ твоей скрытности, Берка,-- упрекалъ Сагайдачный.-- Дай намъ адресъ -- гдѣ ты держишь кассу ссудъ? Вотъ мы и перестанемъ занимать другъ у друга.
   -- Всегда неумѣстныя шутки. И сколько разъ я просилъ тебя не звать меня глупыми жидовскими именами.
   -- Виноватъ, Борисъ Антоновичъ! Я забылъ, что ты у насъ испанскій грандъ.
   Сагайдачный сочинилъ для Лагурскаго особую миѳологическую родословную. По его словамъ, нѣкогда одна севильская графиня слишкомъ зазѣвалась съ своего балкона на auto da fe. Вѣтромъ занесло ей въ разинутый ротъ пепелъ только что сожженнаго раввина Лагурихеса, который она съ испуга проглотила -- и, въ указанный природою срокъ, къ большому своему удивленію, сдѣлалась родоначальницею грандовъ Лагурихесъ.
   -- Но, хотя они и чистокровные гранды, въ нихъ всегда замѣчалось "что-нибудь отъ особеннаго"...
   -- Ну, вотъ, ну, вотъ, и свинство! и ничего нѣтъ остроумнаго! и совсѣмъ не по пріятельски!-- горячился Лагурскій.
   -- Берочка, не кипятись! Мы тебя любимъ!
   Ратомскій путался съ газетной компаніей недавно, попавъ въ нее -- самъ хорошо не помнилъ, какъ. Гдѣ-то на юбилейномъ обѣдѣ онъ познакомился съ Сагайдачнымъ, закружился съ нимъ на цѣлый вечеръ -- и, какъ говорится, ихъ чортъ связалъ веревочкою.
   -- Должно быть, я скоро тебя обругаю,-- говорилъ Сагайдачный.
   -- Вотъ мило! За что?
   -- Сдружились очень: это не къ добру. Я всегда такъ: съ кѣмъ очень пріятель,-- жди! Непремѣнно раздѣлаю подъ орѣхъ. Ужъ такая примѣта.

-----

   -- Въ самомъ дѣлѣ, какъ это вы не съ аркадскими принцами?-- сказалъ Альбатросовъ, когда Ратомскій усѣлся къ столу.-- Здѣсь вся компанія, вся "Отрада домовладѣльца" in corpore: и Оберталь, и Маймачинъ, и самъ великій Гроссбухъ.
   -- Я званъ. Къ нимъ ѣхалъ, да подхватили вы меня: какъ не сѣсть? Соблазнъ великъ, компанія хороша... Всѣ шестьсотъ чертей въ сборѣ!
   -- Я тоже обѣщалъ зайти къ нимъ въ кабинетъ. Ужо, если хотите, пойдемъ вмѣстѣ.
   -- Пропьютъ они васъ,-- захохоталъ Бабуровъ.
   -- То-есть -- какъ пропьютъ?
   -- Какъ въ деревняхъ дѣвокъ пропиваютъ: засватаютъ. Я видѣлъ -- Гроссбуша къ вамъ льнетъ.
   Альбатросовъ кивнулъ головою.
   -- Выборы скоро.
   -- Да. А въ ихней "Отрадѣ домовладѣльца" набралось copy-copy,-- хоть лопатой выгребай... Хлестаните-ка ихъ! а? Они Петербурга боятся.
   Бабуровъ захохоталъ.
   -- Ко мнѣ подъѣзжали. Вашего брата, сотрудника, эти синьоры больше на шампанское улавливаютъ, да на восторги предъ талантомъ. Ахъ, нашъ высокоталантливый! Ахъ, нашъ многополезный! Но мы люди простые, ѣдимъ пряники не писанные, значитъ, съ нами можно по-просту. Повиляли полчасика пустопорожнимъ разговоромъ, но видятъ, что я глупъ и намековъ не понимаю, и пошли на чистую: динь-динь-динь... сколько? Я имъ сейчасъ прификсъ: чтобы молчать о васъ -- милліонъ двѣсти тысячъ, чтобы васъ поддерживать -- вдвое. И непремѣнно полуимперіалами 1887 года. Обидѣлись. Мы, говорятъ, не шутить пріѣхали, а за серьезнымъ дѣломъ. А въ серьезъ, говорю, по такимъ вопросамъ я самъ не разговариваю: на то у меня швейцаръ есть... Обратитесь къ Михею: парень здоровеннѣйшій, одною рукою кочергу скрутитъ, другою раскрутитъ,-- вы только вообразите, какое это наслажденіе, ежели онъ -- по шеѣ?!... Уѣхали, не солоно.хлебавъ. Теперь обучаются меня презирать. Въ часъ добрый! Надняхъ мы съ Карлушею произведемъ имъ экзаменъ, хорошо ли обучились! Такъ, что ли, Карпуша?
   -- Оберталь здѣсь интересенъ,-- усмѣхнулся Альбатросовъ,-- распинается за "Отраду домовладѣльца", точно она -- ему отечество, а Гроссбухъ -- родной братъ, что ему Гекуба и что онъ Гекубѣ?
   -- Ахъ, вы! наивность въ сорокъ лѣтъ! А ресторанъ-то? нашъ фантастическій ресторанъ, которымъ мы собираемся убить Эрмитажъ, раздавить Славянскій Базаръ и уничтожить Большой Московскій? Вѣдь мы же его построимъ только въ томъ случаѣ, если "Отрада домовладѣльца" выдастъ намъ полмилліона подъ пустопорожнее мѣсто -- на честное слово и ради прекрасныхъ глазъ графа Оберталя. Иначе -- фюить! Ну-съ, а безъ Гроссбуша такія дѣла не дѣлаются. Ибо только онъ во всей "Отрадѣ домовладѣльца" обладаетъ секретомъ, какъ втирать очки акціонерамъ и внѣдрять въ нихъ вещей увѣреніе невидимыхъ. Сядетъ Гроссбуша снова въ директоры "Отрады домовладѣльца" -- будетъ у Оберталя ресторанъ; полетитъ. Гроссбуша на выборахъ въ трубу,-- адью, монъ плезиръ! не бывать и ресторану. А Оберталь, сгоряча, уже накредитовался подъ эту чепуху тысячъ до ста.
   -- Находятся же дураки: даютъ.
   -- Какъ не дать, кто этимъ дѣломъ промышляетъ? Проценты пишетъ, не споря, въ Петербургѣ генералъ Долгоспинный дядей сидитъ... Да и отдастъ. Кабы женатый былъ,-- ну, тогда, конечно, какой ему кредитъ? Крышка! А холостой еще свое выцѣлуетъ... Графъ вѣдь! Мало-ли дуръ-то съ милліонами? Отдастъ!
   Пѣвички, приглашенныя компаніей къ столу, зѣвали.. На нихъ никто не обращалъ вниманія:
   -- Все о дѣлахъ, да о дѣлахъ -- жалобно протянула рыжая Аглая, тридцатипятилѣтняя бабища, стараясь притвориться восемнадцатилѣтнею ingénue.-- Бабурочка, мнѣ скучно...
   -- А мнѣ -- чортъ съ тобой!-- зыкнулъ Бабуровъ.-- Я занимать тебя не подряжался.
   -- Однако... коль скоро вы приглашаете даму къ столу, должна же она имѣть свое удовольствіе...
   -- Ну, вотъ налитъ тебѣ стаканъ: соси и молчи.
   -- Ахъ, какой вы скверный! ужъ и слова нельзя сказать!
   -- Совсѣмъ не для того ты звана... Слова говорить -- я Плеваку найму.

-----

   "Яръ" мутно сіялъ и глухо гудѣлъ, черныя фигуры вокругъ бѣлыхъ скатертей -- человѣческій репейникъ на пьяномъ пустырѣ -- копошились, шевелились, но будто приростали къ мѣсту часа на два, на три. Это, въ мути табачнаго дыма и оранжерейныхъ паровъ, подъ стекляннымъ потолкомъ и между четырьмя стеклянными стѣнами, похоже было на дно гигантскаго акваріума, шевелящееся исполинскими животнорастеніями. И, какъ въ акваріумѣ между животнорастеніями плаваютъ золотыя рыбки, хищно и красиво носились между столами, парами, пестрыя пѣвицы хоровъ, черными вьюнами крутились оффиціанты, ловко двигался толстымъ брюхомъ, какъ откормленный старый карась, распорядитель Алексѣй Ѳедоровичъ Натрускинъ, одна изъ московскихъ знаменитостей, столь же непреложныхъ, какъ Царь-Пушка и Царь-Колоколъ. Авктъ Рутинцевъ, въ аркѣ вестибюля, протиралъ сразу запотѣвшее пэнсне и, вглядываясь въ глубь ресторана, ослѣпленный и мутью, и свѣтомъ его, искалъ знакомыхъ лицъ. И, какъ на днѣ акваріума сперва видишь только окрашенный въ серебряную зелень хаосъ -- клешни, усы и хвосты какіе-то, метлы и лопасти, движеніе шевелящихся нитей и дрожащихъ кудрей, пятна безъ рисунка и краски безъ чертежа, такъ и ищущему взору Авкта долго попадались на встрѣчу не физіономіи, но -- не обычнаго вида -- куски ихъ: изогнутый черный усъ, оттопыренное красное ухо, сіяющая во всю голову плѣшь, косматыя Віевы брови, младенчески глупые глаза, выпученные съ пятидесятилѣтней жирной образины, Черноморовы бакенбарды, висячіе чуть не до пупа, кривой носъ, ярко рыжая стрижка, какъ огненный шаръ, чудовищный подбородокъ, упавшій въ три яруса только что не прямо изъ подъ глазъ, задавленныхъ узенькой ленточкой идіотскаго лба, красныя пятна раздутыхъ губъ, разбойничьи скулы, вспаханныя, будто клеймами, рябинами давней оспы, впалыя щеки и скверный румянецъ чахоточныхъ... Наконецъ взглядъ Рутинцева споткнулся на мохнатой копнѣ Ратомскаго, рядомъ съ бритымъ, подъ англичанина сдѣланнымъ, длиннымъ лицомъ Сагайдачнаго. Оно было некрасиво и полно зловѣщихъ примѣтъ, какъ лицо почти всякаго большого таланта, которому суждено истощить и кончить собою взлетъ своего рода и начать вырожденіе. Но въ каждой чертѣ этото страннаго лица дрожала искра ума и веселой жизнерадостной наблюдательности. То была счастливая маска умницы, который любитъ жизнь и котораго жизнь любитъ, и, чтобы быть привлекательною, она не нуждалась ни въ правильныхъ чертахъ, ни въ яркости красокъ. Нельзя было, глядя по толпѣ, не замѣтить и не выдвинуть Сагайдачнаго. Знакомыя дамы думали о немъ, какъ Маргарита о Мефистофелѣ: есть въ немъ что-то не то отъ генія, не то, можетъ быть, отъ чорта. Незнакомыя интересовались: кто этотъ "симпатичный каторжникъ"? И, въ результатѣ, романовъ у Сагайдачнаго было -- какъ у опернаго тенора, и всѣ его женщины были красавицы, какъ на заказъ,-- на виду, шикарныя и интересныя. Сагайдачный замѣтилъ Рутинцева и сдѣлалъ дружескій, пригласительный жестъ...
   -- Что это вы залюбовались?-- спросилъ онъ Авкта. низкимъ и хрипловатымъ басомъ своимъ, особымъ жестомъ, на англійскій же манеръ, подавая ему до странности не по росту маленькую, узкую, бѣлую, мягкую, будто безкостную, руку.
   -- Человѣчка одного высматривай. Да, кажется, еще нѣту.
   Сагайдачный подмигнулъ ему желтыми веселыми глазами и густо произнесъ:
   -- Садъ.
   -- Что?-- не понялъ Рутинцевъ.
   -- Я садомъ "Яръ" зову. Прокурорскимъ садомъ. Посмотрите по залу: что ни столъ, то древо, а на древѣ -- уголовные фрукты. Висятъ и зрѣютъ. Когда созрѣли, приходитъ прокуроръ, снимаетъ ихъ съ древа и кладетъ въ корзину...
   -- Если мы, адвокаты, не воспрепятствуемъ,-- засмѣялся Рутинцевъ.-- Не всѣхъ же такъ подъ рядъ...
   -- Конечно, не всѣхъ. Безъ семи праведниковъ никакой Содомъ не устоитъ. Долженъ провалиться сквозь землю. Вообразимъ себя этими счастливцами и успокоимся. А, все-таки, хотите сдѣлать опытъ? Я слыхалъ васъ въ судѣ. У васъ голосъ зычный. Встаньте и крикните:-- Господа! полиція идетъ!...
   -- Покорно благодарю: чтобы вывели?
   -- Потомъ-то, конечно, выведутъ, и даже, по всей вѣроятности, бить будутъ. Но сперва вы увидите зрѣлище любопытное, четвертая часть гостей подъ столъ полѣзетъ, другая четверть въ двери и окна бросится, третья -- въ обморокахъ и истерикахъ покатится, а изъ четвертой и послѣдней -- не удивительно, если кто-нибудь и изъ револьвера себѣ въ високъ хватитъ... Вашъ человѣчекъ -- какъ? уже или ещё?
   -- То-есть?
   -- Уже кліэнтъ или еще кандидатъ въ кліэнты? Уже на скамьѣ подсудимыхъ или еще приближается къ ней? Уже пойманъ на подлогѣ или ждетъ, что завтра поймаютъ? уже растратилъ или обдумываетъ, какъ растратить?
   -- Да, нѣтъ же,-- смѣясь, возражалъ Рутинцевъ. Ничего подобнаго, провинціалъ одинъ. Просилъ меня свести его съ Оберталемъ.
   -- По желѣзнодорожной части или по "Отрадѣ домовладѣльца"?
   -- По желѣзнодорожной.
   -- Ага! Ну, это у него солиднѣе. Тутъ ему изъ Петербурга дяденька ворожитъ.
   -- Васъ давно не видно?-- окликнулъ Бабуровъ.
   -- Да, вотъ, пропадалъ въ глуши, у провинціала этого самого... Кстати, Константинъ Владимировичъ,-- повернулся онъ къ Ратомскому,-- принимай,-- привезъ тебѣ кучу поклоновъ: отъ великаго твоего кузена Вольдемара съ супругой, отъ кузины Евлаліи Александровны и отъ мадамъ Постелькиной, за которою ты ухаживалъ, когда она, въ барышняхъ, была Софьей Валеріановной Арсеньевой...
   -- А! Статуя Свободы изъ Нью-Іоркскаго порта... Альпійскій видъ въ натуральную величину, госпожа Юнгфрау, какъ звалъ ее покойникъ Квятковскій. Очень радъ. Merèi, что она тамъ дѣлаетъ?
   -- Дѣтей, мой другъ. И въ пребольшомъ количествѣ. Это ея супруга я и жду,-- объяснилъ Авктъ Сагайдачному.
   -- Постелькинъ?-- пробасилъ тотъ.-- Знакомая фамилія, что-то какъ будто недавно въ газетахъ было.
   -- Изъ Дуботолкова корреспонденція,-- откликнулся Бабуровъ. Они тамъ, дуботолковцы, желѣзную дорогу къ себѣ отъ Вислоухова переманиваютъ, такъ, понимаешь: легкій нажимецъ на прессу, подготовка общественнаго мнѣнія... Подъемъ края и торговопромышленныя надежды ввоза и вывоза расписываютъ. Ну, и, въ надеждахъ сихъ, какой-то тамъ господинъ Постелькинъ оказывается у нихъ первый козырь...
   -- Ага! теперь помню.
   Бабуровъ лукаво продолжалъ:
   -- Здоровеннѣйшая рекламища у насъ этому господину Постелъкину была пущена. Я было и печатать не хотѣлъ, да человѣкъ-то ужъ больно хорошій прислалъ... нельзя не порадѣть: много вмѣстѣ водки выпито
   -- Березничевъ?
   -- Нѣтъ, не Березничевъ. Станетъ онъ! Святъ мужъ. Его и водку-то пить только.мужики въ деревнѣ выучили. На пропагандѣ отравился. Нѣтъ, ужъ гдѣ намъ, окаяннымъ, съ такими праведниками... Свой братъ Исакій: изъ здѣшнихъ присяжный повѣренный одинъ...
   Авктъ Рутинцевъ, при этихъ прозрачныхъ намекахъ. имѣлъ видъ безпечный, разсматривая, черезъ два стола, сидящихъ съ Константиномъ Ратомскимъ,-- этотъ уже, конечно, успѣлъ перебѣжать къ женщинамъ,-- пѣвицъ русскаго хора: знаменитую красавицу "Яра", Наталью Николаевну и другую, блондинку, съ неособенно красивымъ, пухлымъ и кукольнымъ, но удивительно симпатичнымъ, тянущимъ лицомъ хорошо выспавшагося ребенка, сіявшую вьющимся золотомъ пышной прически и какимъ-то солнечнымъ, бѣлорозовымъ тономъ сильно оголенной шеи, подъ драгоцѣннымъ сверкающимъ колье. Сагайдачный кивнулъ на нее:
   -- А брильянты-то у Раи желтенькіе.
   Авктъ встрепенулся.
   -- Въ самомъ дѣлѣ... Ахъ, чортъ возьми! Это чрезвычайно интересно.
   Бабуровъ загрохоталъ:
   -- Глупъ Оберталь... Хоть десять ужиновъ закати, чортъ ли ему повѣритъ, что дѣла хороши, когда Рая щеголяетъ въ стразахъ...
   -- Петербуржецъ, Москвы не знаетъ,-- усмѣхнулся Альбатросовъ. Я наблюдалъ, какъ его гости подъѣзжали. Ни одинъ заломъ не прошелъ, чтобы на Раю не покоситься...
   -- Ужъ хоть бы подсказалъ ему кто-нибудь: хоть на одинъ бы нынѣшній вечеръ настоящіе выкупилъ...
   -- Это чрезвычайно интересно,-- повторилъ Рутинцевъ. Спасибо, что указали.
   Сагайдачный окинулъ его смѣшливымъ взглядомъ:
   -- А что? Человѣкъ на мели,-- сбавочки можно просить? "Почтенный, уступи".
   Авктъ усмѣхнулся.
   -- Не безъ того.
   -- Магарычи съ васъ,-- прогрохоталъ Бабуровъ. Ставьте бутылку, Авктъ Алексѣевичъ.
   -- Боже мой! Да -- съ удовольствіемъ...-- заторопился адвокатъ, но Бабуровъ пріятельски ударилъ его по плечу и сказалъ басомъ:
   -- Шучу. Бутылки ставить наше дѣло. А вы лучше разскажите что-нибудь изъ народнаго быта...
   Онъ остановился, потому что приподнялся обмѣняться рукопожатіемъ съ проходящимъ мимо стола Истукановымъ и еще какимъ-то коренастымъ господиномъ въ рединготѣ, ярославскимъ или нижегородскимъ русакомъ, благообразнымъ, какъ сельскій ктиторъ въ храмовой праздникъ, но съ огненно-рыжею, будто пламя, старозавѣтною бородой.
   -- Какъ мы съ Бэромъ и Озирисомъ-то любезны,-- подмигнулъ Сагайдачный Альбатросову на подчеркнуто-вѣжливый бабуровскій поклонъ Истуканову.
   Бабуровъ огрызнулся съ обычнымъ цинизмомъ своимъ:
   -- Когда человѣкъ на двадцать пять тысячъ въ годъ объявленій даетъ, можно для него съ дивана сидѣнье-то свое приподнять.
   -- А кто съ Истукановымъ -- Илья Пророкъ этотъ?
   -- Козыревъ, княгини Латвиной главный управляющій...
   Альбатросовъ засмѣялся.
   -- Ну, тутъ напрасно трудились. Не заработаете. Эта не изъ объявляющихъ, но изъ скрывающихъ.
   Бабуровъ добродушно объяснилъ:
   -- Дѣтская привычка, Флавіанъ Константиновичъ. Ничего не подѣлаешь: производитъ это впечатлѣніе, когда идетъ это мимо тебя человѣкъ, и вдругъ отъ него на тебя пахнётъ настоящими милліонами...
   -- А бываютъ не настоящіе?-- спросилъ Рутинцевъ.
   Бабуровъ положительно отвѣчалъ:
   -- Большинство.
   -- Онъ у насъ по старинкѣ,-- пояснилъ Сагайдачный.-- Настоящими капиталами только тѣ почитаетъ, которые наличностью въ несгораемыхъ кассахъ лежать.
   -- А что худого?-- огрызнулся Бабуровъ.-- Капиталъ! Треплете слово-то, а его понимать надо. Какъ капиталъ по русски-то? А?
   -- Ну?
   -- То-то, вотъ, вы, образованные! Даже не помнишь.
   -- Говори ужъ. Не за Далемъ же посылать.
   -- Истинникъ. Понимаешь? Когда ни спроси, открытыя карты на столъ. Капиталистами-то нынѣ хоть заборы подпирай, а истинниковъ на всю Россію, можетъ быть, дюжины двѣ...
   -- Ахъ, Бабурище, Бабурище! То-есть -- до чего ты московскій купчина! Таганка въ тебѣ, будто свая забитая, сидитъ.
   -- А что же, я -- развѣ отъ званія своего отказываюсь? Будьте себѣ дворяне,-- я къ вамъ не лѣзу... Я. братъ, если кого по настоящему уважалъ въ нашемъ сословіи, такъ это Алексѣева покойника, Николая Александровича, городского голову. Когда въ голодный годъ онъ чудесъ своихъ натворилъ и правительство изъ тупика выручилъ, сейчасъ же ему изъ Питера подачку. Ну, извѣстно,-- какъ тамъ, по ихнему вельможному представленію, чего дуракъ-купецъ, который мошну туго набилъ, себѣ желать можетъ? Конечно -- чтобы въ ихъ компанію удостоиться и сѣрыхъ отцовъ своихъ позабыть. Есть вѣдь у насъ такіе гуси, что, воинскую повинность отбывая, десятки тысячъ бросаютъ, лишь бы попасть въ Петербургъ, въ гвардію, чтобы аристократическое офицерство шампанскимъ спаивать,-- авось, съ пьяну-то какой-нибудь князекъ и на брудершафтъ выпьетъ...
   -- Ну, Валерьянъ, если ты на этого конька сѣлъ, такъ долго не слѣзешь. Досказывай про Алексѣева,
   -- Такъ вотъ-съ, предлагаютъ:-- Угодно вамъ, Николай Александровичъ, дворянство,-- сирѣчь владимирскій крестъ?-- Нѣтъ-съ, говоритъ, не угодно. Есмь купецъ, гостинный человѣкъ, торговый гость. Званіе свое почитаю для Россіи нужнѣйшимъ и полезнѣйшимъ,-- въ какомъ сословіи родился, въ томъ желаю и пребывать, и жизнь свою кончить... Хорошо?
   -- Не худо, Бабурище. Съ характеромъ сказано.
   -- То-то вотъ и есть. Хотѣли купца удивить,-- анъ, онъ имъ носы-то и утеръ. Нашенскій былъ человѣкъ.
   -- Самодуръ.
   -- А кто у насъ на Руси не самодуръ-то?... Авктъ Алексѣевичъ, это вонъ не тотъ ли рыженькій, скромненькій-смирненькій, ищетъ васъ? Что-то знакомыми глазами сюда устремился...
   -- Онъ самый,-- спѣшно сказалъ Рутинцевъ и быстро всталъ, пожимая всѣмъ руки на прощанье. Ратомскій. мы увидимся?
   -- Да,-- оторвался тотъ отъ красивыхъ пѣвицъ.-- Мнѣ тоже пора. Альбатросовъ, идемъ, что-ли?
   Качалось море головъ, и выныривали изъ него, какъ медузы на волнѣ, знакомыя лица. Тощій, длиннолицый, до зелени блѣдный, Ракшанинъ, одинаково пригодный -- глядя по выраженію, спрятанныхъ подъ очками, глазъ -- чтобы писать съ него сейчасъ испитого аѳонскаго угодника, сейчасъ козловатаго аркадскаго фавна,-- живое воплощеніе профессіональной усталости, съ мучительнымъ отпечаткомъ мигрени въ каждой нервной, изболѣвшей чертѣ. Онъ сидѣлъ съ чуть старѣющимъ, все еще красавцемъ, актеромъ Ѳедею Горевымъ, только что создавшимъ успѣхъ его пьесы "Порывъ": прекрасная римская маска, тонкое изящество которой побѣждало много лѣтній богемный налетъ, алмазные глаза природнаго генія, изъ которыхъ творческій инстинктъ проницательныхъ вдохновеній свѣтился торжествомъ сквозь податливое и покладистое невѣжество. Весь онъ былъ какъ граціозный и благородный звѣрь, который не можетъ сдѣлать движенія неловкаго или некрасиваго, даже еслибы захотѣлъ. Плылъ сквозь туманъ чуть сутулая, плотная, учительная фигура,-- съ наклоненною, священнически волосатою, огромною инородческою головою,-- Ѳедора Никифоровича Плевако: опойковое лицо, подъ толстыми прямыми волосами, рѣдкая бурятская бородка, калмыцкія скулы, преступный и прекрасный карамазовскій ротъ, и глаза, въ которыхъ жили великій талантъ и великая борьба души, разнообразной, страстной, огромной, чутко слышащей весь человѣческій міръ и струнно трепещущей эхами всему ему -- отъ дикихъ содомскихъ хохотовъ и огней до сладостнаго пѣнія утреннихъ пташекъ въ разсвѣтающей матери-пустыни. Нырялъ какимъ-то двуногимъ дельфиномъ вездѣсущимъ В. А. Гиляровскій, а по просту Гиляй, "король репортеровъ", неутомимый стихотворецъ, спортсменъ, человѣкъ сотни спеціальностей и занятій, а съ лица -- не то Тарасъ Бульба, не то Тарасъ Шевченко,-- толстовскій Ерошка, перешедшій въ условія культурной жизни во всей неприкосновенности пластунской удали и пластунской хитрости, казацкаго добродушія и казацкаго -- "съ нами держи ухо востро!". Мелькалъ безшабашною дворянскою улыбкою и раннюю лысиною, странною надъ молодымъ красивымъ лицомъ, Саша Форесто, въ оригинальной синей тужуркѣ офицерскаго покроя, изящный, ловкій съ аристократическими манерами былого пажа,. просвѣчивающими сквозь развязность опереточнаго актера. Быстро скользнула по залу и скрылась, упрямымъ бычкомъ склоненная, гладко стриженная монгольская голова милліонера-мануфактуриста и общественнаго воротилы, Саввы Морозова -- трагическаго человѣка, лѣтъ двадцать подрядъ обманывавшаго Москву своимъ безпечнымъ здоровьемъ, подъ которымъ пряталась тяжкая болѣзнь, и хитро-веселою ироническою улыбкою, въ которую гримировались разбитое сердце, отравленный властью капитала, тоскующій въ разочарованномъ бездѣйствіи, умъ, душа, прекрасная и гордая, но мрачная -- душа, безнадежно осужденная на гибель, Экклезіаста... Вспыхнулъ, какъ узкій и длинный огонекъ, совсѣмъ молодой, золотистый, какъ юный скандинавскій богъ, Бальмонтъ, въ кудряхъ, бородкѣ Буланже, въ воротничкахъ и военномъ галстухѣ Ростана. Красивою черною тучею валилъ игрокъ и спортсменъ Илларіонъ Соколовъ, эффектный, сладкій и опасный, какъ Чурило Пленковичъ, обладатель "лучшей бороды въ Европѣ": она была у него какъ пушистое облако и даже не черная, а вороная какая-то;-- свой человѣкъ въ спальняхъ красивѣйшихъ женщинъ Парижа и побѣдитель самого принца Уэльскаго у карточнаго стола; прожигатель жизни, спалившій дикимъ вихремъ двадцать милліоновъ рублей -- буквально, только затѣмъ, чтобы, завертѣвшись въ неслыханномъ размахѣ наслажденія, позабыть испуги и муки, въ которыхъ онъ ихъ пріобрѣлъ... Константинъ Ратомскій пріостановился у стола, снизу отъ котораго на него глянули дѣтски-наивные и дѣтски-наглые глаза Иво Фалькенштейна. Юноша,-- въ свѣтленькихъ локонахъ, тщательно завитыхъ, чтобы висѣли съ висковъ и подгибались ровною дугою на затылкѣ, бѣленькій, нѣжненькій, съ пухленькими губками,-- походилъ,-- въ бархатномъ колетѣ своемъ, обнажавшемъ бѣлую шею широкими рубенсовскими воротничками, подъ которыми, вмѣсто галстуха, болтался старинный, итальянской, флорентинскаго Возрожденія, работы фермуаръ,-- походилъ на переодѣтую дѣвчонку -- и на недурную бы, еслибы не комическій чухонскій носикъ его: пуговка почти безъ переносицы и красный.
   -- Иво! чудакъ!-- расхохотался Ратомскій:-- что это? ты сталъ уже серьги носить?
   -- Это тебя оскорбляетъ?-- прозвенѣлъ Иво голоскомъ стеклянной гармоники.
   -- Мнѣ -- что? Все равно, хоть кокошникъ одѣнь, а вотъ пѣвицы на тебя косятся... Сейчасъ Рая блондинка выражала мнѣ даже такое мнѣніе, что не слѣдуетъ тебя пускать къ Яру.
   Иво невозмутимо вздохнулъ и произнесъ, сожалительно смыкая глазки свои:
   -- Несчастная сестра.
   А сидѣвшій съ нимъ господинъ -- вопреки щегольскому костюму своему, бывшій какого-то лѣсоподобнаго, дремучаго вида: чернѣйшіе волосы ежомъ, носъ топоромъ и широчайшая плоская рожа -- какъ голенище,-- взглянулъ звѣремъ.
   -- Поэтъ Халдобіусъ,-- назвалъ его Иво. Рисователь Ратомскій.
   -- Чортъ знаетъ что! такого и званія нѣтъ! Ужъ не хочешь художникомъ назвать...
   -- Да, ты не художникъ.
   -- Такъ рисовальщикомъ зови,-- по крайней мѣрѣ, смыслъ будетъ...
   -- А зачѣмъ надобенъ смыслъ?-- будто лавиною густѣйшаго и глухого, какъ полночь, баса покатился пещерный голосъ поэта Халдобіуса. А Иво звенѣлъ:
   -- Ты не художникъ и не рисовальщикъ. Ты выше рисовальщика, потому что прикоснулся къ тайнѣ красокъ. Но ты ниже художника и никогда художника не достигнешь, потому что ты рабъ земли. Тебѣ понятны и доступны только тѣ призраки бытія, которые ты принимаешь за существа? Ты понимаешь только то, что видишь и помнишь. Ты лишенъ прозрѣнія въ незримое и тайнъ красочной мечты. Ты ищешь унижающихъ искусство опредѣленностей и не умѣешь бредить блужданіемъ пятенъ.
   -- Ну, да! Тебя послушать -- помеломъ писать надо... Вонъ -- ты, по близорукой ловкости своей, скатерть виномъ окатилъ: тоже, братъ, если натужиться воображеніемъ -- будетъ красочная мечта... У васъ сейчасъ кто въ очередныхъ богахъ-то? Вѣдь вы ихъ въ годъ шестьсотъ штукъ мѣняете. Бенаръ, что-ли, теперь на чередѣ?
   -- Бенаръ хорошій мастеръ,-- снисходительно призналъ Иво. Но ты не понимаешь насъ, если считаешь его нашимъ. Онъ только пятнистъ, но, какъ ты, прикованъ къ землѣ, матеріаленъ и грубъ...
   -- Тогда -- просвѣти невѣжество: кто же вашъ-то величайшій геній?
   Иво посмотрѣлъ на электрическій фонарь, на стаканъ съ виномъ, на тонкую бѣлую руку свою во многихъ перстняхъ -- скарабейныхъ, змѣевидныхъ.и драконовидныхъ, и спокойно произнесъ:
   -- Я.
   -- Онъ,-- рыкнулъ и дремучій Халдобіусъ, торжественно двигнувъ дюжимъ указательнымъ перстомъ, толстѣйше выроставшимъ, въ самомъ дѣлѣ, изъ какой то мохнатой дубравы, хотя и обхваченной бѣлоснѣжною манжеткою съ рубиновою запонкою.
   -- Изъ грекосовъ,-- оцѣнилъ запонку и рѣшилъ про себя Ратомскій. Папаша въ Таганрогѣ пшеницу вывозитъ, а сынъ -- эстетъ и меценатъ...
   Къ Иво же онъ обратилъ насмѣшливо глубокомысленное лицо и сказалъ серьезно:
   -- Это очень пріятно слышать, Иво, люблю знакомство съ великими людьми. Однако, сколько помню, ты никогда кисти въ рукахъ не держалъ?...
   -- Развѣ это необходимо?
   -- Развѣ это необходимо?-- прогудѣло эхо въ дебряхъ Халдобіуса.
   -- Кисть... полотно... карандашъ.... бумага... маркое вещество красокъ...-- брезгливо говорилъ Иво.-- Неужели ты не понимаешь, какъ все это грубо, условно и ненужно? Когда ты держишь въ рукѣ щетину кисти, неужели тебя не смущаетъ память о животномъ, съ котораго она снята? Что общаго между щетиною и воздушнымъ плаваніемъ солнцъ, которыя, если ты художникъ, ты долженъ слышать въ звенящемъ пламени души? Это все равно, что сказать: для того/ чтобы быть поэтомъ, нужны перо и чернила...
   -- Чудакъ! Да какъ же ты будешь писать: по пустой землѣ нѣтовыми цвѣтами?
   Иво вдругъ изумленно воззрился на него стеклянными глазками:
   -- Нѣтовые цвѣты?-- смакуя, произнесъ онъ.-- Какъ странно... Это превосходно: нѣтовые цвѣты... Какъ странно, что такой сложный образъ нездѣшней красоты прозвучалъ въ твоей непосвященной земной душѣ... Таинственный голосъ напѣвныхъ вершинъ сошелъ на низменность человѣческихъ прозябаній... Не правда ли, Халдобіусъ, это стланной...
   -- Очень странно,-- пожирая его, какъ кумиръ оракульствующій, обожающими глазами, прогудѣлъ, на все отъ него согласный, Халдобіусъ.
   -- Это не иначе могло случиться, какъ -- моя мысль проникла въ твою голову и оплодотворила твою мысль... Я замѣчалъ неоднократно, что, въ присутствіи пророковъ, люди земли становятся иногда неглупы. Ты замѣчалъ, Халдобіусъ?
   -- Замѣчалъ,-- звѣринцемъ цѣлымъ отгрянулъ дремучій поэтъ.
   -- Вотъ, жаль, обратнаго я никогда не замѣчалъ,-- смѣясь, возразилъ Ратомскій.
   Халдобіусъ застылъ въ величіи даже не презрительнаго -- сожалительнаго спокойствія, какъ идолъ Мемнона, который задѣла крыломъ ласточка. А Иво звенѣлъ:
   -- Нѣтовые цвѣты... Это дивно... Видѣніе въ небытіи... Полное отрицаніе отвращеній формы и пространства... Благодарю тебя, Ратомскій: ты будешь безсмертенъ -- ты нашелъ заглавіе для моей книги...
   -- Да, вѣдь, поди, не написана?-- дразнилъ художникъ.
   -- Что значитъ -- не написана?-- спокойно возразилъ Иво.-- Мысли книгъ міра предвѣчно написаны и качаются въ зыбкихъ свѣтахъ ходящихъ надъ нами свѣтилъ. Когда приходитъ имъ очередь отразиться въ жалкости людей, онѣ избираютъ вѣща, и вѣщъ чертить ихъ священныя руны. Всѣ писанныя тетради и печатныя книги не болѣе, какъ презрительное снисхожденіе боговъ къ близорукимъ и неумѣющимъ читать...
   -- Но ты-то намѣренъ оказать намъ это снисхожденіе?
   Иво склонилъ голову въ сознательной задумчивости.
   -- Да, я рѣшилъ убить нѣсколькихъ дѣтей.
   -- Въ русскомъ переводѣ это какъ будетъ?
   -- Развѣ ты не знаешь, что на каждое стихотвореніе, брошенное толнѣ, я смотрю, какъ на мертвое? Живо только то, что еще здѣсь,-- онъ изящнымъ жестомъ коснулся высокаго лба своего.-- Жизнь въ мысли, человѣчество -- царство мертвыхъ. Печать мертвитъ и отчуждаетъ. Книга -- кладбище подъ ивами. Да, я убью дѣтей своихъ и дамъ похоронить ихъ въ книгѣ. Кстати: эта провинціальная дама, твоя кузина, съ которою мы на дняхъ завтракали, состоятельная женщина?
   -- Богатствомъ не обладаетъ, но, говоря твоимъ языкомъ. не безъ презрѣнности денегъ. Доходомъ живетъ. Въ нашъ грустный вѣкъ уже и это кое-что.
   -- Она показалась мнѣ способною внимать біенію струнъ. Я, какъ жрецъ тайнъ, почувствовалъ въ ней отзывчивость ищущей, хотя еще не оглашенной, души. Я могъ бы бросить ей тропинку подъ ноги. Когда ты ее увидишь, предложи -- я сдѣлаю ей эту честь -- пусть приметъ на себя похороны моихъ дѣтей.
   -- То-есть, по просту, книгу твою издастъ? Нѣтъ, брать, это не пройдетъ.
   -- Жаль,-- равнодушно сказалъ Фалькенштейнъ и отвернулся, чтобы съ ясною строгостью встрѣтить прямымъ взглядомъ глаза двухъ проходящихъ пѣвичекъ, которыя, въ самомъ дѣлѣ, смотрѣли въ его сторону съ кривыми гримасами вызывающаго презрѣнія. Пѣвички не выдержали и опустили глаза, бормоча одна другой что-то невнятно ругательное.
   -- Онѣ не хотятъ вѣрить, что я мужчина,-- сказалъ Иво Фалькенштейнъ. Я не знаю. Можетъ быть, онѣ правы. Но я спросилъ ихъ взглядомъ: женщины ли онѣ? Онѣ не могли, не посмѣли отвѣчать... Если бы онѣ были женщины, онѣ не боялись бы меня. Я больше женщина, чѣмъ онѣ. Еслибы онѣ были женщины, онѣ чувствовали бы во мнѣ сестру. Но онѣ -- мужчины въ оболочкѣ женскаго тѣла, какъ я -- женщина въ оболочкѣ тѣла мужского. Но я простодушенъ и ясенъ, а онѣ хитры и злобны. Одѣяніемъ женскаго тѣла онѣ пользуются для ужасныхъ дѣлъ мужской души. Онѣ знаютъ себя и ненавидятъ меня за то, что я вижу скрытаго въ нихъ мужчину,-- онѣ боятся, что я разоблачу ихъ маскарадъ...
   -- Ужъ не знаю, разоблачишь ли ты, но боюсь, чтобы, въ одинъ прескверный вечеръ, которая-нибудь изъ нихъ, спьяну или въ истеріи, твой маскарадъ не разоблачила...-- возразилъ Ратомскій, кивая на локоны и серьги Иво.-- Прощай. Я къ Оберталю, что тебя не видать у Чернь-Озеровыхъ? Шестьсотъ лѣтъ не бывалъ.
   -- А твоя провинціальная кузина тамъ бываетъ?-- не отвѣчая, спросилъ Иво.
   -- Кажется, безвыходно.
   -- Я зайду.
   -- Батюшки! Никакъ Алевтина Андреевна одержала побѣду? Мизогинъ Первый! Тебя ли я слышу?
   Иво величественно поднялъ по лбу бѣленькія бровки и, опять не отвѣчая, повторилъ, какъ Король-Солнце:
   -- Я зайду.

* * *

   "Аркадскіе принцы" пировали въ Пушкинской комнатѣ. Альбатросовъ, усталый, хмурый и сердито хмельной, уединясь въ тѣсный уголокъ за піанино, приглядывался къ развеселой компаніи.
   -- Всероссійскіе облупители! вершители судебъ!-- насмѣшливо думалъ онъ.
   Его не трогали. Его манеру сторониться отъ общества, пока мрачный хмель не перейдетъ въ веселый, всѣ знали. Заговорить съ нимъ въ такую минуту значило нарваться на дерзость..Между тѣмъ, за исключеніемъ этого переходнаго времени, Альбатросовъ, и трездай, и пьяный, являлся человѣкомъ самаго мягкаго нрава и старательно избѣгалъ, не сказать бы кому обиднаго слова, не поставить бы кого въ непріятное положеніе.
   -- Мужчина на второй номеръ!-- острилъ о немъ Бабуровъ, намекая на манеру Альбатросова сторониться отъ "первыхъ мѣстъ" и, даже не равнодушно,-- безразлично, не замѣчая -- уступать ихъ кому попало... На шеѣ у него всегда сидѣлъ какой-нибудь "талантъ", съ которымъ Альбатросовъ возился, какъ съ нещечкомъ, котораго онъ везъ въ гору съ усердіемъ ломовой лошади, и котораго онъ въ одинъ прекрасный день, когда "талантъ" ему надоѣдалъ, капризно развѣнчивалъ изъ талантовъ въ прохвосты и переставалъ пускать себѣ на глаза... "Таланты", естественное дѣло, оскорблялись и мстили сплетнями. Сплетничать же объ Альбатросовѣ было легко, потому что онъ самъ говорилъ:
   -- Изъ всѣхъ моисеевыхъ заповѣдей, я выполнилъ только двѣ: "не укради" да "не послушествуй на друга твоего свидѣтельства ложна"!
   -- Прочія, значить, втуне?-- смѣялся Бабуровъ.
   -- Не то, что втуне, а не вмѣстишь...
   -- Ничего, Флавіанъ!-- утѣшалъ Сагайдачный.-- Верочка Лагурскій всего одну заповѣдь соблюдаетъ... да и то одиннадцатую: "не зѣвай!"
   Молодость Альбатросова прошла бурно, отравленная разливаннымъ моремъ вина и бабничествомъ... Теперь, съ преждевременно сѣдѣющею головою, онъ часто думалъ съ тоскою:
   -- Накопилъ багажъ... могу сказать!
   Призраки разгульнаго прошлаго то и дѣло врывались въ его настоящее, то воспоминаніемъ и новою вспышкою забытаго увлеченія, то просто шантажными притязаніями какого-нибудь негодяя, или негодяйки, тянувшихъ не однимъ десяткомъ рукъ съ Альбатросова деньги за старые грѣхи, неосторожныя письма, разбросанные сувениры...
   -- Вотъ и остепенись тутъ, попробуй, при такихъ милыхъ условіяхъ,-- жаловался онъ.-- И радъ бы въ рай, да грѣхи не пускаютъ.
   -- Зачѣмъ тебѣ въ рай?-- изумлялся Сагайдачный.-- "Литераторъ гордъ, его мѣсто у Яра" -- пародировалъ онъ Островскаго.
   -- Задумаешь идти въ гору, анъ къ сапогамъ прилипло два пуда грязи... къ грязи же и тянетъ...
   -- Это бываетъ,-- поддерживалъ Сагайдачный.-- То-есть, я -- насчетъ, чтобы въ гору. Я, братъ, самъ какъ-то недавно, сидя въ Капковомъ трактирѣ, раздумался о грѣхахъ да, съ великаго покаянія, и возгласилъ: баста! остепеняюсь! Excelsior!... Такъ, вѣришь ли, половой даже глаза вытаращилъ: хорошій господинъ, а какую скверную марку спрашиваетъ!...
   -- Шутъ!
   -- А ты -- Гамлетъ... отъ Яра.
   Изъ пирующихъ облупителей и вершителей судебъ больше всѣхъ привлекалъ вниманіе Альбатросова Левъ Августиновичъ Гроссбухъ,-- всемогущій директоръ вліятелѣнаго учрежденія "Отрада. домовладѣльца", царекъ московскихъ операцій съ недвижимою собственностью. Некрасивый, съ профилемъ и ушами "Мефистофеля" Антокольскаго, но удивительно симпатичный, кроткій, мягкій по взгляду, улыбкѣ и манерамъ; тощій, но костистый; бѣлокурый и жидковолосый, но не бѣлобрысый и не плѣшивый; съ нѣмецкою кровью въ жилахъ, но не нѣмецъ,-- Гроссбухъ держалъ себя какъ-то особенно пріятно-скромно. Онъ забился въ глубь широкаго дивана и смотрѣлъ, точно мышь изъ норки, іюеживаясь, будто ему холодно, и выражая всею своею фигурою:
   -- Я человѣкъ маленькій, но необыкновенно благовоспитанный.
   -- Руки крупье... ему бы въ Монте-Карло!-- думалъ Альбатросовъ, глядя на длинные, тонкіе пальцы Гроссбуха,-- ястребиная лапа... съ коготкомъ!
   Гроссбухъ чувствовалъ на себѣ пристальный взглядъ Альбатросова и уже не разъ посматривалъ украдкою въ его сторону, отрываясь отъ бесѣды съ Оберталемъ... Графъ былъ въ духѣ -- красенъ лицомъ, глядѣлъ побѣдителемъ. Къ нему подходили съ рукопожатіями.,
   -- Abgemacht?
   -- Кажется...
   -- Полмилліона въ карманѣ! Счастливецъ!
   Пили на его счетъ -- и за его здоровье. Пили за никитинскій проектъ, за будущую колоссальную дорогу, за самого Никитина, котораго, какъ оказалось, никто никогда не видалъ въ глаза и не имѣлъ о немъ понятія, что это за человѣкъ.
   -- Кабинетная грымза какая-нибудь,-- предположилъ кто-то съ презрительнымъ пожатіемъ плечъ.
   Подрядчикъ по земельнымъ работамъ, Маймачинъ, изъ бурятъ, поминутно лѣзъ къ Оберталю цѣловаться, сладко засматривая ему въ лицо косыми глазами, тонувшими въ узенькихъ, жиромъ заплывшихъ, щелкахъ.
   -- Графъ! графъ! а, графъ? Полторы тыщи верстовъ? а? Вѣдь энто на версту полторы тыщи колодъ,-- однако, полъ-ста дубковъ... Графъ! а, графъ? Однако, полста дубковъ! а? Ежели тепереча дубокъ въ цѣнѣ? а?...
   Пили за русскаго коммерсанта, за дворянина-купца, за дубовую шпалу, за общественную дѣятельность и за просвѣщеніе Россіи...
   -- Р-р-раисова... evviva!-- хватилъ кто-то.
   -- Бррра-а-а-а-аво!
   -- Господа! за искусство! что можетъ быть выше искусства!
   -- За здоровье преосвященнаго!
   -- За мой геморой!
   Графъ размахнулся широко. Въ кабинетѣ толклись цыгане, сбирался венгерскій хоръ, толстый распорядитель -- точно китъ на волнахъ -- колыхалъ свое чрево отъ дверей къ столу, отъ стола къ дверямъ, направляя мановеніемъ бровей лакеевъ съ напитками. Лилось шампанское просто, шампанское въ разбавку съ коньякомъ, шампанское пополамъ съ портеромъ, съ говоровскимъ квасомъ, съ краснымъ виномъ, шампанское въ крюшонѣ. Кабинетъ пропитался прянымъ, потнымъ духомъ тѣла, сигаръ, пудры, вина, ананасовъ, лимоновъ, мандариновъ. У всѣхъ развязались языки -- и въ воздухѣ висѣли безпутныя и откровенныя рѣчи, выкрики, обрывки пѣсенъ и шансонетокъ, визгъ, смѣхъ, сливаясь въ почти ярмарочный гвалтъ.
   -- Какъ они не боятся другъ друга?-- думалъ Альбатросовъ.-- Каждый ненавидитъ остальныхъ -- всѣ рвачи и соперники, всѣ -- на одной и той же травлѣ по денежному звѣрю. Каждый знаетъ или подозрѣваетъ про своего сосѣда какую-нибудь дѣловую или житейскую гнусность. Каждый радъ заплатить не одну сотню рублей, чтобы въ гнусности этой увѣриться и заполучить ее въ руки, какъ вѣрный козырь, и завтра же пустить въ ходъ. Всѣ такіе, всѣ знаютъ себя и считаютъ другихъ такими -- и вотъ, однако, ничего -- вмѣстѣ пьютъ, безобразничаютъ, орутъ фамильярничаютъ... Нашего брата, простого смертнаго, въ такомъ видѣ любой встрѣчный давно выкачалъ бы до дна души... А у нихъ -- особая дрессировка на пьяный случай, что-ли?
   Цыгане голосили:
   
   Яко, дяка, дромалъ,
   Яко, дяка, чувалъ,
   Чингерея, парубейя...
   
   Всѣ столпились у хора,-- подпѣвали, притопывали, гикали. Народъ прибывалъ ежеминутно,-- и уже не дѣловой, а самый пестрый -- какой попало: каждый изъ пирующихъ, выходя изъ кабинета прогуляться въ общій залъ, зацѣплялъ на крючекъ кого-нибудь изъ знакомыхъ и тащилъ въ компанію. Среди купеческихъ бородъ и усатыхъ биржевыхъ физіономій, замелькали бритые актерскіе подбородки. Кто-то перехватилъ въ передней уѣзжавшаго уже Сагайдачнаго и насильно привелъ въ пушкинскій кабинетъ, при оглушительныхъ апплодисментахъ. Тихонъ Гордѣевичъ Постелькинъ,-- странный и провинціальный въ своемъ новенькомъ рединготѣ,-- впервые въ жизни очутился въ такой шикарной компаніи богачей, дѣлъцовъ и именитыхъ людей. Въ душѣ нѣсколько струсившій и самолюбиво смущенный, но съ такимъ выраженіемъ на лицѣ, точно онъ вотъ именно въ этой обстановкѣ и выросъ,-- онъ жался, сбочку, къ безустанно гремящему піанино, старался нить, какъ можно меньше, но слушалъ обоими ушами и глядѣлъ во всѣ глаза. Когда Авктъ Рутинцевъ привелъ Постелькина въ кабинетъ, Оберталь не безъ изумленія, и лишь съ обычною высокомѣрною любезностью ласковаго принца, всему міру благоволящаго, подалъ ему барскую руку свою, и тотчасъ забылъ его на весь вечеръ, хотя вѣрнѣе было бы сказать: на все утро,-- пиршество еще и не думало расходиться, а въ окна посматривалъ и постукивалъ уже третій часъ. Графъ очень смутно припоминалъ, кто этотъ, приведенный Авктомъ Рутинцевымъ, "братомъ Рутинцева", странный Постелькинъ и зачѣмъ его вульгарное присутствіе можетъ быть здѣсь нужно?-- звали его сейчасъ дѣла и гости поважнѣе. Знакомыхъ у Постелькина никого, конечно, не оказалось. Авктъ, его путеводитель, потерялся въ хаосѣ пьяныхъ, толпящихся людей. Изрѣдка онъ вспоминалъ о кліентѣ своемъ, выныривалъ изъ разливаннаго моря, подходилъ и спрашивалъ:
   -- Не скучаете?
   -- Помилуйте!-- совершенно искренно отвѣчалъ Тихонъ Гордѣевичъ. Онъ и впрямь не скучалъ. Новый міръ, качавшійся и кружившійся,.оравшій и галдѣвшій вокругъ него, былъ настолько ему любопытенъ, что, для перваго раза, довольно было и смотрѣть -- сыты глаза и безъ разговора... Ни разу не подмѣтилъ Оборвалъ, какъ внимательно слѣдили за нимъ изъ узкихъ щелокъ своихъ сѣренькіе глазки новаго гостя, а тотъ, напротивъ, отъ графа весь вечеръ не отрывался, всего его взвѣсилъ, изучилъ, и на ладони, какъ горсть овса, прикинулъ.
   -- Баринъ жохъ,-- соображалъ онъ.-- Держи ухо востро. Однако, большимъ плутомъ ему не быть: баринъ... И капиталовъ крупныхъ за нимъ нѣтъ. Это вѣрно Авктъ Алексѣевичъ насчетъ пѣвичкинаго колье мнѣ замѣчаніе сообщилъ, Пошвыриваетъ по кредиту, а наличности нѣтъ. Ничего: съ этакимъ пиво сварить не трудно. Баринъ. Жуликъ изъ бариновъ честному купцу хлѣбъ.
   Подошелъ Константинъ Ратомскій, уже порядочно хмѣльный, растрепанный, съ веселымъ безуміемъ въ глазахъ, съ повисшимъ правымъ усомъ -- какъ перпендикуляромъ къ подбородку, мимо криво смѣющагося рта.
   -- Это вы то будете мужъ Сони Арсеньевой?-- небрежно спросилъ онъ, руки въ карманы, и покачиваясь на каблукахъ.
   Постелькинъ учтиво приподнялся.
   -- Мое почтеніе, Константинъ Владимировичъ,-- съ провинціальной жеманностью, учтиво раскланялся онъ, склоня головку съ рыженькой бородкой налѣво, на бокъ, и закладывая красную руку за бортъ сюртука.-- Такъ точно. Супруга моя, дѣйствительно, есть Софья Валерьяновна, урожденная Арсеньева...
   -- А?-- удивился художникъ,-- откуда вы меня знаете?...
   -- Помилуйте, съ изъ-малыхъ лѣтъ... Вы, конечно, меня помнить не можете,-- врядъ ли и замѣчали, потому что я тогда еще, извините, въ низкомъ званіи былъ...
   -- А теперь возвысились?-- сверху внизъ усмѣхнулся Ратомскій.
   -- Судьбами своими доволенъ,-- спокойно возразилъ Постелькинъ,-- жаловаться не могу: благодареніе Богу, въ одномъ кабинетѣ гуляемъ, одно шампанское пьемъ.
   Константинъ Владимировичъ сильно ожегся. Но Постелькинъ великодушно не воспользовался побѣдою своею и, давъ барину урокъ, продолжалъ дружески:
   -- Сдѣлали бы честь, Константинъ Владимировичъ. побывали бы у насъ по сосѣдски... Намъ ваша мастерская въ Котковѣ очень извѣстна. А мы отъ Коткова, можно сказать, рукою пода.ть... Осчастливьте посѣщеніемъ. Софья Валеріановна рада будетъ.
   -- Побываю... merci... merci...-- благосклонно кивалъ художникъ, опускаясь на диванчикъ рядомъ.-- Глушь, тамъ, поди, у васъ? а? Шестьсотъ верстъ отъ всякой цивилизаціи?
   -- Конечно,-- сожалительно пожался Постелькинъ,-- живемъ, какъ, извините, провинціалы... столичныхъ комфортовъ,-- ударилъ онъ на первый слогъ,-- предоставить не можемъ... Однако, не извольте безпокоиться: принять, угостить хорошаго человѣка всегда въ состояніи. Хоть Авкта Алексѣевича спросить извольте: гостевалъ у насъ трое сутокъ -- кажется, не поскучалъ...
   -- Когда скучать было?-- откликнулся Авктъ,-- не только скуку -- себя едва чувствовалъ: тамъ у этихъ господъ, Константинъ, такое правило -- съ утра до вечера въ тебя наливку льютъ, а съ вечера до утра шампанскимъ прополаскиваютъ...
   Постелькинъ, польщенный, любезно хихикалъ и скромно трясъ бородкою, отрицая:
   -- Ужъ и съ утра до вечера! Ужъ.и льемъ!... Не извольте вѣрить, Константинъ Владимировичъ. Юмористическое изобрѣтеніе ихъ неподражаемаго остроумія... Конечно, хотя и провинціалы, но, когда имѣемъ пріятнаго гостя, стараемся быть на столичной ногѣ.
   -- Единственно, въ чемъ, извините, не сумѣю потрафить,-- продолжалъ онъ,-- домишкомъ обиженъ: не могу нынѣшняго жилища своего одобрить,-- въ примѣнительности къ старинности мѣстныхъ условій удовлетворительно, но съ точки зрѣнія интеллигентныхъ комфортовъ, извините, антидилювіальная мурья... Вотъ -- теперь, по дѣламъ моимъ, изъ Слободы въ городъ перебираемся, такъ думаю въ Дуботолковѣ новый домъ поднять... Не будетъ ли, Константинъ Владимировичъ, вашей милости? Порекомендуйте архитектора, хе-хе-хе, извините, подешевле, но хорошаго,-- изъ молодыхъ, знаете, бываютъ, которымъ начать свою дѣятельность лестно... Потому что желательно мнѣ, чтобы, хе-хе-хе, извините, домикъ со вкусомъ былъ и достигалъ уровней стиля современнаго художества -- модернъ...
   Пѣвица, только что отгремѣвшаго пѣсню, хора обходила гостей съ блюдомъ, на которое летѣли золото и крупныя бумажки. Ратомскій бросилъ, двадцатипятирублевку. Постелькинъ покосился на блюдо, спокойно вынулъ бумажникъ, порылся въ немъ и положилъ три рубля. Уши пѣвицы порозовѣли: она не привыкла къ мелкимъ подачкамъ въ этомъ привилегированномъ кабинетѣ и въ этой компаніи. Ее затѣмъ и посылалъ хоръ за сборомъ, что ей стыдились класть по малу. Это была рѣдкая красавица -- настоящая бѣлая лебедь, царь-дѣвица съ волжскаго Низа, великолѣпный человѣкъ-звѣрь, насквозь пропитанный гордымъ сознаніемъ и надменностью своей плавной и мощной красоты. Она подняла, изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ, жесткій, сердитый взглядъ, съ вызовомъ, готовая бросить скупому гостю обидную грубую шутку, но -- изъ узенькихъ, вдругъ пристальныхъ, глазокъ Постелькина перескочила въ ея огромные глаза странная, повелительная, не то спрашивающая, не то предлагающая, искра. Пѣвица покраснѣла, опустила голову, пролепетала: "благодарю васъ" -- и отошла. Окончивъ сборъ и сдавъ блюдо старостихѣ, она сѣла у самыхъ дверей и, оттуда, среди разговора, время отъ времени, съ какимъ то, почти тревожнымъ, удивленіемъ, поглядывала въ сторону Постелькина, видимо, крѣпко имъ въ чемъ то озадаченная... А за нее его попрекнулъ Ратомскій:
   -- Вы что же Алину обидѣли: красавица-то какая: взглянетъ ласково -- не жаль шестьсотъ тысячъ отдать.
   -- По состоянію, Константинъ Владимировичъ,-- скривился усмѣхающійся Постелькинъ.-- Человѣкъ я, извините, не Гарпагонъ какой-нибудь и, при надобности, довольно даже широкій, но не люблю я какъ-то -- не привыченъ -- зря деньги бросать... Три рубля, извините, хорошая сумма. На нее рабочій человѣкъ недѣлю живетъ.
   -- Впрочемъ,-- сейчасъ же согласился Ратомскій,-- это вѣрно, что вы говорите: зря... Не понимаю, за что всѣ мы ее въ золото одѣваемъ? Недотрога. Шестьсотъ ухаживателей, а любовника нѣтъ. Никогда я этого не видалъ, чтобы она изъ ресторана домой съ провожатымъ уѣхала. Думаетъ о себѣ, какъ о королевѣ какой-то. Глупа, какъ шестьсотъ коровъ, и надута воображеніемъ о себѣ, какъ воздушный шаръ увеселительнаго полета...
   Постелькинъ и эти легкомысленныя подробности слушалъ столь же внимательно и будто нужное, важное, близкое, какъ имѣлъ обыкновеніе слушать все, ему сообщаемое, качалъ головою и говорилъ:
   -- Скажите!

-----

   Гроссбухъ и Оберталь тихо бесѣдовали подъ шумокъ.
   -- Ты знаешь мое правило, Eugène: мы кутимъ,-- о дѣлахъ ни полслова. Les affaires après tout.
   -- Э, Lèon, нѣтъ правилъ безъ исключенія.
   Графъ потрепалъ Гроссбуха по колѣнкѣ. Тотъ съежился...
   -- Ты извѣстный чародѣй,-- усмѣхнулся онъ,-- разумѣется, тебѣ легко добиться исключенія... Однако, я очень просилъ бы тебя, Eugène: объ этомъ -- завтра.
   -- Всего вѣдь одно слово, Leon,-- мягко упрекнулъ Оберталь.-- Да или нѣтъ?
   -- Eugene, ты обижаешь меня,-- возразилъ Гроссбухъ, съ еще болѣе дружескимъ упрекомъ въ своихъ искреннихъ, изъ-синя сѣрыхъ глазахъ.-- Можешь ли ты сомнѣваться? Конечно, да, тысячу разъ да... Всегда и во всемъ, что отъ меня зависитъ. Но...
   Онъ хлебнулъ вина, закрылъ глаза и пожалъ плечами.
   -- Mais vous savez vous-même, cher ami: notre jour n'est pas clair. Я самъ не знаю сеичасъ, много ли зависитъ отъ меня въ "Отрадѣ". Два года, годъ, даже полгода назадъ -- ah, mon yieux, c'était autre chose!... Я могъ считать себя хозяиномъ предпріятій "Отрады" и, конечно, не сталъ бы дѣлать вопроса изъ ссуды подъ вѣрное и прибыльное дѣло, сколько бы ты ни запросилъ. Но... tempora mutantur et res mutantur in illis, какъ учили насъ въ коллежѣ...
   -- Не совсѣмъ такъ учили, Leon: et nos mutamur in illis!-- поправилъ Оберталь и, съ ласковою улыбкою, погрозилъ Гроссбуху пальцемъ.
   -- О, нѣтъ, Eugène, вѣрь мнѣ -- вѣрь: ты ошибаешься во мнѣ... Ah, sapristi! Намъ-ли не вѣрить другъ другу? Я не забылъ еще, что въ коллежѣ мы шесть лѣтъ спали на сосѣднихъ койкахъ... Ма, gros cochon! nous sommes des однокорытники!
   -- Vieux camarade!
   Графъ съ чувствомъ пожалъ протянутую руку.
   -- Il y a un petit peu de coeur ici,-- съ достоинствомъ продолжалъ Гроссбухъ, ткнувъ пальцемъ въ свой жилетъ -- какъ разъ надъ карманомъ.-- И вотъ -- потому-то именно, что мы старые друзья -- я не имѣю причинъ скрывать отъ тебя свое положеніе. Я пошатнулся, Eugene, очень пошатнулся.
   -- А! Фантазіи!
   Графъ даже махнулъ рукою и разсмѣялся.
   -- Весьма можетъ быть,-- задумчиво согласился Гроссбухъ,-- я знаю, я мнителенъ. Н-но... эта глупая оппозиція... вмѣшательство городской думы... милліонъ клеветъ, пасквилей, слуховъ... Ты не читаешь газетъ? Если-бы ты зналъ, что пишутъ на меня ces messieurs... messieurs les folliculaires!
   Оберталь отлично зналъ каждую печатную строку объ "Отрадѣ домовладѣльца", однако, сдѣлалъ изумленные и негодующіе глаза.
   -- Вонъ -- сидятъ,-- съ ненавистью, украдкою, кивнулъ Гроссбухъ, черезъ комнату, на Альбатросова и Сагайдачнаго:-- это вороны на мой трупъ.
   -- Мнѣ очень жаль, Леонъ,-- сконфузился Оберталь.-- Я не зналъ, что у тебя натянутыя отношенія... Еслибы я подозрѣвалъ, то не позвалъ бы.
   -- Боже сохрани! Какъ можно? Ты еще наивенъ, Eugene. Развѣ дѣловой человѣкъ можетъ ссориться съ прессой? Это -- нашъ бичъ. А, мой другъ! Кто взялся быть общественнымъ дѣятелемъ, прежде всего долженъ обучиться -- ходить, улыбаясь, въ желѣзномъ ошейникѣ и лобызать руку, наказующую тя.
   Онъ пристально уставился на золотистую игру газа въ своемъ стаканѣ и говорилъ:
   -- Послушать этихъ господъ,-- мнѣ Сибири мало. За что? За то, что я желалъ добра родному городу и, цѣною нѣсколькихъ мелкихъ разореній,-- да, разореній! что же? я не спорю! разоренія были... tfest fatal!-- далъ состояніе и благоденствіе сотнямъ крупныхъ московскихъ собственниковъ...
   -- Бездѣльники! Tiens, Leon! Охота обращать вниманіе на какихъ-то болтуновъ.
   -- О, не скажи, Eugene! Имъ вѣрятъ... между акционерами есть завистники...
   -- Ingrats!
   -- Да, они неблагодарны, Eugene. Я не смѣю равнять себя съ Августомъ, но могу сказать, какъ онъ: когда я принялъ "Отраду домовладѣльца", Москва была деревянною -- передамъ ее своему преемнику каменною.
   -- Тебя цѣнятъ,-- вѣрь мнѣ, Leon. Завистники,-- какъ капля въ морѣ,-- потонутъ въ нашей массѣ,-- въ твердой организаціи преданныхъ тебѣ и благонадежныхъ. Ты будешь выбранъ.
   Гроссбухъ благодарно склонилъ голову.
   -- Дай Богъ,-- медленно сказалъ онъ, глядя на вино.-- Мои друзья, конечно, должны сплотиться и поддержать меня, чтобы я могъ, въ свою очередь, поддерживать ихъ.
   -- Léon, за нами ты -- какъ за каменной горой.
   -- Oh, mon brave, я и не сомнѣваюсь. Я лишь указываю, зачѣмъ я ищу поддержки и хочу быть выбранъ. Право же, не изъ честолюбія. Ха-ха-ха! Entre nous soit dit: велика-ли честь предсѣдательствовать въ компаніи какихъ-то купчишекъ и разночинцевъ... мнѣ, потомку рыцарей фонъ-Гроссбухъ? Первый баронъ фонъ-Гроссбухъ былъ командоромъ ливонскаго ордена и сидѣлъ въ Дорнатѣ на Эмбахѣ... Да! сидѣлъ, это исторія, Eugene! Мое единственное честолюбіе -- быть полезнымъ моимъ друзьямъ. Ты знаешь хорошо примѣры, Eugène. Я помогалъ людямъ, у которыхъ -- я зналъ -- не было ста рублей за душою, но въ которыхъ благородство я вѣрилъ, дѣлаться, черезъ кредитъ нашъ, владѣльцами домовъ, стоющихъ десятки и сотни тысячъ рублей. Я отказывалъ въ кредитахъ мѣщанинишкамъ подъ вѣрное обезпеченіе, но не боялся и не боюсь открыть кредитъ своему брату, дворянину, хотя бы опять-таки на десятки и сотни тысячъ, рублей, подъ честное рыцарское слово. Всѣ эти тамъ бумажныя оформленія, конечно, должны быть совершены. Иначе будетъ нарушенъ уставъ и меня отдадутъ подъ судъ. Но, по чести, для меня они -- пшикъ. Какіе документы, мой другъ? Наши документы -- гербъ на нашихъ старыхъ башняхъ и сталь нашихъ родовыхъ мечей. Не будь у меня друзей, нуждающихся въ моихъ услугахъ, я бѣжалъ бы съ директорскаго стула, какъ каторжникъ изъ рудника: такъ надоѣли мнѣ коммерческія мелочи и дрязги... Какой я финансистъ, Eugène? Я поэтъ въ душѣ, люблю музыку, пѣніе, стихи, цвѣты, шампанское, женщинъ... я литературный, очень литературный человѣкъ, mon cher.
   Графъ молчалъ. Онъ думалъ:
   -- Свести бы тебя, литературный человѣкъ, съ моимъ другомъ, княгинею Настасьей... То-то бы вышла пара -- хоть сейчасъ по Владиміркѣ!
   -- Однако, я отвлекся,-- продолжалъ Гроссбухъ.-- Довольно обо мнѣ. Поговоримъ о твоихъ дѣлахъ. Все, что я буду въ состояніи сдѣлать, чтобы повліять на выдачу тебѣ "Отрадою" ссуды, я сдѣлаю. Но -- не скрою -- ссуда огромна; мы давно не выдавали такихъ. При томъ -- ссуда почти что подъ проектъ, какъ говорится, подъ пустое мѣсто...
   -- Какъ же пустое, Leon? Земля стоитъ большихъ денегъ... матеріаловъ заготовлено на сто тысячъ.
   -- Видишь: на сто,-- а ты просишь у насъ пятьсотъ,-- тонко улыбнулся Гроссбухъ.-- Не возражай, не возражай! Знаю, что скажешь, и самъ скажу: твой ресторанъ оправдаетъ эту ссуду. Но, къ сожалѣнію, такія сдѣлки на вѣру, такъ сказать, подъ летящаго въ-небѣ журавля, противны уставу "Отрады". Не скажу, чтобы онѣ не практиковались,-- я-то даже принципіально стою за нихъ: развиваютъ дешевый кредитъ и даютъ правильный ходъ обстраиванію города. Однако, всякій разъ, въ такомъ случаѣ, мнѣ приходится возиться съ акціонернымъ собраніемъ -- passez le mot!-- до седьмого пота, что подѣлаешь? Глупы, cher, не понимаютъ собственныхъ выгодъ, боятся риска... Нужна вся сила убѣжденія...
   -- О ней-то я и прошу тебя, Leon.
   -- И я уже обѣщалъ ее тебѣ. Но скажи: какія гарантіи могу я указать акціонерамъ.
   -- Но ты самъ же говоришь: ресторанъ оправдаетъ ссуду...
   -- Нѣтъ, ресторанъ мы оставимъ въ покоѣ. Будемъ говорить не о журавлѣ въ небѣ, но о синицѣ въ рукахъ.
   -- Я не понимаю, Leon...
   -- Гмъ...-- Гроссбухъ закрылъ глаза, подумалъ и опять открылъ ихъ.-- Н-ну... продолжалъ онъ, какъ бы нехотя,-- могъ ли бы я, напримѣръ, сказать имъ, что... и-ну... хоть этотъ никитинскій подрядъ, въ честь котораго ты такъ любезно насъ угощаешь, остался за тобою безповоротно?
   -- О, да, да! конечно, да!-- съ жаромъ поспѣшилъ подтвердить Оберталь.
   -- Безъ всякихъ перемѣнъ и случайностей?
   -- Безъ никому и ничему, какъ говорятъ нѣмцы. Улыбающіеся взоры друзей встрѣтились.
   -- Это очень хорошо. Это очень высоко подниметъ твой цензъ и кредитъ,-- поздравилъ Гроссбухъ, а самъ думалъ:
   -- До тѣхъ поръ, пока не увижу собственными глазами контракта на подрядъ, я не скажу собранію ни слова о ссудѣ подъ ресторанъ... Такъ-то вѣрнѣе.
   Оберталь думалъ:
   -- До тѣхъ поръ, пока ты не выжмешь мнѣ ссуды изъ твоей "Отрады", я пальцемъ не шевельну, чтобы провести тебя въ директора... Такъ-то вѣрнѣе.

-----

   Четвертый часъ дѣйствовалъ. Толпа начала рѣдѣть. Многіе уѣзжали подъ шумокъ, не прощаясь съ хозяиномъ, который, наконецъ, сбросилъ съ себя долгій обязательный этикетъ гостепріимства и позволилъ себѣ быть и усталымъ, и даже слегка пьянымъ. Тихонъ Постелькинъ оставилъ кабинетъ однимъ изъ первыхъ.
   -- Послушайте... рыженькій... Коммерсантъ... послушайте...
   Онъ оглянулся на окликающій женскій голосъ: въ корридорѣ пышно стояла и, звала его, выскочившая за нимъ, красавица Алина.
   -- Что-съ?
   Она посмѣивалась и мялась -- глупо, сконфуженно, хихикала, ища въ скудномъ умѣ, спрятанномъ за царственнымъ бѣлымъ лбомъ, приличныхъ словъ для дикаго приливнаго каприза, освѣтившаго влагою ея глаза. Будь у платья рукавъ, забыла бы лоскъ московскаго трактирнаго перевоспитанія, вспомнила бы волжскую деревню, застыдилась бы, закрыла рукавомъ разрумяненное, вдругъ ставшее пошлымъ и бабьимъ, лицо.
   -- Вы зачѣмъ такъ мало положили мнѣ на тарелку?-- выдавила она наконецъ изъ себя остроумнѣйшее, что смогла, и глупо захохотала, ловя его за пуговицу прекрасною бѣлою рукой.
   Тихонъ Гордѣевичъ пристально заглянулъ ей въ лицо, потомъ неспѣшно посмотрѣлъ на часы, подумалъ и спросилъ, не отвѣчая:
   -- Вы свои обязанности здѣсь когда кончаете?
   -- Въ четыре часа,-- отвѣчала пѣвица,-- будто по начальству: сразу теряя улыбку съ лица, и такъ же серьезно и дѣловито, какъ былъ предложенъ вопросъ.
   -- Однѣ живете?
   -- Нѣтъ, съ подругами...
   -- Это мнѣ не подойдетъ.
   -- Послушайте...-- и вспыхнула, и растерялась пѣвица,-- я... вы... вы... меня...
   -- Вы вотъ что,-- перебилъ онъ, не обращая никакого вниманія на лепетъ ея. Тутъ у Тріумфальныхъ воротъ -- я замѣтилъ трактиръ есть, извощичій,-- мнѣ лихачъ мой говорилъ: всю ночь торгуетъ... Знаете? Прекрасно-съ. Такъ я тамъ васъ подожду, а вы ужъ постарайтесь, поспѣшите. Время не раннее.
   -- Вы меня не такъ поняли... Это странно. И, наконецъ, мы даже совершенно не знакомы...
   -- Да когда же знакомиться-то? Я завтра изъ Москвы уѣзжаю. Такъ прикажете ждать-съ?
   -- Послушайте... Это чортъ знаетъ что... Послушайте...
   -- Ну-съ, часъ поздній... Однако, мнѣ время.
   -- Фу, какой вы... Скверный!... Вотъ ужъ не ждала... Сидитъ такой тихонькой. За кого вы меня принимаете?...
   -- Честь имѣю кланяться...
   -- Послушайте... Ну... Послушайте... Но вы -- никому? а? ни-ни?
   -- Помилуйте. Какой же мнѣ расчетъ?
   -- Я васъ убью, если вы хоть кому-нибудь...
   -- Ну, что -- убьете? Не извольте безпокоиться. Я самъ семейный человѣкъ. Такъ поспѣшите-съ.

-----

   -- Что это вы такъ призадумались, Флавіанъ Константиновичъ?
   Задремавшій было Альбатросовъ открылъ глаза. Предъ нимъ стоялъ, лаская его мягкимъ взглядомъ, Гроссбухъ.
   -- Скучно вамъ въ нашемъ Содомѣ?
   -- Напротивъ, черезчуръ весело...
   -- Все наблюдаете, запоминаете, создаете типы?
   -- Чего ужъ тамъ создавать?-- зло засмѣялся Альбатросовъ, показывая рукой на совсѣмъ пьяное общество,-- созданы самою природою. Пиши портреты, типы выйдутъ сами собою, что ни портретъ, то и типъ.
   Помѣстившись рядомъ съ Альбатросовымъ, Гроссбухъ наклонился къ уху его и тихо началъ:
   -- Давненько мы не видались съ вами, Флавіанъ Константиновичъ, и, знаете ли, какое словцо хочу я вамъ сказать на радостномъ свиданіи?
   -- Ну-съ?
   -- "Савлъ, Савлъ! почто ты меня гонишь"?
   Изумленный Альбатросовъ даже откинулся.
   -- Однако'... нашли же вы и мѣсто... и время... и примѣненіе...-- пробормоталъ онъ.
   -- Послушайте, Флавіанъ Константиновичъ,-- горячо шепталъ Гросбухъ.-- За что вы противъ меня? Что вамъ сдѣлала "Отрада домовладѣльца"?
   -- Только то, что тамъ крадутъ,-- холодно сказалъ журналистъ.
   -- Да гдѣ же? кто? когда?? Пусть мнѣ укажутъ, пусть докажутъ,-- неужели вы предполагаете, что я пощажу виновныхъ? Да я самъ буду требовать слѣдствія, самъ посажу вора на скамью подсудимыхъ, не пощажу, будь это даже мой родной братъ.
   Альбатросовъ невольно опустилъ глаза: такъ прямо и честно смотрѣли ему въ лицо голубые глаза Гроссбуха.
   -- Скотина!-- думалъ онъ съ глухою злобою въ душѣ,-- лѣзетъ нахаломъ, на проломъ... Вѣдь знаетъ, что я -- вѣжливая дрянь, гуманный трусишка!-- не брякну ему прямо въ лицо: первый-то воръ -- вы, и васъ перваго надо на скамью подсудимыхъ.
   И, глядя все въ сторону, онъ возразилъ усталымъ голосомъ:
   -- У меня есть документы, Левъ Августиновичъ.
   Гроссбухъ сожалительно пожалъ плечами.
   -- Да что же документы? какіе это могутъ быть документы?... Флавіанъ Константиновичъ!-- перешелъ онъ въ дружески-убѣдательный тонъ. Вѣрьте моему слову: бросьте это дѣло, оставьте насъ въ покоѣ. Будемъ логичны. Вѣдь не въ безсудной же странѣ мы живемъ. Вѣрьте: за нами слѣдитъ не одна пресса, но и прокурорская власть. Неужели вы думаете, что,-- если бы въ "Отрадѣ домовладѣльца" совершались всѣ растраты, въ которыхъ насъ обвиняютъ,-- прокурорская власть дремала бы? Да за одну десятую того, что на насъ взводятъ, мы пошли бы въ мѣста не столь отдаленныя...
   -- За кого принимаетъ меня этотъ франтъ -- за круглаго дурака или семшлѣтняго ребенка?-- вспыхнулъ Альбатросовъ. Хмельные глаза его засверкали. Онъ выпрямился и сказалъ рѣзкимъ, металлическимъ голосомъ
   -- Bы, Левъ Августиновичъ, видали "Свадыбу Кречинскаго"?
   -- Конечно.
   -- Такъ вотъ-съ, тамъ есть любопытное мѣстечко. Когда Кречинскій поѣхалъ къ ростовщику закладывать украденную у невѣсты булавку, Расплюевъ струсилъ... видите себя уже между двумя жандармами... А. Кречинскій вернулся домой и говоритъ ему:-- Больно ты торопишься, бр;тть Иванъ Антоновичъ! Подожди, это все будетъ! И полиція будете, и судъ, и по Владиміркѣ, все будетъ -- только въ свое время!...
   -- Вы хотите сказать...-- принужденно улыбнулся Гроссбухъ...
   -- Что всякое уголовное дѣло, какъ говоритъ мой другъ Сагайдачный, фруктъ, которому надо созрѣть. Но когда оно созрѣваетъ, оно падаетъ, и уже назадъ, къ вѣткѣ, его не прицѣпишь! Однако, простите: я страшно усталъ. Пойду -- звать домой Оагайдачнаго.
   Сагайдачный, что называется, дошелъ до точки. На него нашла необычайная важность; онъ озирался гордо и повелительно и изрекалъ слова такимъ значительнымъ и вѣскимъ тономъ. точно ронялъ жемчужины. Къ нему привязался огромный актерище, изъ драматическихъ резонеровъ,-- мужчина, косая сажень въ плечахъ, но съ наивнѣйшимъ бабьимъ складомъ лица и взглядомъ обиженнаго теленка. Товарищи звали его -- то Миликтрисою Кирбитьевной. то "коровою въ меланхоліи". Актеръ куксился, плакался, горячился и стучалъ кулакомъ:
   -- Нѣтъ, скажи! скажи!-- голосилъ онъ,-- за что ты меня обругалъ?
   А Сагайдачный возражалъ ему, степенно и медлительно раздѣляя слоги:
   -- Какъ же мнѣ тебя, подлеца, не ругать?
   -- Нѣ-ѣтъ! ты скажи!-- уже рыдалъ актеръ:-- за что. за что ты меня обругалъ?!.
   -- Какъ же мнѣ те-бя, под-ле-ца, не ругать?!
   

XXIII.

   Анна Васильевна Зарайская провела почти безсонную ночь и -- въ нетерпѣливомъ ожиданіи Ратомскаго -- встала съ постели въ девятомъ часу тусклаго утра, которое не привыкло еще, что оно уже вешнее, и вело себя брюзгливо, по старому, по зимнему. За ночь Анна Васильевна надумалась-было не дѣлать своему заблудшему Костѣ никакихъ упрековъ, сценъ и выговоровъ, встрѣтить его радостною, счастливою, что снова его видитъ. Она позвонила. Горничная не пришла сразу на непривычно ранній звонокъ. Анну Васильевну раздражила эта медлительность, и доброе настроеніе стало мало-по-малу сползать съ нея, унося съ собою и кроткія намѣренія...
   Облачное небо сѣрѣло въ окна скучнымъ безсолнечнымъ утромъ. Ночничокъ у кровати мигалъ желто и уныло. Анна Васильевна погасила его, съ сердитымъ испугомъ въ глазахъ. Она была суевѣрна и не любила видѣть огонь днемъ.
   -- Точно факелъ похоронный... Все -- къ смерти, все... А онъ -- Богъ вѣсть гдѣ рыщетъ...
   Она съ ненавистью оглядывала свою красивую спальню, свою кровать подъ балдахиномъ, и самое себя -- еще молодую, красивую, но до жалости изглоданную болѣзнями...
   -- Это склепъ, могила... И сама я живой скелетъ... Ахъ, умирать, такъ ужъ скорѣе бы... За что я мучусь?
   Въ непроизвольномъ раздраженіи, она давала звонокъ за звонкомъ. Луша явилась, съ недовольнымъ, опухшимъ со сна лицомъ.
   -- Черти тебя будятъ ни свѣтъ, ни заря,-- негодовала она про себя, помогая барынѣ одѣваться.-- Константина Владимировича дай Богъ къ обѣду дождаться -- и за то скажи спасибо.
   Анна Васильевна одѣвалась спѣшно. Рядомъ съ здоровою, сильною, пышною Лушею, она стыдилась своихъ увядающихъ плечъ, съ некрасивымъ отливомъ, желтаго воска, своихъ рукъ и ногъ, чахлыхъ, блѣдныхъ, мертвенныхъ...
   -- Ей противно отъ меня,-- совѣстилась она и старалась не глядѣть на Лушу, пока та, хмурая, съ надутыми губами, суетилась около нея. Анна Васильевна не ошибалась. Больная барыня, дѣйствительно, казалась Лушѣ и жалка, и смѣшна.
   -- Ишь, всполошилась!-- насмѣшливо разсуждала дѣвушка,-- въ чемъ душа держится, о томъ свѣтѣ думать пора, а туда же къ живому тянетъ,-- ревнуетъ, мучается. "Ахъ, не ѣдетъ! ахъ, измѣнилъ! ахъ, не любитъ!" Извѣстно, не любитъ. За что тебя любить-то -- такую?
   Анна Васильевна чувствовала, что Луша думаетъ о ней нехорошо и, противъ воли, не могла презирать ее, не могла подавить тайнаго гнѣва...
   -- Распусти мнѣ волосы!-- сухо приказала она -- и не безъ злораднаго торжества прочла зависть въ глазахъ жидковолосой Луши, когда распавшіяся косы покрыли ее черною шелковистою ротондою до самыхъ колѣнъ.
   -- Нѣтъ, я еще не все потеряла... еще хороша,-- убѣждала она себя, пытливо глядя въ зеркало.-- Другихъ такихъ волосъ нѣтъ въ Москвѣ... глаза я тоже не вовсе выплакала... меня еще можно любить... очень можно... Только бы достало силы,-- я буду очаровательна... я заставлю его забыть всѣхъ этихъ... всѣ эти куски мяса, которые онъ принимаетъ за женщинъ!
   Она улыбнулась -- и обрадовалась ровному, бѣлому ряду своихъ зубовъ, какъ будто впервые ихъ видѣла. Она пережила новое счастливое впечатлѣніе. Ей вздохнулось легко. Но -- въ томъ же зеркалѣ -- ей почудилось, будто Луша, замѣчая ея оживленіе, презрительно усмѣхается въ сторону. Радость угасла. Стыдъ и гнѣвъ поднялись въ ней съ новою тоскою.
   -- Что ты дѣлаешь со мною, негодная!-- зло вскрикнула она, хватаясь за голову и вырывая у Луши гребень, съ оставшимся на зубьяхъ клочкомъ волосъ,-- ты дерешь мнѣ волосы горстями...
   -- Развѣ я тому причинна, барыня? Они сами лѣзутъ...
   -- Сами?! Дура!
   -- Помилуйте... За что же?
   -- Дура! дура! лгунья, жестокая!... Никогда они сами не лѣзли, не съ чего имъ лѣзть... Ты нарочно вырываешь ихъ, ты хочешь сдѣлать меня лысою...
   -- Богъ съ вами, барыня: какая мнѣ корысть, чтобы вы лысы были?
   И впрямь невиноватая, Луша хотѣла оправдываться. Но капризная, больная барыня надоѣла ей, и тонъ ея -- противъ воли -- былъ грубъ. У Анны Васильевны заходили передъ глазами зеленые круги.
   -- Уйди!-- взвизгнула она,-- уйди!... Видѣть тебя не могу...
   Луша, горя сердитымъ румянцемъ, вышла вонъ. Анна Васильевна слышала, какъ за дверями другая горничная спросила ее испуганнымъ шепотомъ: "Что?" -- и Луша отвѣчала:
   -- Извѣстно, что. Дьяволы на ней верхомъ ѣдутъ.
   Въ послѣднее время такія сцены повторялись чуть не каждый день. Между двумя женщинами -- чуждыми другъ другу, словно изъ двухъ разныхъ міровъ, не имѣющими ничего дѣлить между собою -- понемногу нарождалась, однако, взаимная вражда. Откуда она взялась, обѣ сами не. знали, но уже ненавидѣли. На инстинктивную антипатію, на зависть организма, слишкомъ больного и угнетеннаго, къ организму, слишкомъ здоровому и жизнерадостному, отвѣчала такая же инстинктивная антипатія сильной, зрѣлой самки,-- къ самкѣ разрушающейся.
   И, понимая это, но стыдясь сознаться, что понимаетъ, Анна Васильевна, теперь, одна, разливалась горькими, гнѣвными слезами, мѣшая рыданія съ истерическими выкриками:
   -- Господи! никто-то не пожалѣетъ, никто не любить... Господи! убери Ты меня къ себѣ! никому я не нужна -- лишняя на свѣтѣ... одинокая... больная, старая... стыдно! горько!... охъ!... старая! старая! старая!...

-----

   А тамъ за дверями, черезъ три комнаты, на лѣстничной площадкѣ, Луша, только что оторвавшись отъ замочной скважины барыниной спальни, хлопала себя по бедрамъ и помщрала со смѣху:
   -- Комедія, подружки!
   -- Жалости въ тебѣ нѣтъ,-- упрекнула ее, ползая по лѣстницѣ съ мокрой тряпкой, товарка, Клавдія, пожилая, степенная дѣвушка, со старою печалью на красивомъ когда-то, преждевременно отцвѣтшемъ, лицѣ.
   Луша равнодушно повела губами.
   -- Гдѣ надо будетъ, найдется... А и зла же она на меня!
   -- Смотри: прогонитъ.
   -- А мнѣ все равно. Еще лучше: по крайней мѣрѣ, жизнь переломится. Я въ умѣ своемъ давно такъ рѣшила, что это мѣсто -- мое послѣднее. На другое не пойду. На немъ буду своей судьбы ждать.
   -- Замужъ нацѣлилась?
   Въ желтоватыхъ глазахъ Луши мелькнула искра.
   -- Кто путный нашу сестру замужъ возьмешъ?
   -- А конторщикъ-то твой?
   -- Это -- чтобы въ подвалѣ жить? нищихъ плодить? Много вамъ благодарна, что? Устала? Эхъ, ты! чахотка! Давай тряпку-то: я въ минуту...
   -- Мѣсто, дѣвушка, мнѣ тѣмъ удобно,-- говорила она съ лѣстницы, гибко согнутая вверхъ черезъ двѣ ступеньки, лицомъ къ полу, краснѣя затылкомъ и проборомъ волосъ,-- что мужчинъ много къ кикиморѣ нашей ходитъ. Того и жду, чтобы кто-нибудь плѣнился -- на содержаніе взялъ...
   Клавдія только головой своею, рано сѣдѣющей, качала.
   -- Оглашенная ты, Лукерья.
   -- Во-первыхъ, не Лукерья, а не угодно ли Гликеріей Сергѣевной звать? Ненавижу дурацкихъ деревенскихъ именъ.
   -- Какая же ты Сергѣевна, ежели отецъ твой -- Селиванъ?
   -- Это ужъ какъ ему угодно, а я намѣрена быть Сергѣевной.
   -- Чай, паспортъ есть.
   -- А наплевать. Пускай дворникъ и околодочный знаютъ. Не больно я ими нуждаюсь. Недолго имъ со мной въ ровняхъ быть. Какъ будетъ у меня квартира-бельэтажъ, да свой выѣздъ, да шуба на мнѣ -- чернобурая лиса, не очень-то тогда подскочишь ко мнѣ съ Селивановой,-- нѣ-ѣ-тѣ. Довольно мнѣ и Гликеріи-то этой нескладной. У! Ненавижу. Такъ только -- суевѣріе имѣю: говорятъ, нехорошо свое крещенное имя мѣнять.-- на томъ свѣтѣ, какъ непомнящая родства, потеряешься... Вотъ тебя умный попъ крестилъ: Клавдіей назвалъ. Понималъ, что женщинѣ для жизни благородное имя нужно, потому что женщина есть пвѣтокъ и вокругъ нея все должно быть красиво.
   -- Много мнѣ Клавдія радости въ жизнь прибавила!
   -- Да, ужъ много-ли, мало-ли, а все не Лукерья. Убила бы я попа-дурака, который меня по свѣту Лукерьей пустилъ. Потому что -- ежели ты, милая моя, Лукерья, да еще и отецъ твой Селиванъ, это, значитъ, сама судьба тебѣ на роду написала -- остаться всю жизнь въ деревенскихъ навозницахъ. Покорно вамъ благодарю, читала? "Будетъ бить тебя мужъ-привередникъ и свекровь въ три погибели гнуть".
   -- Въ городѣ-то свертѣться, дѣвушка, тоже не сахаръ.
   Луша выпрямилась, съ краснымъ, веселимъ лидомъ.
   -- А если я въ себѣ сейчасъ такую женскую силу чувствую, что сама всякаго могу завертѣть?
   Она захохотала.
   -- Ишь, кикимора-то наша... распознала! Воюетъ тоже. Еще и не было ничего, а ее уже страхи берутъ. Сейчасъ, красотою своею холопкою меня стращала: волосами хвастала, распустила ихъ, какъ павлиній хвостъ. Ужъ плохое это дѣло, дѣвушка, когда женщинѣ, кромѣ волосъ, похвастать нечѣмъ. Потому что эту красоту я еще вдвое лучше въ любой парикмахерской куплю. Понимаетъ -- и злится. Ужасъ, какъ эта прошлогодняя трава насъ, молодые весенніе цвѣточки, не любить.
   Клавдія тяжело вздохнула и пригорюнилась.
   -- Не говори такъ, дѣвушка. Не подолгу весны стоять. Сама свянешь.
   -- Когда еще свяну, а, покамѣстъ, по мнѣ вянуть.
   -- Такъ, такъ...-- грустно говорила Клавдіи.-- Извѣчно: цѣльная посуда въ черепки не вѣритъ. Не хуже тебя была я, дѣвка, и тоже удаль дѣвичья въ душѣ звѣздой горѣла. И лѣтъ мнѣ еще немного: какіе мои годы? до бабьяго вѣку не дожила... А ты пойми мою жизнь: сама дразнишь, что чахотка. Въ чернобурыхъ лисахъ не хаживала, не совру, а счастье свое полтора года держала въ рукахъ и надежды имѣла. Побывала въ полубарыняхъ. Тамъ и спокой свой, и здоровье оставила, и молодости цвѣтъ. Только и слѣду осталось, что дѣвчонка въ деревню къ родителямъ отдана -- растетъ, каждый мѣсяца на нее семья пять рублей съ меня тянетъ. Хороша бы мебель, да въ дребезги. Господскія ручки ломаютъ, не жалѣютъ...
   -- Вольно жъ было влюбляться и раскисать.... Съ ихнимъ братомъ надо...
   Она выразительно тряхнула жесткимъ кулакомъ.
   -- Кикимора наша...
   -- Что ты это, право, дѣвушка, какую манеру взяла?-- остановила Клавдія.-- Кикимора, да кикимора... Барыню, за красоту, вся Москва одобряетъ, а у тебя она въ кикиморахъ пошла!,
   -- Господская канитель... слезой беретъ!-- съ презрѣніемъ отозвалась Луша.-- Удивительно!... Милліона, кажется, не взяла бы -- этакъ свою любовь выханживать... "Дождикъ, дождикъ, перестань, мы поѣдемъ въ Ерестань"!...
   -- Кто какъ счастье свое понимаетъ.
   Луша возразила съ гримасой:
   -- Фарфоровыя этакія счастья-то. Только что совѣсть имѣю, а -- подойти, да толкнуть, такіе-ли осколочки загремятъ... Дура! На шалаго, безпутнаго вѣшается, а хорошаго человѣка, съ которымъ на вѣкъ бы счастье узнала, томитъ и водить, на посылкахъ треплетъ, да еще, съ позволенія сказать, и свѣчу заставляетъ держать. Доведись мнѣ, я бы этакого человѣка, какъ Владимиръ Павловичъ, подъ стеклянный колпакъ поставила бы, пылинки бы съ него обдувала. Солидный господинъ, положительный. состояніе имѣетъ, характера прекраснѣйшаго, изъ себя бельомъ... какого ей еще рожна надо?
   -- Видно, не нравится.
   -- То-то, вотъ, и есть: капризитъ съ жиру. Олова подай. а серебромъ швыряется. Отъ всѣхъ жалости и тонкихъ чувствъ требуетъ, а въ самой пониманія -- ни вотъ настолько...-- По вкусу тебѣ, ты бы и взяла.
   -- Я? Нѣтъ, дѣвушка, не нашъ кусокъ.
   Клавдія чуть улыбнулась печальнымъ лицомъ, на мгновеніе выразившимъ угрюмое превосходство горькаго опыта.
   -- А хвасталась, что всякаго можешь закрутить?
   -- Не той породы,-- сквозь зубы произнесла Луша, шуркая по мѣднымъ периламъ тряпкою своею. Интеллигентный аристократъ. Свой своей ищетъ. Ему любовь нужна какъ сочинители въ романахъ пишутъ и чтобы женщина была такая,-- шелковая, кружевная, образованная, фарфоровая, со словами, да чувствами, какъ ангелъ съ небеси -- взглянетъ, встанетъ, вздохнетъ, скажетъ, сядетъ, ляжетъ,-- все изъ благородной книжки. Этакому если, по холостому положенію, даже на счетъ женщины неотложно приспичитъ, такъ онъ скорѣе къ дѣвкамъ продажнымъ пойдетъ, чѣмъ попуститъ себя баловаться съ нашей сестрой, необразованною дѣвушкой изъ простыхъ...
   -- Высоко цѣнитъ, значить, себя,-- вздохнула Клавдія.-- Ну, и баринъ большой. Этакимъ неловко: скандала боятся...
   -- Нѣтъ, не то,-- повернулась къ ней Луша.-- А тамъ, у дѣвокъ-то, ему просто: заплатилъ -- и правъ, кончено. Какъ въ магазинѣ. А съ нами, все же, хоть въ плохенькую, хоть на минутку, въ любовишку надо сыграть,-- въ маску пріодѣть звѣря своего, а то -- на обѣ стороны стыдно... Выходитъ: душа комедіи не терпитъ. Унизительно ему мужскимъ-то чувствомъ кривить...
   -- Это ты довольно справедливо,-- одобрила Клавдія. Довольно правильно тобою обдумано.
   -- Надѣюсь. Я ихъ по цѣлымъ днямъ въ умѣ своемъ къ себѣ примѣряю, мужчинъ-то. Намъ пшеничника не съ руки. Надо такого искать, которому пшеничный хлѣбъ надоѣлъ.-- чтобы на оржаной каравай его тянуло...
   -- Имѣешь въ виду?
   -- Было бы болото, а черти будутъ.
   -- Ну, твое дѣло. Смотри, не прошибись!
   -- Прошибусь -- въ хористки уйду. Эка важность? Константину Владимировичу либо, того лучше, господину Альбатросову поклонюсь, чтобы въ оперетку велѣлъ меня принять. Ему одно слово антрепренерамъ сказать,-- завтра же въ пажахъ буду. Сегодня -- хористка, черезъ мѣсяцъ выходная, черезъ полгода -- примадонна... Такъ-то, другъ. Будетъ Лушка Прекрасною Еленою по сценѣ ходить,-- присылай за контрамаркою, полюбуйся на старую подружку... Намедни въ "Новостяхъ Дня", помнишь, читали про Вяльцеву госпожу, что побѣдила весь веселящійся Петербургъ и даже со включеніемъ бомонда? Не лучше насъ съ тобой была, также лѣстницы-то вытирала...
   -- Помню,-- нерѣшительно возразила грустно-скептическая Клавдія. Такъ у нея, поди, голосъ, талантъ...
   Но Луша гордо выпрямилась, окинула себя въ зеркалѣ надъ лѣстницею самодовольнымъ взглядомъ и, крѣпкимъ побѣдоноснымъ движеніемъ, ударила себя обѣими ладонями по мощной груди своей.
   -- Талантъ, талантъ... А это что? Не талантъ?

* * *

   Когда Константинъ Владимировичъ -- позднимъ утромъ, сперва окликнутый кѣмъ-то, потомъ не особенно нѣжно потрясенный за плечо,-- поднялъ съ подушки голову, первымъ предметомъ, который представился его глазамъ, оказался Реньякъ, стоящій у его кровати.
   -- Съ добрымъ утромъ,-- насмѣшливо сказалъ онъ.--
   -- Владимиръ Павловичъ! ты-ли, душа?! Откуда ты взялся?
   -- Прямо изъ дома. Только сейчасъ вышелъ.
   -- Гмъ... А мы, братъ, вчера куликнули, здорово куликнули. Графъ Оберталь угощалъ, чортъ побери нѣмца,-- впрочемъ, онъ не нѣмецъ,-- умѣетъ жить... Будь другъ, Володя, брось папироску... вонъ тамъ онѣ на письменномъ столѣ, въ стаканѣ... Спасибо!
   -- Ты знаешь, который часъ? Половина двѣнадцатаго.
   -- Ого! Дѣло къ завтраку. Распорядись, пожалуйста, пока я буду наводить на себя красоту. Или, можетъ быть, закусимъ гдѣ-нибудь въ кабачарѣ?
   -- Въ Славянскомъ базарѣ недурные завтраки,-- язвительно замѣтилъ Реньякъ, съ любопытствомъ созерцая безмятежныя черты пріятеля.
   -- Хороши,-- согласился Константинъ Владимирович.-- Если хочешь, туда и махнемъ... Однако,-- поразился онъ,-- позволь: какъ же я вчера домой добрался? Хоть убей, не знаю! Кто меня довезъ?
   -- Тамъ, въ мастерской, спитъ литераторъ Сагайдачный и еще какой-то яровскій гражданинъ... судя по сизому носу, изъ потомственныхъ почетныхъ...
   -- Кто бы такой? Чортъ знаетъ!-- послѣ этого коньяка mousseux никогда ничего не помнишь...
   -- Въ томъ числѣ -- и честнаго слова,-- рѣзко сказалъ Реньякъ.-- Хорошъ ты, очень хорошъ... Можно тебѣ вѣрить!
   Ратомскій широко открылъ глаза.
   -- Что такое? Какое честное слово?
   -- То такое, что вчера ты обѣщалъ мнѣ непремѣнно быть сегодня утромъ у Анны Васильевны, и она давнымъ-давно ждетъ тебя.
   -- Ай-ай-ай-ай!-- заголосилъ Константинъ Владимировичъ. Онъ выскочилъ изъ постели и забѣгалъ по комнатѣ босыми ногами, ероша волосы въ самомъ искреннемъ отчаяніи.
   -- Ахъ, я скотина гнусная! свинья безпамятная!
   -- Сильно, но... не несправедливо,-- возразилъ Реньякъ.
   -- Семенъ!... дьяволъ!... Семенъ! платье! умываться! кофе!... живо! Семенъ!
   -- Смотри!-- крикнулъ онъ на слугу, грозя ему намыленнымъ кулакомъ и дѣлая страшные глаза съ лица, покрытаго бѣлою пѣною,-- чтобы черезъ четверть часа я былъ уже на извозчикѣ... Коли задержишь -- убью!
   -- Да, не суетись ты!-- прикрикнулъ Реньякъ,-- просто на нервы дѣйствуешь.
   -- Какъ же не суетиться, голубчикъ? Вѣдь она ждетъ.
   -- Э!-- возразилъ Реньякъ съ горькою ноткою въ голосѣ,-- она тебя такъ-то, изо дня въ день, третій годъ ждетъ, лишнимъ получасомъ ее не удивишь,-- ученая.
   Ратомскій кончилъ свои омовенія.
   -- Вотъ ты упрекаешь меня,-- сказалъ онъ, глядя на Реньяка изъ подъ мохнатаго пестраго полотенца,-- будто я не умѣю серьезно думать и все забываю. А я, братъ, до сихъ поръ полонъ нашимъ вчерашнимъ разговоромъ... очень ты на меня подѣйствовалъ... честное слово.
   -- Оно и замѣтно: забылъ объ Аннѣ Васильевнѣ и зовешь завтракать въ Славянскій Базаръ.
   -- Ну, это я со сна. А то, ей-Богу... Нѣтъ, ты меня вчера однимъ словомъ произилъ, какъ говоритъ Сагайдачный.
   -- Именно?
   -- А вотъ -- что общество еще кое-какъ бережетъ отъ нравственныхъ потрясеній законныхъ женъ, а любовницы не въ счетъ.
   -- Разумѣется, не въ счетъ. "Законы осуждаютъ предметъ любви твоей",-- ну, и куси, куси ее!
   -- Ты издѣваешься... а кто виноватъ, что я не женился на Аннѣ? кто отговаривалъ? Шестьсотъ разъ я собирался -- и всегда ты поперекъ дороги стоялъ.
   -- И ставлю это себѣ въ заслугу. Какой ты для нея мужъ? Ей тридцать шесть лѣтъ, тебѣ тридцать съ хвостикомъ. Ты здоровъ -- она больная. Ты, хоть и лѣнтяй, все же рабочій человѣкъ, плебей,-- она избалованная барыня. У тебя впереди -- цѣлая жизнь: искусство, слава, десятки разъ любовь. У нея -- ничего: крошечный остатокъ жизни, за который она цѣпляется, какъ утопающая за соломинку. Даже я, чужой человѣкъ, вижу ее въ совсѣмъ дикихъ экстазахъ, а воображаю, чего насмотрѣлся ты.
   Ратомскій согласно кивнулъ головою.
   -- Замужемъ она была несчастна, то есть не любила мужа и была добродѣтельна. "Другому отдана и вѣкъ ему вѣрна".
   -- "А мужъ ея былъ негодяй суровый",-- продекламировалъ Ратомскій.-- "Узналъ я поздно... бѣдная Инеса!".
   -- Теперь она вдова, свободна... но больная, почти умирающая. Надо же было чорту послать навстрѣчу ей тебя -- чуть не за полчаса до смерти!
   -- Натура свое возьметъ,-- важно сказалъ Ратомскій.-- Такая женщина не могла сойти съ земли, не испытавъ настоящей страстной любви. Если бы она не встрѣтила меня, то полюбила бы другого... и также волновалась бы, также страдала! Страданіе любви -- ея стихія.
   -- Да... Но другой-то могъ подобраться болѣе подходящій. Вѣдь ты, другъ мой, Костенька, только на видъ калабріецъ пылкій, а внутри у тебя ледокъ,-- знаешь, вродѣ сказочныхъ китайскихъ пирожковъ: тѣсто съ пыла, съ жара, а начинка -- мороженое...
   -- Странное расположеніе у тебя сегодня: говорить непріятности,-- проворчалъ Ратомскій.
   -- Повѣрь: правда. Вспыхиваешь ярко, какъ солома; но -- пуфъ! пуфъ!-- и огня нѣтъ!-- пресыщеніе, неискренность, скука, насильственные восторги, театральщина и мотыльковая похоть летѣть къ новому цвѣтку...
   -- Но-но! The rest is silence.
   -- Я, голубчикъ, памятливъ. Ты исправнѣйшимъ образомъ надувалъ Анну Васильевну уже въ первые мѣсяцы вашего романа. Теперь же -- сознайся!-- любая яровская пѣвичка, какая-нибудь Наталья Николаевна, Рая, Алина, рыжая Аглая, любая смазливая горничная, вродѣ mademoiselle Луши или Марьи Григорьевны, дразнятъ твое воображеніе гораздо больше, чѣмъ Анна Васильевна.
   -- Замолчи, Мефистофель!-- засмѣялся Ратомскій.-- Кстати -- напомнилъ, чортъ возьми! Надо бы Лушку эту написать. Хорошая линія. Этакая, знаешь, рубенсова фигура... Волна, а не тѣло, что ты уставился?
   -- Нахожу, что для спокойствія Анны Васильевны и для добрыхъ между вами отношеній вотъ именно только этого не доставало -- чтобы ты сталъ Лушку писать.
   -- Ну, ну!-- сконфузился Ратомскій,-- развѣ я къ ней съ дурнымъ чѣмъ? Исключительно въ интересахъ свободныхъ художествъ.
   -- Станетъ ревнивая женщина разбирать твои художества!
   Но у Ратомскаго уже заигралъ по мозгамъ художественный образъ. Онъ мечтательно глядѣлъ въ пространство и говорилъ, дѣлая рукою движенія, будто держалъ въ ней кисть:
   -- Этакую -- простоволосую -- бѣлотѣлую -- наглую -- да верхомъ бы на метлу, да въ синее небо, подъ полуночныя изумрудныя звѣзды... А внизу -- село снѣжное... мертвымъ сномъ спить, въ зеленой лунѣ застылое... и только изъ одной трубы валить зловѣщій дымъ столбомъ: вѣдьма вылетѣла... А? Право, не дурно? Ей Богу, напишу.
   Реньякъ угрюмо смотрѣлъ на него.
   -- Страшный ты человѣкъ, Константинъ Владимировичъ!-- вздохнулъ онъ. Это Ратомскому понравилось и польстило. Онъ пріосанился.
   -- Будто? Находишь?
   -- Центры задерживающіе въ тебѣ совсѣмъ не работаютъ,-- вотъ чѣмъ ты страшенъ,-- безжалостно оборвалъ его Реньякъ.-- Этакое же несчастіе, что природа всунула, въ тебя талантъ. Мечетъ онъ тебя, какъ бѣсъ, отъ образа къ образу, отъ призрака къ призраку -- скачешь воображеніемъ и даже не замѣчаешь, что на воображеніи твоемъ надѣты сапожищи съ гвоздищами и прыгаетъ оно не по землѣ, не по паркету, но по живому женскому сердцу... Анну Васильевну многіе считаютъ капризницей и привередницей. А по моему, разъ она тебя къ искусству твоему не ревнуетъ, то уже одно это доказываетъ, какая она, въ существѣ, покладистая женщина и кроткій, невзыскательный человѣкъ.... Согласись, что -- еслибы я сейчасъ не стоялъ надъ твоею душою -- ты опять преспокойно позабылъ бы, что она тебя ждетъ, и сталъ бы къ мольберту мазать эту вѣдьму, которою тебѣ вдругъ въ голову стукнуло?
   -- Сталъ бы,-- смѣясь, сознался художникъ.-- Ужасно хочется... Ну, да ничего... ярко блеснуло... авось, не забуду? Что дѣлать, Владимиръ Павловичъ? Натура: на Страшный судъ приду,-- вѣроятно, прежде всего, у Саваоѳа пятно сѣдой бороды замѣчу...
   Реньякъ хмуро продолжалъ:
   -- А она -- не въ тебя. Не изъ дѣлящихся. Однолюбка и разгорѣлась на позднее счастье: грѣхъ, такъ грѣхъ. Замѣть: вѣдь для нея романъ внѣбрачный -- не то, что для насъ, libres penseurs'овъ. Въ ней институтское воспитаніе гвоздемъ вбито. Она очень религіозна и серьезно считаетъ, что живетъ съ тобою "въ грѣхѣ" и должна быть за это наказана... И все-таки любитъ, не боится ни чертей, ни ада: день, да мой! Любовь понимаетъ съ тою возвышенною чувственностью, для которой съ милымъ рай и въ шалашѣ. Репутацію, родню, здоровье -- все отбросила, зачеркнула. Смерть на носу? эка важность! сгорѣла отъ страсти въ объятіяхъ любимаго человѣка,-- туда и дорога! блаженство, а не смерть!... И такой-то женщинѣ -- въ мужья -- тебя?...-- Не смѣши!
   -- Ты, Владимиръ Павловичъ, становишься поэтомъ: замѣчаешь это?
   -- Да-съ, почтеннѣйшій Константинъ Владимировичъ!-- продолжалъ Реньякъ.-- Разбивая ваши матримоніальныя затѣи, я оберегалъ вовсе не вашу драгоцѣнную особу. Мнѣ было жаль Анны Васильевны.
   -- Я это очень хорошо знаю,-- спокойно сказалъ вдругъ Ратомскій.
   -- Да?
   -- Совершенно. Ты всегда не меня, но Анну жалѣешь. Еслибы Анна умерла, ты мнѣ самый большой врагъ будешь.
   -- Не думалъ объ этомъ,-- медленно возразилъ Реньякъ, нѣсколько озадаченный тѣмъ, что художникъ такъ вдругъ, съ налету, заглянулъ къ нему въ душу.-- Не знаю. Спорить не могу.
   -- Ужъ повѣрь.
   -- Какъ спокойно ты разсуждаешь о подобной возможности!
   -- О какой? что ты будешь мнѣ врагъ?
   -- Нѣтъ, о смерти Анны Васильевны.
   -- Я не вѣрю въ нее, потому и спокоенъ.
   -- Счастливое существо! Я, когда мой сеттеръ прихворнетъ, цѣлыми днями хожу самъ не свой, а тутъ -- умираетъ женщина, которую ты любилъ...
   -- И люблю,-- рѣзко перебилъ художникъ.
   Реньякъ сердито покраснѣлъ.
   -- А -- любишь, такъ береги! Жестокость ты легкомысленнѣйшая! Нельзя такъ.
   Ратомскій завязывалъ галстухъ и говорилъ:
   -- Анна не умретъ. Она любитъ меня. Я люблю ее. Ола не умретъ.
   -- Впервые слышу, чтобы любовь страховала отъ смерти.
   Константинъ Владимировичь отступилъ отъ зеркала, испытуя взглядомъ шикарно завязанный бантъ, и продолжалъ:
   -- Было бы слишкомъ несправедливо -- мнѣ потерять ее. Нельзя. Я не позволю. Я не хочу.
   -- Да, такъ вотъ природа и спросила тебя.
   Но Ратомскій твердилъ, почти напѣвалъ, созерцая себя въ зеркалѣ:
   -- Анна не умретъ. Не дамъ Анну. Моя.
   Реньякъ пожалъ плечами.
   -- Юродствуешь и, извини меня, довольно глупо.
   -- Пускай, а -- моя. Не дамъ.
   -- Перестань кривляться.
   Но Ратомскій обратилъ къ нему совершенно серьезное, искреннее лицо.
   -- Я не понимаю смерти. Я не могу -- не воображаю, какъ это можно: умереть? Около меня никогда никто не умиралъ. Я, ты, она -- всѣ мои близкіе -- представляются мнѣ безсмертными.
   -- Что же ты покойниковъ никогда не видалъ, что ли? Гробовъ на улицѣ не встрѣчалъ?
   -- Они мнѣ кажутся ящиками, въ которыхъ вывозятъ за городъ мясо какой-то чужой двуногой породы. Ужъ что это за человѣкъ, когда померъ!
   -- Тебѣ бы въ древности родиться. Тогда боги дѣлали своихъ возлюбленныхъ безсмертными.
   Ратомскій одобрительно кивнулъ головою.
   -- И теперь тоже самое. Какъ можетъ умереть Анна? Я ее написалъ.
   Реньякъ смотрѣлъ на него съ сожалительною улыбкою, какъ на красующагося ребенка.
   -- И Рафаэлева Форнарина умерла, братъ... И самъ Рафаэль тоже.
   -- А, можетъ быть, у него было таланта мало?
   -- У Рафаэля?-- озадачился Реньякъ.
   -- У него самаго.
   -- Ну, мой другъ, это -- хоть бы Иво Фалькенштейну!
   -- Эка чѣмъ удивилъ! А ты думалъ: Ибо впервые на свѣтъ родился? Шестьсотъ тысячъ лѣтъ все одно и тоже... Но продолжай ругать меня. Я это -- отъ тебя -- люблю. Омый меня банею пакибытія! У тебя есть какая-то способность -- вдругъ -- ни съ того, ни съ сего душу мнѣ вымыть... Ты, да вотъ еще кузина Алевтина Андреевна...
   -- Это -- пріѣзжая провиндіалка? Познакомился у Чернь-Озеровой. Хорошая женщина?
   -- Кристалъ!... Вотъ бы тебѣ жену такую.
   -- Спасибо. Ни другихъ не сватаю, ни самъ не женюсь.
   -- За то чужія свадьбы разбиваешь.
   -- Ты опять о томъ же?... Костя, Костя! Анна Васильевна и теперь полусумасшедшая отъ ревности, а -- имѣй-ка она на тебя права супружеской собственности.... вы не разошлись бы безъ преступленія! Я ее люблю: она хорошая женщина. Жить ей,-- хотя ты ее и написалъ, но Остроумову я больше вѣрю, чѣмъ тебѣ,-- остается недолго. На твоемъ мѣстѣ, я былъ бы великодушенъ -- позволилъ ей умереть спокойно, въ миражѣ твоей любви. Тѣмъ болѣе, что это и не трудно: глаза любящихъ женщинъ -- настоящія увеличительныя стекла на нѣжность и ласку. Два -- три теплыхъ слова, и отпущена вина цѣлой недѣли.
   -- Ты недурно знаешь женщинъ, Володя,-- небрежно замѣтилъ Ратомскій,-- откуда? кажется, онѣ не по твоей части.
   -- То есть, ты хочешь сказать: не по моей фигурѣ?
   -- Вовсе нѣтъ, но ты всегда сторонишься отъ нихъ, такой безстрастный, точно монахъ.
   -- Потому-то, вѣроятно, я и знаю ихъ; у страсти -- глаза слѣпые, у меня -- зрячіе. А что я сторонюсь женщинъ, то -- вотъ тебѣ афоризмъ: женщины и горы суть предметы, прелесть коихъ постигается лучше, когда разсматриваешь ихъ издали. Запиши: достойно Козьмы Пруткова... Ага, ты готовъ, наконецъ... Ѣдемъ.
   Въ мастерской -- между задернутыми коричневымъ коленкоромъ картинами на мольбертахъ -- покоились, подъ шубами, мертвымъ сномъ два распростертыя на кушеткахъ тѣла.
   -- Покойся, милый прахъ, до радостнаго утра!
   Ратомскій благословилъ траги-комическимъ жестомъ сѣрое лицо, запавшіе глаза и раскрытый ротъ Сагайдачнаго. Но другой гость повергъ его въ глубочайшее недоумѣніе.
   -- Рыжій... бородатый... шишка на лысинѣ... что за чортъ? откуда? хоть убей, не знаю, гдѣ я подобралъ эту рожу... Пасквильная физіономія... пожалуй, еще сыщикъ какой-нибудь -- а? Реньякъ, какъ ты думаешь?
   -- Ѣдемъ! ѣдемъ!-- торопилъ Реньякъ, не отвѣчая. Ратомскій начиналъ его раздражатъ,.

------

   Санки полетѣли навстрѣчу рѣзкому, морозному вѣтру.
   -- Какъ же ты думаешь устроиться съ своимъ долгомъ Аннѣ Васильевнѣ?-- спросилъ Реньякъ по-французски, чтобы не понялъ Кузьма.
   -- Буду кланяться въ ноги: "потерпи на мнѣ"! Вчера занялъ было у Бабурова, чортъ дернулъ подойти къ Соколовскому столу. Пошли на угадку -- въ четь и нечетъ, десять минуть не прошло, какъ я остался при единомъ четвертномъ билетѣ.
   -- "Потерпи на мнѣ"! Глупости говоришь. Разумѣется, она не потянетъ тебя къ мировому и не запишетъ на черную доску въ своей передней. Не въ томъ дѣло. Надо, чтобы эти деньги не стали между вами. Ты знаешь, какая она мнительная.
   -- Правда, но... на нѣтъ и суда нѣтъ,.
   -- Ты будешь просить прощенія, нѣжничать,-- она расчувствуется, простить тебя... чувствительное табло!... А потомъ -- долженъ же пойти у васъ разговоръ о долгѣ: она сейчасъ безъ гроша.
   -- Скверно!
   -- Что ты ей скажешь? "Ахъ, извини, Нини: перебейся какъ-нибудь еще недѣльку,-- я тебя надулъ: проигралъ и пропилъ твои деньги".
   -- Ты берешь, чортъ знаетъ, какой тонъ!-- вспылилъ Ратомскій,-- можно, кажется, пріискать другія выраженія!... И незачѣмъ разговаривать объ этомъ: мое дѣло.
   -- Безъ сомнѣнія. Я только хотѣлъ замѣтить, что если ты -- ex abrupto -- заговоришь объ отсрочкѣ долга, то Анна Васильевна, по подозрительности своей, непремѣнно подумаетъ, что ты только затѣмъ и пріѣхалъ.
   -- Мое дѣло. Реньякъ, мое. Перемѣнимъ разговоръ.
   -- Какъ хочешь,-- равнодушно сказалъ Владимиръ Павловичъ,-- я потому началъ его, что хотѣлъ предложить тебѣ взаймы...
   Ратомскій даже отодвинулся отъ него: такъ удивился.
   -- Ты? взаймы? Владимиръ Павловичъ, тебя ли я слышу?
   -- Нѣтъ. Кто-то загримировался мною... "чужой дядя"!-- послѣдовалъ довольно рѣзкій отвѣтъ.
   -- Но, вѣдь. я знаю твои правила: никогда не занимать и никому не давать взаймы.
   -- Гм... теперь ужъ я тебѣ скажу: мое дѣло. Желаешь получить или нѣтъ?
   -- Да, конечно, чрезвычайно тебѣ благодаренъ. Однако...
   -- Что?
   -- На какихъ же условіяхъ?
   -- Развѣ я дисконтеръ, чтобы давать взаймы на условіяхъ? Будутъ деньги,-- отдашь.
   -- Спасибо, Володя, это по-товарищески.
   Ратомскій хотѣлъ подать Реньяку руку, но у того руки были засунуты рукавъ въ рукавъ.
   -- Я безъ перчатокъ,-- возразилъ онъ.-- Должно быть, забылъ у тебя. Холодно. Боюсь обморозиться. Вотъ -- заѣдемъ въ волжско-камскій банкъ,-- тамъ... въ теплѣ...
   Что-то въ ровномъ тонѣ Реньяка не понравилось Paтомскому, и онъ на мгновенію задумался: брать ли деньги? Но...
   -- Ты снимешь съ меня тяжелую обузу,-- вздохнулъ онъ.-- Шестьсотъ пудовъ съ плечъ долой! Спасибо тебѣ.
   -- Не за что.
   -- Но, признаюсь, я никакъ не ожидалъ такой любезности съ твоей стороны. Конечно, мы пріятели... но я не смѣлъ и думать, что ты настолько расположенъ ко мнѣ...
   -- А я и сейчасъ не смѣю,-- возразилъ Реньякъ съ напускною дурашливою грубостью. Фраза опять не понравилась Ратомскому, потому что не шла къ всегда деликатному и мягкому Реньяку и звучала двусмысленно.
   Такъ доѣхали они до банка.
   -- Какъ же ты говорилъ, что забылъ перчатки?-- воскликнулъ Ратомскій, когда швейцаръ снялъ съ Владимира Павловича пальто.
   -- Перчатки! Ахъ, въ самомъ дѣлѣ... А руки зябли, точно ихъ не было... Я становлюсь ужасно малокровнымъ...
   И эта забывчивость нехорошо отозвалась въ сердцѣ Ратомскаго. Молча прошелъ онъ за Владимиромъ Павловичемъ къ "выдачѣ по чекамъ" и, получивъ деньги, поблагодарилъ пріятеля безмолвнымъ поклономъ, но руки ему уже не протянулъ.
   Реньякъ довезъ Ратомскаго до самой квартиры Чернь-Озеровой. Высаживая Константина Владимировича у подъѣзда, онъ сказалъ сквозь зубы и, съ особымъ прилежаніемъ изучая узоръ креста на ближайшей колокольнѣ:
   -- Прости,-- это, конечно, лишнее,-- но я долженъ тебя предупредите: я одолжилъ тебѣ эти пятьсотъ, чтобы ты расплатился именно съ Анною Васильевною. Если бы ты вздумалъ дать имъ другое назначеніе, мнѣ, м-м-м... будетъ непріятно, а тебѣ... м-м-м... неловко.
   -- Владимиръ Павловичъ! этого ты могъ бы не то воритъ,!
   -- И ужъ, пожалуйста, Костя -- продолжалъ Реньякъ, съ барственнымъ искусствомъ невниманія пропустивъ мимо ушей возгласъ художника.-- Пожалуйста, Костя, ты съ Анной Васильевной какъ-нибудь... того.
   -- Что -- "того"?-- хмурился Константинъ Владимировичъ, и отводилъ глаза, какъ гимназистъ, которому классный наставникъ читаетъ выговоръ предъ товарищами.
   -- Не по художнически, а по человѣчески. Прощай.
   -- Право, ты меня какимъ-то извергомъ считаешь.
   -- Нѣтъ. Я только на всякій случай. Пошелъ, Кузьма. На Тверскую-Ямскую. Къ княгинѣ Латвиной.

-----

   Анна Васильевна пережила долгій день. Ожиданіе совсѣмъ истомило ее. Она передумала все, что можетъ передумать больная женщина, ежесекундно ожидающая любимаго человѣка, не слыша его звонка часъ... два... четыре часа... шесть... То казалось ей, что все кончено -- Ратомскій разлюбилъ ее совсѣмъ и не придетъ уже никогда болѣе. То -- что его разбили лошади на улицѣ, что онъ поскользнулся на тротуарѣ и вывихнулъ себѣ ногу, что у него въ мастерской пожаръ, что случилось еще какое-нибудь несчастье.
   -- Можетъ быть, Реньякъ не нашелъ его,-- волновалась она.-- Нѣтъ, тогда онъ заѣхалъ бы самъ, далъ бы знать, чтобы я не ждала напрасно. Онъ добрый, любитъ меня, жалѣетъ. Онъ видѣлъ, какъ я изстрадалась.
   Она бродила по комнатѣ, какъ тѣнь, и, проходя мимо зеркалъ, съ тоскою видѣла, что лицо ея желтѣетъ съ минуты на минуту и, подъ глазами, все глубже ложатся темные круги. Доходившись до ломоты и дрожи въ колѣняхъ, она, въ изнеможеніи, прилегла на кушетку.
   -- Силы нѣтъ... устала,-- вслухъ подумала она тихимъ, покорнымъ стономъ. Пріѣдетъ теперь,-- хороша я выйду къ нему!
   Она лежала съ закрытыми глазами, слишкомъ утомленная, чтобы думать,-- въ томъ тяжеломъ безсмысліи, которое охватываетъ человѣка, когда онъ истратить весь занасъ своей нервной силы, и тѣло беретъ подавляющій верхъ надъ ослабѣвшею волею. Она не замѣтила, какъ перешла къ сну -- короткому, но глубокому, безъ видѣній, безъ сознанія жизни, безъ признаковъ ея. Она лежала въ оцѣпенѣніи -- въ истинномъ образѣ смерти, съ страдальческою гримасою на лицѣ, застывшемъ въ неподвижную маску, съ нахмуренными бровями; ни губы, ни грудь не шевелились дыханіемъ. Луша заглянула въ комнату. Неподвижность барыни испугала ее. Ей показалось, что Анна Васильевна умерла. Но, подойдя ближе, она увидала, что на лбу спящей выступили мелкія росинки пота, и на щекахъ, сквозь смуглую желтизну ихъ, пробивается слабый румянедъ.
   Но, когда раздался звонокъ Ратомскаго -- звонокъ, который Анна Васильевна узнала бы изъ тысячи,-- она вскочила съ кушетки, будто не спала вовсе, и даже Луша изумилась внезапной красотѣ ея просвѣтленнаго помолодѣвшаго лица, залитаго яркимъ румянцемъ, изумилась, радостнымъ звѣздамъ, засверкавшимъ въ ея черныхъ глазахъ.
   Константинъ Владимировичъ вошелъ, робкій, смущенный, понурый, съ повѣшенною косматою головою. Готовясь съ утра встрѣтить его горькими, обидными словами, Анна приготовила ихъ много,-- и всѣ позабыла. И когда услыхала его голосъ:
   -- Здравствуй, Нини!
   Съ громкимъ воплемъ, однимъ прыжкомъ перелетѣла она раздѣлявшую ихъ комнату, повисла на его шеѣ, твердя, какъ безумная:
   -- Ты... ты... ты...
   И цѣловала, и плакала, и смѣялась...
   И только, когда прошелъ первый угаръ свиданія, когда, обезсиленная на.сыщенною страстью, полузадушенная объятіями, она безпомощно лежала головою на плечѣ Ратомскаго,-- она. вспомнила, сколько выстрадала по милости этого человѣка за дни, что его не видала, вспомнила всѣ злыя слова и чувства, накипѣвшія въ ея сердцѣ, и сразу озлобилась на него, въ его объятіяхъ. Она оттолкнула Ратомскаго, не кончивъ поцѣлуя, и отошла къ окну, съ гнѣвнымъ, потускнѣвшимъ лицомъ.
   -- Отъ васъ виномъ пахнетъ!-- крикнула она,-- Духами какими-то отвратительными... Гдѣ вы шлялись?
   -- Но, Нини...
   Прелесть гнѣва увлекла Анну Васильевну, не позволяла ей слушать оправданій. Она, вся дрожа, затопала ногами:
   -- Я хочу знать, что ты дѣлалъ, гдѣ ты пропадалъ! Какая новая... гадина... тебя... за... влек...
   Ей не хватало дыханія. По исковерканному гнѣвомъ лицу пошли красныя пятна. Въ стараніяхъ возвратить себѣ голосъ, она дѣлала пальцами безпомощныя движенія въ воздухѣ...
   -- Долго ли ты будешь мучить меня?-- услышалъ, наконецъ, Ратомскій слова, хриплыя и глухія, какъ изъ подъ земли,-- пощади... безсовѣстно... убей, раздави лучше сразу!..
   Она упала на кушетку, потекли горькія, молчаливыя слезы, она плакала, лежа ничкомъ, и слезы текли сквозь пальцы, которыми она закрывала лицо. Порою она поднимала голову, смотрѣла на Ратомскаго мокрыми, полными жалобнаго укора, глазами, качала скорбно головою и разливалась новыми слезами. И, когда онъ хотѣлъ оправдаться, она останавливала его умоляющими словами:
   -- Молчи, молчи... не надо!... Я знаю все, что ты скажешь... что намъ объясняться? Ничего не надо.
   -- Нини, я на колѣняхъ прошу тебя...
   -- Ничего не надо... Я только хочу плакать передъ тобою... чтобы видѣлъ ты... ты... какъ ты меня замучилъ.
   Ратомскій стоялъ, потрясенный, раздавленный, уничтоженный. Онъ пріѣхалъ, готовый на "сцену", и не ждалъ такого оборота дѣла. Каждая слеза Анны падала ему на сердце и мучительно просвѣтляла совѣсть. Она вставала, грозная и безпристрастная, и звала его на суровый самосудъ. И бѣжать отъ безпощаднаго приговора совѣсти было некуда -- кромѣ какъ къ этой же самой любящей женщинѣ, которую онъ такъ жестоко измучилъ и обидѣлъ, и которая рыдаетъ теперь уже не отъ обиды его,-- потому что она ему простила,-- но отъ острой физической боли, накопленной ея сердцемъ, въ долгіе дни этой обиды; рыдаетъ уже непроизвольно -- не душою, но изболѣвшимъ въ двухнедѣльной пыткѣ тѣломъ. Ратомскій тихо сталъ на колѣни у ногъ плачущей Анны, и, молча, прильнулъ губами къ краю ея платья. Онъ чувствовалъ, что никогда не любилъ онъ никого и не полюбитъ больше, чѣмъ ее -- оскорбленную, жалкую, больную,-- и никогда не любилъ ее сильнѣе, чѣмъ въ эту минуту.

-----

   Заѣхавъ къ Зарайской часовъ въ восемь вечера, Реньякъ былъ очень удивленъ, когда Луша объявила ему:
   -- Онѣ уѣхали.
   -- Вотъ тебѣ разъ! какъ? куда? когда?
   -- Часу въ пятомъ. Константинъ Владимировичъ привели карету и увезли ихъ въ Котково.
   -- Значитъ, надолго?
   -- Не могу вамъ доложить. Ничего не сказали. Однако Анна Васильевна взяли съ собою три платья и много бѣлья.
   -- Гм... А здоровье ея какъ?
   -- Ничего... Веселыя поѣхали.
   -- Вчера она была очень не хороша.
   -- Ожили!-- усмѣхнулась горничная.-- Развѣ у насъ долго?
   Карета вкатилась въ Котково въ десять часовъ вечера. Телеграмма, предупреждавшая сторожа мастерской о пріѣздѣ художника, пришла часа три тому назадъ. Сторожъ -- мощный бородатый старикъ, знакомый всѣмъ поклонникамъ Ратомскаго, потому что они неизмѣнно встрѣчали его на каждой картинѣ художника, то Дѣдомъ-Морозомъ, то Лѣснымъ Царемъ, то Давидомъ, созерцающимъ Вирсавію,-- встрѣтилъ пріѣзжихъ за околицею.
   -- Много лѣтъ здравствовать, Кискенкинъ Владимировичъ,-- кланялся онъ, крупно шагая рядомъ съ каретою,-- здоровы будете, сударыня...
   -- Здравствуй, Лимпадистъ. Не холодно у насъ?
   -- Баня, сударь. Каждый день протапливаю. А какъ получилъ давеча штафетъ, зажарилъ во всѣ дымы. Глянь: вонъ какъ у насъ.
   Онъ съ гордостью указалъ на бѣлые столбы дыма, круто поднимавшіеся въ морозное мѣсячное небо изъ трехъ трубъ мастерской. Несмотря на холодъ и вѣтеръ, Лимпадистъ былъ въ лѣтнемъ кафтанишкѣ, наброшенномъ на плечи, поверхъ кумачевой рубахи,-- и хоть бы поежился! Анна Васильевна лежала въ каретѣ, укутанная мѣхами, шубка на шубку, и пледами. У крыльца Ратомскій взялъ ее на руки:
   -- Двери, Лимпадистъ!
   Онъ внесъ Анну, темными сѣнями, въ пристройку, гдѣ жилъ и спалъ, когда наѣзжалъ въ Котково работать. Анна Васильевна смѣялась...
   -- Оставь! Я вовсе не такъ слаба, я сама... тебѣ тяжело, ты надорвешься, глупый!...
   Ратомскому было, дѣйствительно, тяжело, и, когда онъ опустилъ Анну на полъ, сердце его безпорядочно колотилось въ груди, и передъ глазами прыгали пестрыя искры. Но онъ видѣлъ, какъ Анна счастлива и горда, что онъ несъ ее на рукахъ, и самъ былъ веселъ, что сдѣлалъ такъ, и веселъ, что это было трудно.
   Съ тѣхъ поръ, какъ -- тамъ, въ Москвѣ -- Анна, выплакавъ всѣ свои слезы, разсмѣялась, глядя на его убитое лицо, и привлекла къ себѣ его повинную голову, Ратомскій былъ влюбленъ въ нее, какъ мальчикъ. Въ душу художника сошелъ чистый, кроткій свѣтъ, и,-- вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ подъ лучами его, таяла смрадная грязь, накопленная въ барахтаніяхъ праздности и разгула,-- загорались вдохновеніе, жажда труда и творчества. Анна Васильевна знала, что, если Ратомскій въ хорошемъ настроеніи, близость ея всегда дѣйствуетъ на него такимъ образомъ.
   -- Тебя тянетъ къ кисти? правда?-- спросила она, гладя его взметанные волосы, когда замѣтила, что онъ глядитъ на нее особенно наблюдательнымъ, глубокимъ взоромъ, какой появлялся у него только въ припадкахъ "рабочаго стиха".
   -- Я напишу тебя, наконецъ,-- сказалъ художникъ вмѣсто отвѣта.-- Напишу такою красавицею, какъ ты сегодня. Я не знаю, что ты съ собою сдѣлала. Шестьсотъ лѣтъ не видалъ тебя такою. Ты ослѣпительно хороша.
   Она поцѣловала его въ лобъ.
   -- Не мучь меня такъ часто, и я буду всегда хороша... еще долго...
   -- Такою я помню тебя только однажды,-- мечтательно продолжалъ Ратомскій.-- Помнишь, когда ты впервые пріѣхала ко мнѣ въ Котково?... Какъ хорошо тогда было!
   Анна Васильевна порозовѣла.
   -- Еще бы я не помнила.
   -- Ахъ, Котково, Котково!-- вздохнулъ Константинъ Владимировичъ.-- Бѣдная моя "Ледяная Царица"! Стоитъ въ мольбертѣ и плѣснѣетъ!
   -- Пора бы тебѣ, Костя, взяться за нее серьезно.
   -- Мало ли за что пора мнѣ взяться, Нини!
   Анна Васильевна задумалась.
   -- Поѣзжай въ Котково,-- сказала она,-- работай.
   -- Оставить тебя? Теперь-то?
   Онъ обнялъ ее.
   -- Что выдумала! Да я съ полдороги вернусь къ тебѣ.
   -- Ты думаешь: я буду ревновать, волноваться? Напрасно. Я буду умница. Ты далъ мнѣ сегодня много счастья. Я опять повѣрила въ тебя. Мнѣ хватитъ этого надолго.
   Ратомскій съ улыбкою цѣловалъ ее въ глаза, приговаривая за каждымъ поцѣлуемъ:
   -- Нѣтъ... нѣтъ... нѣтъ... Я слишкомъ люблю тебя.
   Анна Васильевна и счастлива была, что онъ такъ говоритъ и жертвуетъ для нея любимымъ трудомъ, и жаль было ей, что любовь ихъ становится помѣхою между Ратомскимъ и его картиною. Она -- рѣдкое качество въ любовницѣ!-- въ самомъ дѣлѣ, не ревновала художника къ искусству и не считала искусства пустяками. Она гордилась успѣхами и извѣстностью Ратомскаго, а, въ особенности, мнѣніемъ и его самого, и кружка ихъ общихъ друзей, что, безъ вліянія Анны Васильевны, онъ непремѣнно растратилъ бы свой талантъ по мелочамъ.
   -- Знаешь что?-- сказала она послѣ долгаго раздумья.-- Возьми меня съ собою!
   Ратомскій встрепенулся и глядѣлъ на нее съ радостью и сомнѣніемъ.
   -- Это было бы прекрасно, Нини... но развѣ возможно? Твое здоровье...
   -- Ахъ, что мое здоровье!
   Она капризно тряхнула головою.
   -- Спокойна я,-- вотъ и здорова. А вмѣстѣ съ тобою я буду всегда спокойна. Ты слышалъ: за два часа я ни разу не кашлянула. Да, наконецъ, будто не перевозятъ больныхъ гораздо слабѣе меня? Вѣдь я не въ постели лежу; еще ноги носятъ...
   -- Но ты не выносишь желѣзной дороги...
   -- Возьми карету... какихъ-нибудь четыре часа ѣзды -- пустое... А ужъ какое это будетъ для меня счастье!
   Ратомскій глядѣлъ на нее сіяющими глазами.
   -- Я боюсь за тебя, Нини, но это такъ соблазнительно... Знаешь... Сегодня, когда я ѣхалъ къ тебѣ, мужики везли на дровняхъ подъ бурыми рогожами еще этакій хорошій, синій-синій ледъ...
   Она, веселая, понимала, знала, видѣла и, смѣясь, повторила:
   -- Поѣдемъ, поѣдемъ. Я хочу снова быть съ тобою совсѣмъ вдвоемъ, какъ въ нашъ медовый мѣсяцъ.
   -- И ты увидишь, Нини, какой я буду хорошій и сколько наработаю, когда ты будешь при мнѣ.
   -- Отлично, милый!
   -- Только бы ты не простудилась...
   -- Напротивъ, я увѣрена: мнѣ будетъ даже полезно взять порцію деревенскаго воздуха. Вѣдь здѣсь въ Москвѣ уже сдѣлана весна и, собственно говоря, ужасная мерзость.
   -- Знаешь ли? Пошлемъ за Остроумовымъ и спросимъ его эскулапскаго совѣта.
   Анна Васильевна остановила его отрицательнымъ жестомъ.
   -- Нѣтъ, ужъ если ѣхать, то безъ разрѣшенія. Онъ, навѣрное, не позволитъ, да и я не хочу ѣхать по докторскому рецепту,-- надоѣли они мнѣ! И пользы никакой! Вези меня въ Котково, какъ здоровую, и смотри на меня, какъ на здоровую. Иначе я не хочу. Хоть недѣльку пожить по своей волѣ. Ахъ, Костя, если бы ты зналъ, какая это тоска и досада -- болѣть! И, въ сущности, я еще такъ молода... Зачѣмъ тѣло умираетъ прежде, чѣмъ душа устанетъ жить? Жестоко это.
   Тѣнь кроткой печали легла на ея лицо.
   -- Умереть же, пожалуй, тамъ -- въ Котковъ -- даже больше желала бы, чѣмъ здѣсь... среди этой скучной, надоѣвшей обстановки... среди людей, которые меня дразнятъ и раздражаютъ, среди тревогъ и сомнѣній, которыя меня отравляютъ, дѣлаютъ ненавистницею всѣхъ и всѣмъ ненавистною. Когда ты замѣтишь, что я близка къ смерти,-- не оставляй меня, Костя, дай мнѣ умереть на твоихъ рукахъ, въ мирѣ...
   -- Не говори о смерти: ея не будетъ!-- перебилъ Ратомскій, съ испуганными глазами.
   Анна Васильевна улыбнулась.
   -- Ты, какъ страусъ: предъ послѣднимъ ужасомъ закрываешь глаза и прячешь голову въ песокъ?
   -- Я увѣренъ, что къ тому времени, какъ намъ придетъ очередь умирать, Эдиссонъ изобрѣтетъ средство, чтобы человѣкъ жилъ лѣтъ шестьсотъ, пока самому не надоѣстъ и умереть не захочетъ.
   -- Ребенокъ ты, Костя.
   -- И до шестисотъ лѣтъ ты останешься молода и хороша собою.
   -- Ой, много, ой, слишкомъ много, Костя!
   -- Для моего-то удовольствія, Нини?
   -- Дитя, дитя! гадкое, балованное, капризное дитя! Ну, хорошо, хорошо,-- развѣ ужъ для твоего удовольствія...

-----

   -- Заиндевѣла, заиндевѣла твоя картина, сударь,-- толковалъ Лимпадистъ, стоя у притолки, между тѣмъ, какъ Ратомскій хлопоталъ, усаживая Анну въ глубокія кресла, къ кипящему самовару.-- Загостился въ Москвѣ. Оно точно: городъ веселый, а ты человѣкъ молодой.
   -- За то теперь держись, дѣдъ, какъ заработаемъ. На шестьсотъ лѣтъ пріѣхалъ... Завтра, Нини, я покажу тебѣ "Ледяную Царицу". Ты увидишь, что это очень недурно.
   -- Картина, барыня, за первый сортъ,-- важно поддержалъ Ратомскаго Лимпадистъ.-- Къ передвижной-то пошлешь, Кискенкинъ Владимировичъ?
   -- Въ Питеръ? Хватился, дѣдъ: гдѣ же? Развѣ -- прямо въ Москву. Да и то наврядъ. Выставлю на какой-нибудь осенней... у петербуржцевъ, что-ли... либо у историковъ...
   -- Жалости достойно!-- съ искреннимъ огорченіемъ вздохнулъ старикъ.-- Большой убытокъ берешь. Экую махину взбодрилъ... что краски одной пошло. Опять же и почетъ...
   -- Э, дѣдъ, наше не ушло.
   -- Скорѣе-то лучше. Павла Михайловича видалъ въ Москвѣ? уговорились?
   -- Онъ за границею. Да онъ купитъ!
   -- Еще бы не купилъ?-- воскликнулъ Лимпадистъ даже съ негодованіемъ. Картина -- алмазъ. Вѣрно говорю, сударыня,-- обратился онъ къ Аннѣ Васильевнѣ, замѣливъ ея улыбки.-- Васнецову крышка и Рѣпину труба!
   -- Да онъ у тебя совсѣмъ образованный!-- расхохоталась Анна, когда Лимпадистъ вышелъ. Ее смѣшили и авторитетный тонъ старика, и товарищеская серьезность, съ какою отвѣчалъ ему художникъ.
   -- И, если бы ты знала, какъ понимаетъ живопись,-- возразилъ Ратомскій.-- За шестьсотъ критиковъ. Какъ-то разъ ко мнѣ заѣхали Левитанъ и Переплетчиковъ,-- знаешь, пейзажисты? Такъ Лимпадистъ морилъ ихъ со смѣха до третьихъ пѣтуховъ.
   Анна Васильевна съ удовольствіемъ оглядывала бревенчатыя стѣны и досчатыя перегородки жилья.
   -- Славно здѣсь!-- сказала она,-- и все, какъ было. Даже ширинка, что я вышила тебѣ тогда, осталась на мѣстѣ, какъ я сама ее повѣсила... Славно... И тишь какая...
   Лимпадистъ опять ввалился въ дверь, внося за собою клубы морознаго пара.
   -- Съ ума ты сошелъ?-- прикрикнулъ Ратомскій,-- шестьсотъ градусовъ холода принесъ! ты мнѣ барыню простудишь!
   -- Небось!
   Лимпадистъ торжественно поставилъ передъ Анною Васильевною полотно на подрамкѣ.
   -- Вотъ оно, какъ мы пишемъ!-- сказалъ онъ, гордо щелкнувъ пальцемъ по фону. Ась?
   Анна Васильевна увидала размашистый, набросанный спѣшными грубыми мазками этюдъ своего портрета.
   -- Живая у насъ барыня-то? а?-- продолжалъ старикъ, наслаждаясь радостнымъ удивленіемъ Чернь-Озеровой.-- Пущай тутъ стоитъ, васъ потѣшаетъ. Не портретъ -- зеркало.
   -- Когда ты сдѣлалъ это, Костя?-- воскликнула Анна.
   -- Три мѣсяца назадъ.
   -- И ни слова мнѣ? Это зло!
   -- Я думалъ, что не удалось: вѣдь на память писано, и между дѣломъ, на спѣхъ,-- замѣчаешь, какая мазня? Но теперь, когда оригиналъ на лицо, вижу, что не дурно.
   -- Недурно? это лучше всего, что ты писалъ съ меня
   Она оперлась головою на руку и долго смотрѣла на портретъ.
   -- Значитъ, ты думаешь иногда обо мнѣ, когда одинъ?-- сказала она, протягивая Ратомскому другую руку и гибкимъ жестомъ привлекая его къ себѣ.-- Какъ это хорошо! Твой портретъ такъ приласкалъ, обогрѣлъ меня -- больше даже, чѣмъ ты самъ... Ты думаешь обо мнѣ!... Спасибо, Костя!... Только -- какою же нервною и печальною ты меня запомнилъ!
   Она вздохнула.
   -- И, все-таки, на портретѣ я выгляжу здоровѣе, чѣмъ живая.
   -- Не думай объ этомъ, Нини. Не волнуйся.
   -- Я не волнуюсь. Мнѣ хорошо сейчасъ. Тепло, деревомъ пахнетъ, сверчокъ кричитъ... ты здѣсь... на полъ падаютъ такія славныя лунныя пятна... а окно -- синее, синее, и снѣгъ блеститъ... Вѣкъ бы тутъ осталась!
   -- У тебя глаза уже спятъ, Нини!
   -- Да, я устала. Неси меня спать.
   Ратомскій поднялъ ее на руки и понесъ, наслаждаясь близостью ея горячаго надушеннаго лица. Онъ хотѣлъ поцѣловать ее въ губы, но Анна, смѣясь, уклонилась.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, такъ не надо,-- у меня больное дыханіе.
   -- Что за глупости, Нини!
   Когда художникъ посадилъ ее на кровать, Анна серьезно заглянула ему въ глаза.
   -- Ты никого не вводилъ въ эту комнату, кромѣ меня?
   И -- не успѣлъ Ратомскій отвѣтить -- она продолжала:
   -- То-то, смотри!... Пусть останется у насъ хоть одинъ уголокъ чистый, гдѣ ты только мой... мой... мой!...
   

XXIV.

   Владимиръ Павловичъ Реньякъ былъ весьма не въ своей тарелкѣ. Внезапный отъѣздъ Ратомскаго и Зарайской смутилъ его не только опасеніями за здоровье Анны Васильевны, но пришелся еще некстати и потому, что таинственное приглашеніе къ княгинѣ Латвиной неожиданно оказалось тѣсно связаннымъ съ судьбою остоженскихъ друзей его, и онъ поспѣшилъ было къ нимъ, чтобы -- не разсказать (на это онъ права не имѣлъ, такъ какъ слово далъ), но личнымъ и свѣжимъ впечатлѣніемъ кое-что провѣрить и, можетъ быть, повывѣдать. Княгиня Настя очень ошеломила его.
   -- Слушайте, Владимиръ Павловичъ,-- сказала она ему, послѣ короткаго и быстраго завтрака, переводя его изъ столовой въ дѣловой свой кабинетъ.-- Вы человѣкъ занятой, я женщина занятая. Не будемъ тратить времени на предисловія и обиняки. Я просила васъ къ себѣ для очень серьезнаго разговора. Дѣло семейное, и мнѣ нуженъ семейный совѣтъ, а семьи-то у меня, сироты, глядь, и нѣту. Приходится съ нуждою своей къ хорошимъ людямъ итти, друзьямъ кланяться.
   -- Я очень тронутъ вашимъ довѣріемъ, княгиня...
   -- Бросьте "княгиню", пожалуйста. Терпѣть не могу. Столько же идетъ ко мнѣ, какъ -- еслибы васъ или супруга моего, князя Латвина, "вашимъ степенствомъ" звали. Такъ, согласны вы, чтобы я въ васъ друга видѣла? позволяете говорить съ вами по-дружески?
   -- Мнѣ остается только благодарить.
   -- Что благодарить! Вы совѣтъ дайте.
   -- Если смогу. Позвольте выслушать, въ чемъ дѣло.
   -- Сейчасъ. Подождите минутку. Дайте обмозговать и построить.
   Анастасія Романовна даже чуть покраснѣла, съ безпокойною морщинкою между бровей. Реньякъ смотрѣлъ на нее не безъ изумленія.
   -- Впервые вижу,-- подумалъ онъ.-- Она волнуется. И, какъ она старѣетъ, какая грубая становится, когда волнуется!
   -- Вотъ,-- вздохнула Латвина, съ облегченіемъ прогоняя морщинку свою.-- Послушайте, Владимиръ Павловичъ,-- какого взгляда вы держитесь на дѣвушку, если она, что я называю, съ несчастьемъ, а, что люди называютъ, съ грѣшкомъ?
   -- Признаюсь вамъ,-- возразилъ удивленный Реньякъ,-- давно о томъ не думалъ... какъ-то не случалось... Во всякомъ случаѣ, полагаю, что въ концѣ девятнадцатаго вѣка...
   -- Нѣтъ, вы не обращайте въ шутку,-- остановила Анастасія Романовна.-- Для меня это очень важно.
   -- Хорошо, Анастасія Романовна. Вы, сегодня, кажется, задались цѣлью удивлять меня? Хорошо. Въ такомъ случаѣ позвольте отвѣтить изъ Евангелія: кто изъ васъ безъ грѣха, тотъ первый брось въ нее камень...
   -- Камней не бросаете?
   -- Нѣтъ, не бросаю.
   -- Ну, а ее-то -- куда? Съ нею-то -- какъ? Дальше -- что?
   -- Ее?-- озадачился Реньякъ,-- гмъ... да что же ее? Пускай идетъ себѣ въ домъ свой и живетъ... какъ хочетъ, такъ и живетъ... Рѣшительно,-- я не думалъ надъ этимъ вопросомъ, Анастасія Романовна!
   -- Вѣдь мало же человѣка по лбу камнемъ не хватить,-- надо ему какъ-нибудь существовать въ дому-то своемъ, куда онъ пойдетъ; надо ему жизнь сложить и устроить...
   -- Анастасія Романовна,-- вѣжливо вмѣшался Репнякъ,-- сколько я могу понять, вы взлелѣяли какую-то филантропическую затѣю и намѣрены заняться поднятіемъ падшихъ? Если да, приношу тысячу извиненій, но буду васъ очень просить: увольте меня отъ участія. Я, какъ почти всѣ молодые люди моего времени, занимался спасеніемъ погибшихъ, но милыхъ созданій, на первомъ и второмъ курсѣ университета, и теперь, послѣ той практики, большой скептикъ по этой части. "Въ домъ мой смѣло и свободно хозяйкой полною войди" осталось у меня далеко позади. Я даже Некрасова-то не люблю за стихи эти. Когда я вижу молодого человѣка, который ищетъ идеаловъ въ -- pardon -- проституткѣ, и она за него цѣпляется, какъ за якорь спасенія своего, мнѣ становится грустно за обоихъ и хочется сказать:-- Друзья мои! не обманывайте другъ друга, не воспитывайте себя красивою ложью на подлѣйшія разочарованія и ненависть, не готовьте изъ себя, одинъ -- нищаго и пьяницу, другая -- самоубійцу.
   Анастасія Романовна слушала его съ любопытствомъ, нѣсколько насмѣшливымъ, и, когда онъ кончилъ, спокойно сказала:
   -- Нѣтъ, вы ошиблись. Никакой филантропической затѣи у меня нѣтъ. Я, просто думаю о томъ, какъ бы мнѣ найти мужа для моей сестры Татьяны Романовны...
   Реньякъ покраснѣлъ и, съ широкими, удивленными и сердитыми, глазами, дернулся въ креслѣ своемъ.
   -- Жестоко такъ подводить людей, Анастасія Романовна,-- сказалъ онъ глуховатымъ голосомъ сдержанной большой досады.-- Позвольте вину невольной неловкости снять съ себя и переложить на васъ. Мое глубокое, искреннее уваженіе къ Татьянѣ Романовнѣ...
   -- Вотъ вы и докажите ваше къ ней уваженіе,-- перебила Латвина:-- помогите мнѣ ее хорошо замужъ выдать... въ самомъ дѣлѣ, помогите-ка? а?
   -- Анастасія Романовна... я совершенно теряюсь... вы свели меня съ рельсовъ...
   Она продолжала:
   -- Вы не думайте, пожалуйста, что я это косвенно вамъ предложеніе дѣлаю и на вашу свободу покушаюсь. Я, другъ мой, Владимиръ Павловичъ, людей разбирать немножко умѣю. Не изъ того тѣста вы баринъ. Въ глубокомъ уваженіи вашемъ къ Танѣ нисколько не сомнѣваюсь, но сватать вамъ ее и въ умѣ не имѣла. Женихъ вы, въ глаза вамъ скажу, лучше котораго во всей Москвѣ не найти, но очень хорошо понимаю, что Таня вамъ не невѣста. Вы, если жениться вздумаете, то будете какой-нибудь этакій весенній ландышъ искать, откуда-нибудь изъ подъ послѣднихъ, не вырубленныхъ липъ "Дворянскаго гнѣзда". Да и не женитесь вы, либо еще долго не женитесь. Вѣдь, я ваши обстоятельства знаю. Вы Зарайскую любите.
   Реньякъ всталъ.
   -- Анастасія Романовна,-- глухо возразилъ онъ,-- это касается меня одного.
   -- Вы Зарайскую любите,-- упрямо и спокойно повторила Анастасія Романовна.-- Сядьте, сядьте. Не бойтесь: интимности не нарушу и въ калошахъ въ душу вашу не пойду. Вы Зарайскую любите и, такъ какъ она занята Константиномъ Владимировичемъ Ратомскимъ...
   -- Анастасія Романовна,-- строго возразилъ Реньякъ,-- вы сразу не исполняете обѣщанія не нарушать интимности.
   Она, не обращая вниманія, продолжала съ твердостью и напоромъ превосходства и увѣренности, что остановить ее можно только грубою невѣжливостью, на которую собесѣдникъ не способенъ:
   --....то, по всей вѣроятности, просидите вы у ногъ ея напрасно и влюбленно, какъ Тургеневъ при Віардо, до гробовой доски, что? какъ ея здоровье?
   -- Очень плохо,-- съ сухостью отвѣчалъ раздосадованный Реньякъ.
   -- Я намедни говорила о ней съ Остроумовымъ,-- возразила Анастасія Романовна,-- По его мнѣнію, еслибы она. не убивала себя безпокойнымъ характеромъ своимъ, такъ могла бы долго еще тянуть: легкія у нея поражены нетакъ ужъ серьезно, могутъ зарубцеваться, а организмъ -- кошачій: изъ четвертаго этажа упадетъ,-- думаете, убилась; анъ, погладьте ласково по спинкѣ,-- вскочила и замурлыкала.
   -- Я не зналъ, что вы такъ интересуетесь Анной Васильевной,-- съ насмѣшливымъ удивленіемъ замѣтилъ Реньякъ.-- Что она сама себя старательнѣйше убиваетъ, это, конечно, внѣ сомнѣнія.
   -- То-есть, вѣрнѣе сказать, убиваетъ ее Константинъ Ратомскій,-- хладнокровно вставила Анастасія Романовна.
   Реньякъ посмотрѣлъ на нее взглядомъ, въ которомъ было ясно написано:
   -- Въ древней Греціи тебя сдѣлали бы богиней неделикатности!
   И продолжалъ:
   -- Но -- если въ характерѣ женщины нѣтъ элементовъ спокойствія, то откуда же его взятъ?
   -- А вы любите -- вотъ и создайте ихъ, эти элементы,-- съ тѣмъ же ровнымъ хладнокровіемъ предложила Латвина.
   Реньякъ пожалъ плечами.
   -- Что я тутъ могу! И какъ?
   -- Очень просто, какъ: женитесь!-- спокойно заключила княгиня Настя.
   Реньякъ смотрѣлъ на нее во всѣ глаза и думалъ:
   -- Еслибы я не видалъ, что за завтракомъ она не пила ничего, кромѣ Vichy, то подумалъ бы, что она пьяна.
   А княгиня Настя говорила:
   -- Я сегодня въ настроеніи доброй свахи. Все свадьбы изобрѣтаю и чужія счастья устраиваю. Женитесь на Зарайской, Владимиръ Павловичъ. Хорошее дѣло сдѣлаете. И собственное счастье найдете, и любимую женщину успокоите, нѣсколько лишнихъ лѣтъ жизни ей подарите...
   Онъ пробормоталъ, смущенный:
   -- Это такъ странно, что я не знаю, зачѣмъ мы продолжаемъ этотъ разговоръ...
   -- Да, вотъ, именно затѣмъ, что хочу, чтобы нѣсколькимъ милымъ и порядочнымъ людямъ, которыхъ я люблю и уважаю, жилось хорошо и пріятно, лучше, чѣмъ сейчасъ.
   Слова свои она произнесла съ большою, глубокою сердечностью. Реньякъ невольно подался на встрѣчу.
   -- Вы сами, Анастасія Романовна, только что упомянули, что Анна Васильевна занята Костею Ратомскимъ...
   -- Костю этого,-- перебила она рѣшительно и твердо,-- непремѣнно надо отъ нея отодвинуть. И какъ можно скорѣе, если вы хотите, чтобы она жива была. Неужели вы не согласны? Это надо слѣпымъ быть...
   -- Я не слѣпъ, Анастасія Романовна, и совершенно съ вами согласенъ,-- угрюмо выговорилъ Реньякъ.-- Но это не только трудно, невозможно.
   -- Э!
   -- Вы не знаете ея, вы не имѣете представленія о томъ, что это за страсть, какъ она его любитъ. Если онъ ее покинетъ, она не переживетъ...
   -- Да, вѣдь, все равно, покинетъ,-- равнодушнымъ приговоромъ изрекла княгиня Настя.-- Не знаю я развѣ, что у нихъ тамъ на Остоженкѣ въ домѣ дѣлается? Слава Богу, у меня есть Марья Григорьевна, у Зарайской тоже свои фрейлины, которымъ всѣ входы и выходы вѣдомы. Смѣю васъ увѣрить, что, хотя вы бываете у Анны Васильевны каждый день, а я съ нею даже незнакома, но интимности ея жизни извѣстны мнѣ гораздо подробнѣе, чѣмъ вамъ. Не смотрите на меня съ такимъ... недоумѣніемъ. Я женщина практическая, дѣловой человѣкъ. Когда я изучаю то, что мнѣ важно и нужно, я къ источникамъ не брезглива.
   -- Зачѣмъ вамъ все это? зачѣмъ?-- удивлялся Реньякъ.
   Она продолжала:
   -- Онъ ее не сегодня, завтра-броситъ. То-есть -- вѣрнѣе сказать: не сегодня, завтра доведетъ ее до того, что она его броситъ.
   -- Этого не можетъ быть!
   -- Можетъ,-- упрямо утвердилась княгиня Настя.-- Это женщина много оскорбленная и жизнелюбивая. Въ ней сейчасъ страхъ смерти есть, но чутья ея нѣтъ. Вотъ она поэтическою чахоткою своею и кокетничаетъ еще передъ добрыми людьми, а пуще передъ самою собою. Не приспичило ей еще, извините за выраженіе. Помирать же ей вовсе не хочется, въ слезахъ, проклятіяхъ и гнѣвѣ будетъ она помирать. Дайте въ ней инстинкту самосохраненія заговорить, дайте ей догадаться и понять, что Костенька, шалопай нашъ милѣйшій, въ могилу ее толкаетъ,-- она, въ мѣсяцъ, два, ненавидѣть его обучится: обиды-то старыя, въ сердцѣ сложенныя, вспыхнутъ и заговорятъ... Какова ни есть, а все же Анимаиды Чернь-Озеровой сестра: не можетъ сердце этакой породы жить вовсе безъ гордости и безъ большой любви къ себѣ. Я чувствую: это у нихъ на ниточкѣ виситъ, до первой женской обиды настоящей, глубокой. А обида будетъ, въ томъ уже повѣрьте.
   -- Въ этомъ-то вполнѣ и охотно вѣрю,-- печально усмѣхнулся Реньякъ.-- Костя живетъ -- какъ его вѣтеръ несетъ. Онъ самъ своихъ поступковъ не понимаетъ и не замѣчаетъ...
   -- И, притомъ, ужасно публиченъ,-- подхватила Анастасія Романовна.-- Ну, хотя бы вчера, напримѣръ, съ Врангель -- какъ онъ себя велъ? Еще ничего нѣтъ, да и будетъ ли, а уже вывѣска... Онъ совсѣмъ не худой человѣкъ, но тщеславнѣйшій юбочникъ въ мірѣ. Если его только въ этой его слабости въ узду одѣть, чудеснѣйшій мужъ будетъ. Но это не Зарайской удастся -- нѣ-ѣ-ѣ-ѣтъ!
   -- Почему не ей?-- съ угрюмымъ сомнѣніемъ возразилъ Владимиръ Павловичъ.
   -- Потому, что тамъ уже испорчено дѣло. Во-первыхъ, она его уже распустила. Распущенную лошадку уже не выдресируетъ тотъ хозяинъ, который позволилъ ей норовъ свой выказывать безнаказанно, не взялся за хлыстъ на первыхъ же порахъ, какъ задурила. Поздно: проиграла Анна Васильевна свою игру. Во-вторыхъ -- если бы и нашла въ себѣ характеръ, за дрессировку-то взяться,-- средствъ у нея нѣтъ для того. Какія у нея обаянія и силы остались? Конечно, красавица, но больная. Тонкому человѣку, идеалисту это не обида, иные даже предпочитаютъ,-- культурнѣе, поэтичнѣе выходитъ,-- вздохнуть, пожалѣть и пострадать есть надъ чѣмъ. Мало-ли охотниковъ носить чахоточныхъ-то на рукахъ и поцѣлуями доказывать имъ, что они вмѣстѣ умереть рады? Но. вообще-то, русскій народъ прегрубо думаетъ, что жена мужа любитъ богатаго, а мужъ жену здоровую. А вѣдь согласитесь, что Костенька нашъ чрезвычайно русскій человѣкъ. Боюсь, что въ душѣ онъ того же мнѣнія. Какая у нея надъ Костею можетъ быть власть? Онъ человѣкъ здоровый, ясный, веселый, жизнерадостный. Вы ее любите, такъ вамъ на ихъ отношенія слѣпо, а я то со стороны вижу: онъ къ ней сейчасъ уже не любовью, но остаткомъ совѣсти прилипъ,-- жалостью и страхомъ, что, какъ ни поверни, а загубленный имъ человѣкъ... вдругъ помретъ по твоей милости? какой грузъ-то на душѣ? Хуже чувашской сухой бѣды!... Стыдъ еще есть, угрызенія въ душѣ ползаютъ. Но, когда любовь въ стыдъ и угрызенія перерождается, это непрочно и ненадежно.
   -- Словомъ, вы находите...
   -- Что ихъ надо развести,-- подхватила Анастасія Романовна.
   Реньякъ покачалъ головою.
   -- Критическій это моментъ будетъ.
   -- А вы стойте рядомъ и не позволяйте ему повернуться къ худу, ловите свое добро, умѣйте имъ овладѣть! возразила она.-- Вы смотрите: я тутъ не двухъ даже зайцевъ, а цѣлое стадо убить собираюсь. Зарайскую спасаю отъ Кости, а Костю отъ Зарайской...
   -- Первое понимаю, но второе, Анастасія Романовна,-- извините,-- съ больной головы на здоровую. Какъ это его спасать? отъ чего? Анна Васильевна имъ кругомъ обижена, а онъ съ ея стороны никогда не видалъ иныхъ чувствъ и поступковъ, кромѣ любви, благоговѣнія и самыхъ чистыхъ, хорошихъ вліяній...
   -- Все это прекрасно,-- возразила Латвина съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ.-- Только вліянія эти совершенно безсильны были. Знала я Костю до Зарайской, знаю послѣ Зарайской: одинъ коленкоръ! Бархатомъ не сдѣлался.
   -- Вы любите пословицы, Анастасія Романовна. Есть вѣдь и такая: горбатаго одна могила исправитъ.
   -- Представьте: не вѣрю въ нее совершенно. Она до ортопедическихъ заведеній выдумана. Просто есть люди, уже въ дѣтяхъ взрослые, и есть люди, до сѣдыхъ волосъ дѣти. Если человѣкъ-ребенокъ не умѣетъ жить безъ няньки, ему нужно дать няньку. Если же, вмѣсто няньки, ему дана живая игрушка, то онъ и игрушку сломаетъ, и самъ пропадетъ. Я не сомнѣваюсь, что Зарайская благородно мыслитъ и хорошія слова говоритъ. Но она не нянька, а сама дитя, да еще и больное, которому не только нянька, но и сидѣлки нужны. Вы склонны взять на себя эту роль -- и превосходно. А о Ратомскомъ я позабочусь...
   -- Вы, Анастасія Романовна?
   -- Я, что вы на меня такъ смотрите?-- засмѣялась она.-- Не впадайте въ напрасныя подозрѣнія. Соперничать съ вашею Зарайскою не собираюсь. Такихъ мужчинъ, какъ милѣйшій нашъ Костя, я не люблю. Ни мужемъ, ни любовникомъ его имѣть меня не соблазняетъ.
   -- Но, Анастасія Романовна, я недоумѣваю, на какомъ же правѣ...
   -- Да на самомъ простомъ, Владимиръ Павловичъ: женю его.
   Реньякъ засмѣялся, а Латвина продолжала:
   -- Женю -- и такъ женю, что будетъ онъ у жены изъ рукъ смотрѣть, да въ глаза ей заглядывать: довольна ли ты, моя душенька? видишь, какой я у тебя пай-дитя?
   -- Это пунктикъ, Анастасія Романовна! рѣшительно это вашъ пунктикъ!
   -- Я же вамъ говорю, что я сегодня въ настроеніи доброй свахи.
   -- Притомъ -- всесвѣтной: вы столько свадебъ напланировали...
   -- Вовсе не "столько",-- возразила Латвина,-- всего двѣ. Вашу съ Зарайской, да Ратомскаго съ моей Татьяной... Ну, вотъ, опять у васъ глаза человѣка, который въ Москвѣ-рѣкѣ кита увидалъ!
   -- Виноватъ...-- медленно произнесъ Реньякъ; въ умѣ у него опять проплыла мысль: если не за завтракомъ, то когда же эта госпожа напиться успѣла?-- Виноватъ, но, право, Анастасія Романовна, вы своими мистификаціями, какъ обухомъ, меня бьете...
   -- Я сказала вамъ совершенную правду. Таковы мои дѣйствительныя намѣренія.
   -- Вы хотите выдать Татьяну Романовну за Ратомскаго?
   -- Непремѣнно. По моему, прекрасная, подходящая пара.
   -- Послѣ того, что вы сами сейчасъ о немъ говорили? Вѣдь вы же его насквозь знаете и видите...
   -- Ахъ, мой другъ! Да -- кто же изъ мужчинъ безъ слабостей и грѣховъ? Женится -- перемѣнится. Вѣдь, я же вамъ излагала свою теорію о ребенкѣ безъ няньки.
   -- Удивительно! И Татьяна Романовна согласна?
   -- Я съ нею не говорила еще,-- созналась княгиня Настя.-- Но, вообще-то, по этому вопросу, то-есть на счетъ ея замужества, я имѣю отъ нея carte blanche...
   -- Удивительно!...-- повторилъ Реньякъ.-- Мнѣ не отказываютъ въ нѣкоторой наблюдательности, и въ домѣ вашемъ я довольно частый гость. Но долженъ сознаться: никогда не случалось мнѣ замѣтить, чтобы между Татьяною Романовною и Ратомскимъ мелькали какія-нибудь искры взаимнаго расположенія... Скорѣе, если хотите, напротивъ: онъ ея какъ будто немножко побаивается, а она его какъ будто немножко... хотя это сильное слово... немножко презираетъ.
   -- Да, слово слишкомъ сильное,-- подтвердила княгиня Настя.-- Достаточно, если скажемъ: не уважаетъ. Такъ это же естественно. Ну, за что она будетъ Костю уважать? Таня дѣвушка съ серьезной душой.
   -- Я не спорю о томъ, что данныхъ къ уваженію мало, но недоумѣваю, какъ же она за неуважаемаго замужъ-то пойдетъ? Тѣмъ болѣе -- съ серьезною душою?
   Анастасія Романовна равнодушно пожала плечами.
   -- Вышла же я за князя Латвина... Господинъ, тоже большого уваженія врядъ ли достойный.
   -- Анастасія Романовна,-- замялся Реньякъ,-- позвольте повторить: весь разговоръ нашъ такой странный, что приходится бросить условности и -- ужъ разрѣшите мнѣ быть вполнѣ откровеннымъ. Князя Латвина уважать вамъ было не за что, но вы нашли нужнымъ для себя блестящій титулъ, этотъ товаръ у него имѣлся -- и вы пріобрѣли титулъ...
   -- А я развѣ говорю, что мы не квитъ? Сдѣлка по чести. И Татьянѣ такую же сдѣлку предлагаю. У Ратомскаго тоже есть титулъ.
   -- Впервые слышу. Какой?
   -- Аккуратъ такой, который дѣвушка съ испорченною репутаціей можетъ пріобрѣсти за сто тысячъ, которыя я даю за нею приданымъ. Онъ дворянинъ изъ хорошей семьи и большая художественная извѣстность. У него крупный самостоятельный заработокъ. Онъ -- имя. Никто не посмѣетъ сказать, что Татьяна, по необходимости, вышла за перваго встрѣчнаго. И обратно. Сто тысячъ -- деньги для какого угодно капиталиста, но не громадныя. Это буржуазная рента тысячъ въ пять, шесть, ну, если я за устройство капитала возьмусь, то восемь въ годъ. Значитъ, совѣсть и самолюбіе Ратомскаго могутъ быть спокойны. Опять-таки рѣшительно никто не въ правѣ сказать, что Ратомскій женился за деньги на чужомъ грѣхѣ. Поди, самъ тысячъ двѣнадцать въ годъ-то выпишетъ.
   -- А просвищетъ двадцать!-- улыбнулся Реньякъ.
   -- Ну, ужъ это будетъ дѣло Татьяны лапку свою наложить. Довольно подурачился, добрый молодецъ! Пора и честь знать. Съ ея рентою, да подгоняя его работать, она можетъ чудесную буржуазную жизнь себѣ устроить. А пора. Вы посмотрите, подумайте, какова ея жизнь. Хорошій человѣкъ пропадаетъ понапрасну, какъ въ складѣ подмоченный ситецъ. Дѣвушка-то какая, Владимиръ Павловичъ! Вѣдь я, грѣшница, будемъ правду говорить, башмаковъ ея не стою...
   Искреннее чувство, задрожавшее въ голосѣ Анастасіи Романовны, тронуло Реньяка.
   -- Именно потому, что я высоко цѣню достоинства Татьяны Романовны, я и удивляюсь, что вы остановили свой выборъ на Ратомскомъ.
   Анастасія Романовна грустно покачала головою.
   -- Голубчикъ, Владимиръ Павловичъ, да гдѣ же мнѣ лучшаго-то взять? Ну, вотъ, вы -- лучшій. Такъ, за то, какъ же вы испугались, когда помстилось вамъ, будто я вамъ Татьяну сватаю.
   -- Анастасія Романовна, я прошу васъ вспомнитъ, что тутъ былъ не я виноватъ, но вы меня подвели.
   -- Да, врасплохъ поймала, изъ этикета выбила, заставила чистую правду вылиться изъ души. Не смущайтесь, Владимиръ Павловичъ. Я на васъ нисколько не въ претензіи. Мое дѣло коммерческое. Привыкла я быть и на возу, и подъ возомъ, что же дѣлать? Взялась за этакую аферу -- подержанный товаръ спустить, не удивляйся и не обижайся, что покупатель настоящей цѣны не даетъ, разсматриваетъ, головой трясетъ да хаетъ. Развѣ вы одинъ? Всякій бы такъ. Ну, давайте считать: гдѣ они, женихи-то, намъ возможные, которые лучше Кости Ратомскаго? Купецъ солидный ея не возьметъ?
   Реньякъ, смущенный горькимъ тономъ Латвиной, долженъ былъ признать.
   -- Не возьметъ.
   -- Для крупнаго дворянчика съ долгами, ну, скажемъ хоть для общаго друга нашего, милаго Женички, графа Оберталя, за нею денегъ мало. Прибавить я не могу. Права не имѣю. Родителю покойному на смертномъ одрѣ его клялась и образъ цѣловала, что не прибавлю. На томъ только условіи онъ съ нея проклятіе свое снялъ. Мелочь же или афериста какого-нибудь посадить въ сосѣдство своего капитала я не желаю, извините, мнѣ не расчетъ... Это все равно, что піявку къ себѣ припустить. Вы согласны?
   -- Можетъ быть, вы правы, Анастасія Романовна, но меня удивляетъ, что въ такомъ интимномъ вопросѣ вы, повидимому, остаетесь исключительно на почвѣ дѣлового интереса. Бракъ -- дѣло серьезное и глубокое, душевное дѣло жизни. Нельзя же его рѣшать обобщающимъ отношеніемъ къ цѣлымъ сословнымъ группамъ. Тутъ мало сказать -- возможенъ,-- необходимъ индивидуальный выборъ. Татьяна Романовна молода. Ей легко встрѣтить человѣка, который ее полюбитъ и сама она полюбитъ...
   Анастасія Романовна даже слегка рукою махнула.
   -- Ну, кто изъ вашей мужчинской братьи насъ, богатыхъ бабъ, любитъ!-- съ насмѣшливой, почти враждебной рѣзкостью возразила она. На насъ женятся, то-есть деньги наши берутъ, имя намъ даютъ за деньги и въ одной спальнѣ съ нами спятъ. Но любовь -- это въ какой-нибудь другой банкъ помѣщается. А ждать, покуда Таня полюбитъ, это -- все равно, покуда ракъ свистнетъ. Она свое отлюбила, голубчикъ!... Будетъ любовь, не будетъ любви, это ужъ тамъ ея дѣло. Въ него я входить не могу. У насъ съ вами сейчасъ рѣчь идетъ не о любви, но о бракѣ...
   -- Гмъ...-- подумалъ про себя Реньякъ,-- отчего же у тебя глаза бѣгаютъ и голосъ увѣренность потерялъ? о чемъ ты фальшивишь? куда торопишься?
   Но Анастасія Романовна уже глядѣла твердо и ясно, и говорила голосомъ ровнымъ и разсуждающимъ, отчетнымъ, точно она торговый балансъ докладывала:
   -- Остается, стало быть, взглянуть по профессіоналамъ. Сейчасъ у насъ по купечеству мода выдавать дѣвушекъ за докторовъ, присяжныхъ повѣренныхъ, профессоровъ университетскихъ. Лямины, Абрикосовы, Лапины,-- всѣ такъ-то. Ничего не имѣла бы противъ и я, но ни доктора, ни адвоката подходящаго, холостого, не вижу. Всѣ солидные люди поустроились, а для молодого козыря прошли Танины годы. Какъ ни какъ, ей, для людей, двадцать два, а по домашнему, чуръ, не выдавать секрета, двадцать шестой. Стало быть, мужъ нуженъ старше, мало-мало, на пять лѣтъ, а то и на всѣ на десять. Мальчишки намъ ни къ чему. Если профессора для Тани пошарить... что же? Вонъ -- Груздевъ, технологъ, человѣкъ хорошій, и талантъ, и холостъ ходитъ. Косолапъ немножко и -- точно его сонный медвѣдь въ лѣсу въ умѣ своемъ сочинилъ. Но за то обѣщанія огромнѣйшія, будущее имя. И не метафизикъ какой-нибудь, но настоящій прикладной работникъ. Если подпереть его деньженками, то онъ такъ-то ли развернется: звѣзда! Но вѣдь это значитъ, что онъ профессорскую карьеру свою погубитъ, а Таню госпожи профессорши загрызутъ. Встрѣчалась я съ этими дамами, дорогой Владимиръ Павловичъ. Публика, скажу вамъ, удивительная. Словно въ столицу провинціальный городъ врѣзанъ, цѣликомъ изъ цѣломудренныхъ розьерокъ составленный. Все -- дамы просто пріятныя и дамы, пріятныя во всѣхъ отношеніяхъ. Только, что, вмѣсто глазокъ и лапокъ, корпоративныя дрязги смакуютъ, а, вмѣсто Чичикова, факультетскимъ оррёрамъ ужасаются и ахаютъ, а всѣ косточки по сосѣдству, не безпокойтесь, вымыты въ лучшемъ видѣ, не хуже, чѣмъ въ Аткарскѣ либо Чембарѣ какомъ-нибудь, да еще и много тоньше и зловреднѣе. Сидятъ своимъ собственнымъ кружкомъ, варятся и тѣмъ сыты бываютъ. Мужей подъ башмаками держатъ своемъ собственномъ соку, другъ друга ѣдятъ и и любовь свою къ нимъ тѣмъ выражаютъ, что тоже другъ на дружку ихъ натравляютъ. Тѣ сами-то народъ занятой, кабинетный, библіотечный,-- некогда имъ войны-то междоусобныя изобрѣтать,-- ну, такъ за нихъ супруги стараются. Frau Professorin недовольна, что другая ей поздно визитъ отдала,-- анъ, въ университетскомъ совѣтѣ, у мужей, вдругъ,-- казалось бы, ни съ того, ни съ сего,-- принципіальная перепалка, и факультетъ въ волненіи. Жена магистранта, оставленнаго при каѳедрѣ, на профессорскомъ журъ-фиксѣ не была,-- анъ, вмѣсто мужа въ заграничную командировку другой ѣдетъ. Отъ бабьей сплетни въ этомъ избранномъ мірѣ сойти съ ума можно. Сплошь добродѣтели и сплошь ненавистницы. Куда же мнѣ, грѣшницѣ, соваться въ такой цѣломудренный рай съ моимъ изъяннымъ товаромъ? Еще,-- еслибы Таня служила раньше кухаркой, что ли, у профессора, который, вообразимъ, на ней женился, или будь она пожилою содержательницею меблированныхъ комнатъ, благодаря которой онъ въ студенческое время сытъ былъ и курсъ кончилъ,-- еще это ей простили бы и имѣла бы она шансы быть принятою въ среду университетскихъ матронъ. Но забыть и простить, что Таня не дѣвушкой осчастливится -- шутка ли?-- за приватъ-доцента какого-нибудь замужъ выйти, извинить и примириться, что у нея отъ актера ребенокъ былъ,-- помилуйте! какая же Frau Professorin на подобное безнравственное великодушіе рѣшится? Помилуйте! Это корпорацію вверхъ дномъ перевернетъ. Анимаида Чернь-Озерова остритъ, будто онѣ тамъ до того благочестивы, что, въ глубинѣ душъ своихъ, даже на собственную alma mater косятся. Это, молъ, все хорошо, что alma mater, и давай ей Богъ здоровья, да почему mater? Въ законномъ ли бракѣ? Отъ кого родила?
   -- Что-то ужъ больно тонъ твой злобенъ?-- соображалъ внимательный Владимиръ Павловичъ,-- должно быть, ты въ этой печкѣ каштановъ уже искала, но только лапки обожгла?
   Анастасія Романовна продолжала.
   -- Есть еще женихъ на примѣтѣ, кромѣ Ратомскаго: Альбатросовъ. Таня ему очень нравится. Если не дѣлаетъ предложенія, то только потому, что самолюбивъ -- шерстится,-- отказа боится. Бросить ему, такъ сказать, платокъ,-- на лету подхватитъ. Вы хорошо его знаете?
   -- Настолько, чтобы, если ужъ таковъ весь вашъ выборъ, желать Татьянѣ Романовнѣ въ мужья, конечно, его, а не Ратомскаго. Альбатросовъ ведетъ разсѣянный образъ жизни и вращается въ смѣшанномъ обществѣ, но за нимъ уже имѣются положительныя заслуги, въ немъ, сквозь догорающую молодость, я вижу и слышу задатки будущаго серьезнаго человѣка.
   Анастасія Романовна кивнула рѣсницами и подбородкомъ.
   -- Такъ-то оно такъ, Владимиръ Павловичъ, человѣкъ мнѣ нравится, профессія не по душѣ.
   -- Вы противъ журнализма?
   -- Да -- что же хорошаго? Писачка, да еще и по призванію. Значитъ, страстный, убѣжденный писачка. Какіе изъ нихъ мужья могутъ быть? Вѣдь это у ихняго брата вродѣ маніи. Ему редакція кипѣла бы да типографія была бы въ порядкѣ, а семья -- второе дѣло; во время корректуры подали бы, да номеръ не опоздалъ бы выйти, а жена и до пятаго часа утра подождетъ...
   -- Если вы только подобныхъ забвеній опасаетесь, то они и въ художественной мастерской возможны.
   Анастасія Романовна засмѣялась.
   -- Ну, нѣтъ, дудочки! Это ежедневными сроками не связано и коллективностью мужскою не ограждено. У мольберта стоя, общественнымъ дѣломъ женѣ ротъ не заткнешь. Святое искусство пусть оно такъ и будетъ святымъ искусствомъ, но -- не вышелъ къ завтраку,-- жена пошлетъ горничную напомнить; горничная толку не добилась,-- сама пойдетъ и разнесетъ хорошенько, чтобы помнилъ, что ты -- мужъ и глава семьи, свои обязанности къ дому зналъ бы и чувствовалъ.
   -- А вдохновеніе?
   -- На вдохновеніе достаточно оставить законную четверть часа опозданія... Нѣтъ, серьезно, не годится намъ журналистъ, не ко двору. Отчуждаться отъ Татьяны я не намѣрена, а капиталу съ публицистикой въ дружбѣ не жить: волкъ и собака,-- кому-нибудь изъ двухъ пропасть отъ другого. Доберись Альбатросовъ до Таниныхъ ста тысячъ -- что онъ первое сдѣлаетъ? конечно, свою газету начнетъ.
   -- Дѣло не худое, Анастасія Романовна.
   Но она отстранила возраженіе короткимъ и рѣшительнымъ взмахомъ головы.
   -- Не худое, да и не хорошее. Совсѣмъ не дѣло.
   -- Однако?!
   -- Газета въ Россіи? Безъ свободы-то печати?
   -- Издаются же?
   -- Да -- что же издаются? Какъ издаются! Зачѣмъ издаются! Кто издаетъ! Или рыцарская невинность страдающаго Донъ-Кихота, или сообразительное лакейство услужливаго паразита, или авантюра приспособленія. Надую власть,-- панъ, не надую -- пропалъ. Какое же это дѣло, если оно коммерческою собственностью быть не можетъ? когда оно охраны вложенныхъ въ него интересовъ не имѣетъ? когда оно защиты суда лишено и внѣ закона поставлено? Это не дѣло, а прозябаніе въ условіяхъ терпимости. Да и вы лучше меня знаете: даже не государственной терпимости, а личной. Хоть милліонъ подписчиковъ соберите, а, все-таки, единый законъ, отъ котораго существованіе ваше зависитъ, это -- съ какой ноги сегодня Побѣдоносцевъ съ постели всталъ. А, кромѣ Побѣдоносцева, есть Дурново, есть Горемыкинъ, Зволянскій -- мало ли кто есть изъ большихъ и рѣшающихъ по произволу, не считая среднихъ и маленькихъ, которые часто еще язвительнѣе, потому что напакостить -- его дѣло, а моральная отвѣтственность остается на большихъ панахъ. Суворинъ въ Петербургѣ, говорятъ, съ "Новаго Времени" полмилліона дохода имѣетъ,-- значитъ, по самой дешевой коммерческой капитализаціи, дѣлу десять милліоновъ цѣна. А вздумай онъ продать,-- ну-ка! найдите мнѣ дурака, который за "Новое Время" изъ частнаго капитала милліонъ чистогану выложитъ?... И это газета прочная, покровительствуемая. А о прочихъ что же говорить? Я, батюшка, Владимиръ Павловичъ, вотъ какъ эту коммерцію понимаю: попроситъ у меня стоющій человѣкъ -- на баню дамъ, на трактиръ дамъ, на заводъ дамъ, на разведеніе зебръ и страусовъ дамъ, на изобрѣтеніе perpetuum mobile дамъ, а на газету не дамъ. Потому что Донъ-Кихоты намъ, обыкновеннымъ смертнымъ, не съ руки и себѣ въ убытокъ, паразиты и безъ меня питаніе свое найдутъ, не охотница я до этого звѣря, а авантюристовъ умныхъ, ради которыхъ стоило бы рискнуть, новыхъ не вижу, а старые обеззубѣли и повыдохлись...
   -- Однако,-- осторожно вступился Реньякъ,-- если слухи справедливы, поддержали же вы Брагина въ трудную минуту его изданія?
   Анастасія Романовна согласно склонила рѣсницы.
   -- Взятка,-- спокойно сказала она.
   Реньякъ взглянулъ на нее съ недовѣрчивымъ изумленіемъ:
   -- Неужели онъ уже до этого опустился? Беретъ?
   -- Беретъ -- не беретъ,-- усмѣхнулась Анастасія Романовна,-- но передъ капиталомъ на заднихъ лапкахъ... Конечно, беретъ, только не понимаетъ, что беретъ. Воображаетъ себя высоко. Онъ, кажется, меня серьезно участницей своего дѣла считаетъ. Отчеты какіе-то присылаетъ даже. Очень они мнѣ нужны! Я эти двадцать пять тысячъ, которыя въ его дѣло внесла, тогда же моему Артемію Филипповичу со счетовъ списать велѣла. Газеты, Владимиръ Павловичъ, по убѣжденію моему, въ большихъ дѣлахъ не могутъ ничему помочь, но очень много чего могутъ испортить. Господинъ Брагинъ въ ту пору тоже могъ мнѣ кое-что испортить. Я совершенно увѣрена, что, еслибы мой Артемій Филипповичъ предложилъ ему: угодно вамъ сто тысячъ рублей за то, чтобы не портить княгинѣ Латвиной дѣло?-- Брагинъ выгналъ бы его вонъ и съ благородствомъ распубликовалъ въ газетѣ. Но мы не ставили никакихъ условій и даже не заговаривали о томъ, что насъ интересовало, а просто посочувствовали и скромно попросились, черезъ третье лицо, въ товарищи. Пожалуйте! дверь настежь, пріемъ за милую душу -- съ распростертыми объятьями... И дѣло сдѣлано, неудобно же газетѣ своихъ пайщиковъ топить!-- и у Брагина совѣсть спокойна,-- газетой не покривилъ, а средства ей нашелъ,-- и мнѣ обошлось вчетверо дешевле смѣты.
   Латвина засмѣялась.
   -- Этакъ-то я и еще дамъ, когда мнѣ понадобится. И даже, при случаѣ, могу собственную газету основать. Того же Альбатросова посажу редакторомъ,-- пойдетъ. И пойметъ, въ чемъ дѣло, а пойдетъ. Потому что всѣ они, писаки, воображаютъ себя ужасно хитрыми и ловкими политиканами: капиталъ, молъ, свою линію думаетъ вести, а я его, дурака, перехитрю, вокругъ пальца оберну и буду, за его счетъ, свои прекрасныя идеи проводить. И пошелъ хлестать плетью по обуху, и мечтаетъ, что обухъ-то этого не понимаетъ. Презабавно, но -- развѣ это журналистика? Ученые медвѣди пляшутъ и не замѣчаютъ, что они на цѣпи. Цѣпь тянетъ, а онъ пляшетъ. Реветъ, злится, а пляшетъ. Я Альбатросову говорила. Ему нравится сравненіе. Даже подъ какимъ-то тамъ статьями подписывался псевдонимомъ -- Атта Тролль, чудаки! Ротъ-то завязанный, смѣхъ-то запретный -- такъ, съ горя самихъ себя высмѣиваютъ и въ шуты рядятъ. Не хочу выдавать Таню за ученаго медвѣдя.
   -- Предпочитаете свободныя художества?
   -- Художества у насъ, по крайней мѣрѣ, нейтральны. Если художникъ матеріально обезпеченъ, онъ въ красивой независимости можетъ жить. Кто изъ нихъ, тѣмъ не менѣе, рабство себѣ находитъ,-- значитъ, уже самъ, по собственной своей натуришкѣ, холопъ.
   -- Ну, этой черты въ Константинѣ Владимировичѣ, при всемъ маломъ моемъ къ нему довѣріи -- долженъ сознаться -- не замѣчалъ. Онъ вагабундъ, но не холопъ, богема, но въ рабство талантомъ своимъ не продается.
   -- Я въ немъ это очень цѣню. Въ комъ я это чувствую, въ томъ -- для меня -- никакой порокъ, никакой недостатокъ не безнадеженъ. Я, Владимиръ Павловичъ, человѣкъ такой: повластвовать, грѣшница, что говорить, люблю и -- кто мнѣ подъ силу -- того согну, не пожалѣю. Но уважаю въ человѣкѣ только свободу, люблю только свободныхъ людей. Ежели я вижу, что есть у человѣка въ душѣ завѣтная полоса, которою онъ не поступится ни за какіе пряники и коврижки, такъ я такого человѣка, хотя бы на Хитровомъ рынкѣ нашла, въ ямѣ ночлежной, никогда не почту пропащимъ и буду на него надѣяться. Потому что, Владимиръ Павловичъ, свободное творчество -- великая дезинфекція души. Дай ему возможность расцвѣсти -- и оно, какъ огонь святой, всю грязь вокругъ себя выжжетъ и заполнитъ собою человѣка-то, и станетъ онъ -- самъ не замѣтитъ, какъ станетъ -- чистый, большой и содержательный. Но это ужъ уклонъ въ область обобщеній, а у насъ дѣло частное. Давайте же его рѣшимъ.
   -- Я, право, недоумѣваю, Анастасія Романовна, въ какой возможности и на какомъ правѣ мы съ вами его рѣшить можемъ?
   Она чуть нахмурилась.
   -- Словомъ, уступаете вы мнѣ Ратомскаго?
   -- Онъ не крѣпостной мой, Анастасія Романовна! Она нетерпѣливо шевельнула головой.
   -- Ахъ, Боже мой! Какъ съ вами, право, трудно.... Вѣдь это слова! Обставились условностями! Такое простое дѣло...
   -- Простое?-- уставился на нее Реньякъ.
   -- Да, конечно... Позвольте, тутъ мнѣ недавно у Авкта Рутинцева, адвоката, цитата одна понравилась. Записала... вотъ... ужъ извините, если скверно произнесу по латыни: res nullius cedit primo occupanti...
   -- Такъ, что же?
   -- Ну, вотъ, я и хочу примѣнить это право по отношенію къ Ратомскому.
   -- Вы считаете его за res nullius?
   -- А, конечно.
   -- Сомнѣваюсь.
   -- Боже мой! Да не начинать же мнѣ эту сказку про бѣлаго бычка опять съ начала? Владиміръ Павловичъ! Ну, клянусь вамъ, ну,-- хотите со мною пари держать,-- какое угодно,-- a discretion? Если всѣ эти отношенія останутся въ томъ видѣ, какъ они есть, то не пройдетъ и года, какъ Костю Ратомскаго, по праву primae occupantis, женитъ на себѣ либо Врангель, либо яровская пѣвичка, какъ женился Авктъ Рутинцевъ, либо натурщица, либо поклонница, невзначай соблазненная, либо просто горничная, какъ женился его знаменитый кузенъ Вольдемаръ или директоръ моего Тюрюкинскаго завода Венявскій... И выйдетъ это скверно -- громкимъ скандаломъ, внезапною катастрофою, которая вашу Зарайскую, конечно, въ гробъ вгонитъ...
   -- Хотѣлъ бы, чтобы вы были дурнымъ пророкомъ,-- угрюмо покоробился Реньякъ.
   -- Я не пророчица, я счетчица,-- холодно поправила она его.
   -- Во всякомъ случаѣ,-- нерѣшительно сказалъ онъ, подумавъ,-- я не знаю, чѣмъ бы я-то могъ быть вашему плану полезенъ...
   Она зорко вглядѣлась въ него и суховато сказала:
   -- Я, признаюсь вамъ, расчитывала на большее, но теперь довольна буду уже тѣмъ, чтобы вы не мѣшали.
   -- Чѣмъ же я могу помѣшать?-- уклончиво отозвался Реньякъ.
   Ея стальные глаза уставились прямо въ лицо ему съ ясною и безцеремонною откровенностью.
   -- Она ко мнѣ въ черепъ залѣзла и по извилинамъ мозговымъ, какъ по книгѣ, мысли мои читаетъ,-- непріятно подумалъ Реньякъ. А княгиня Настя медленно говорила:
   -- Хотя бы уже тѣмъ, что, вотъ, поѣдете вы къ Зарайской, да ее -- осторожно предостережете, а Костѣ, просто, весь разговоръ нашъ передадите...
   Реньякъ всталъ, краснѣя.
   -- Княгиня,-- холодно сказалъ онъ,-- вы имѣете дѣло съ дворяниномъ.
   Анастасія Романовна глазомъ не моргнула.
   -- Я у васъ не спрашивала слова, что вы будете молчать,-- возразила она,-- и вы не давали мнѣ слова... Значитъ, вы свободны. Я заговорила съ вами безъ всякихъ секретовъ и предупрежденій, и теперь вы полный хозяинъ своего поведенія. Я поступила, можетъ быть, неосторожно и самонадѣянно, не выговоривъ впередъ условія строгой тайны, но теперь уже не имѣю права требовать, могу только -- просить...
   -- Желаніе ваше будетъ исполнено,-- сухо сказалъ Реньякъ.-- Но позвольте ужъ и мнѣ попросить откровенности до конца...
   -- О! съ удовольствіемъ, вполнѣ готова...
   -- Какую роль предназначили вы мнѣ въ вашемъ планѣ, еслибы я согласился?
   -- Самую благородную, Владимиръ Павловичъ,-- съ теплою искренностью, открытымъ голосомъ и съ открытымъ лицомъ, спѣшно, быстро, рѣшительно покрыла Анастасія Романовна вопросъ его отвѣтомъ.-- Самую благородную, полезную, и для васъ удобную, пріятную и выгодную. Я расчитывала, что вы убѣдите Зарайскую поѣхать куда-либо за границу, на воды полѣчиться... ну, еслибы нашли удобнымъ, могли бы, конечно, къ пользѣ своей, и сами ее проводить.
   -- То-есть,-- усмѣхнулся Реньякъ,-- какъ въ какой-то оперѣ поется -- "сыграйте вашу свадьбу безъ меня"?
   -- Владимиръ Павловичъ! Да развѣ же такъ не лучше? Зачѣмъ намъ трагическія осложненія? "Послѣдняя жертва" на сценѣ хороша, когда Ермолова и Ленскій играютъ, а въ жизни мы, по солидному купечеству, считаемъ подобные романическіе казусы за мараль,-- знаете, которая не черезъ о, но черезъ а пишется,-- за скандальную канитель...
   -- Да, вѣнчаться предъ открытою могилою неудобно!-- со злостью замѣтилъ Реньякъ.
   -- Совершенно неудобно и неприлично,-- дѣловито согласилась Анастасія Романовна.-- Да и пустяки это, Владимиръ Павловичъ, совсѣмъ не надо, чтобы была могила. Позвольте мнѣ считать васъ въ союзѣ,-- и будутъ два счастливые вѣнца...
   -- Я могу обѣщать вамъ только одно: молчаніе. Я отъ васъ ничего не слышалъ и затѣй вашихъ не знаю...
   -- И на томъ спасибо,-- весело подхватила она и вкрадчиво продолжала:-- а, можетъ быть, подумавъ, и ту, другую, половину примете? Увезете, когда будетъ нужно, Зарайскую-то? Ну, Владимиръ Павловичъ, ну, подумайте: ну -- что я ей? злодѣйка, что ли? какая мнѣ корысть и радость, чтобы она излишне терзалась и мучилась? Свое, что мнѣ надо, взять хочу и возьму. Да, да, ужъ не качайте головою, Владимиръ Павловичъ: возьму, это я твердо рѣшила. Ну, больно ей будетъ,-- ничего не подѣлаешь: операція! Но -- чтобы ее мучить и боли ея растравлять... да порази меня громъ небесный, если мнѣ самой ея до смерти не жалко! Она -- женщина, я -- женщина, вы думаете, я ея не понимаю? Женщина женщину всегда сердцемъ пойметъ. Я за Анну Васильевну, Владимиръ Павловичъ, можетъ быть, сама сколько разъ душою страдала. Но -- если я вижу, что судьба, Владимиръ Павловичъ? если самый это хорошій, выгодный и счастливый расчетъ? Ничего не подѣлаешь. Ужъ я такъ построила, Владимиръ Павловичъ, и значитъ, это моя линія, такъ должна къ тому вести... А отъ васъ теперь всей-то помощи только и прошу, чтобы облегчить ей, бѣдной, переломъ неизбѣжный.
   Реньякъ пожалъ плечами.
   -- Если Костя въ самомъ дѣлѣ рѣшится на подобный поступокъ...
   -- Рѣшится, Владимиръ Павловичъ, ужъ въ этомъ я вамъ порукой, что рѣшится!-- твердила она съ неподвижными, какъ судьба, глазами и только кивая головою.
   -- То, конечно, для Анны Васильевны впечатлѣніе будетъ убійственнымъ...
   -- Вполнѣ возможно, очень вѣроятно!-- съ безучастіемъ рока, вчужѣ пожалѣла кивающая княгиня.
   -- И, разумѣется, моя роль, какъ друга, тогда сводится къ тому, чтобы ее отъ этого страшнаго впечатлѣнія оберегать какъ возможно дольше и стараться, чтобы восприняла она его въ формѣ какъ можно болѣе мягкой и для нея безопасной.
   -- Вотъ, вотъ! именно!-- обрадовалась княгиня Настя, схвативъ его за руку и ободряя все тѣми же быстрыми кивками головы и веселою дрожью подбородка.-- Тамъ, гдѣ-нибудь на Средиземномъ морѣ или въ горахъ Швейцаріи... Ну -- что? Клиномъ, что ли, свѣтъ сошелся?... Вы -- тамъ, мы -- здѣсь... и никакихъ трагедій, скатится дѣло, какъ салазки съ ледяной горы на масляницѣ... Только о томъ, вѣдь, я васъ и прошу. Рѣшительно ни о чемъ больше. Я была увѣрена, что мы съ вами, въ концѣ концовъ, другъ друга поймемъ. Мы -- здѣсь, а вы -- тамъ. И все -- къ общему благополучію. Ужъ у меня сердце вѣщунъ. Еще какъ все отлично сладится-то, да крѣпко склеится! Будете другъ къ другу въ гости ѣздить! Право!
   

XXV.

   На Кремлевской соборной площадкѣ -- на той самой Ивановской, во имя которой пословица семнадцатаго вѣка русскому человѣку до сихъ поръ приказываетъ: "кричи во всю Ивановскую!" -- яблоку было некуда упасть. Вокругъ площадки горѣли бѣлыми и цвѣтными огнями карнизы, прозрачнымъ пламенемъ поднимая въ черную высь архитектурныя линіи древнихъ церквей: никогда болѣе, какъ въ пасхальную ночь, не выдаетъ Кремль воздушностью огненныхъ письменъ своихъ старой тайны своего происхожденія: что работали надъ нимъ руки итальянскихъ мастеровъ и коснулся его свѣтлый геній Возрожденія. Надъ площадкой высоко дрожало яркое зарево. Богатой илюминаціей того года завѣдывалъ староста Успенскаго собора, извѣстный присяжный повѣренный Ѳедоръ Никифоровичъ Плевако. Она была пробная къ близкимъ коронаціоннымъ торжествамъ и вышла на славу: сдѣлала честь своему устроителю. Благовѣстили необычайно долго и мощно. Хорошъ и властенъ широкій и тяжелый звукъ кремлевскаго колокола-богатыря; изъ тысячи колокольныхъ голосовъ узнается, даже послѣ долгой разлуки, его басовый ревъ на "с" контръ-октавы, его серьезный и задумчивый тонъ, его грубоватый тембръ съ легкой хрипотой отъ стародавней трещины. Кто стоитъ на площадкѣ, для того, пока благовѣститъ Иванъ Великій, другія колокольни Москвы мертвы, кремлевскій великанъ съѣдаетъ ихъ звуки. Не слыхать ни могучихъ колоколовъ храма Христа Спасителя, ни даже ближайшаго -- всего черезъ рѣку, колокола Софіевской церкви, обыкновенно очень полнозвучнаго, съ яркимъ, далеко слышнымъ звономъ. Кто хочетъ вполнѣ постичь пасхальную гармонію сорока сороковъ, долженъ слушать ее не въ самомъ Кремлѣ, а либо на Тайницкой набережной, либо въ Александровскомъ саду, либо -- и это, пожалуй, всего лучше -- на Каменномъ мосту. Оттуда любилъ ею наслаждаться Антонъ Павловичъ Чеховъ, великій любитель и знатокъ колокольной музыки. Здѣсь ни одна церковь не отвлечетъ вниманія своимъ слишкомъ близкимъ, частымъ звономъ отъ общаго металлическаго гула всей Москвы, который превосходно резонируется рѣкою. Колокольный перебой качается въ воздухѣ мѣрными и широкими размахами, то одинъ, то другой звонкій мѣдный баритонъ или басъ вступаетъ въ мелодію и долго звучитъ въ ней рѣзкими синкопами, пока не догонитъ прежніе голоса и не сольется съ ними въ одномъ ритмѣ. Издалека пронзительно тявкаютъ маленькіе колокола замоскворѣцкихъ церквей; ихъ звуки рисуются на фонѣ общей гармоніи, какъ мелизмы, оригинально разсыпанные по руководящей мелодіи смѣлымъ вдохновеніемъ геніальнаго композитора. А въ основу, объединяющую разсыпанное море звуковъ въ одно цѣлое, ложатся могучія педали кремлевскаго звона, слышныя здѣсь почти также, какъ и въ самомъ Кремлѣ, но теперь онѣ уже ничему не мѣшаютъ и ничего не заглушаютъ.
   Счастливая погода помогла встрѣтить праздникъ съ давно небывалымъ великолѣпіемъ. Благодаря тому, что митрополичье служеніе было медленнѣе, чѣмъ въ предыдущіе годы, къ выходу крестнаго хода изъ Успенскаго собора были уже готовы и ходы соборовъ Архангельскаго и Благовѣщенскаго. Три процессіи двинулись разомъ, сверкая золотомъ хоругвей въ воздухѣ, полномъ переливами бенгальскихъ огней, черезъ головы толпы, трепещущія волною полукружій на фонѣ огней и бѣлыхъ стѣнъ, ставшихъ яркими, какъ огни, поднялись, закачались, точками тусклыхъ искръ отражая разсѣянные свѣты, и медленно поплыли, одна за другою, матовыя митры.
   Главный ходъ двигался мѣрно и медленно въ порядкѣ, охраняемомъ полицейскою цѣпью, но ходамъ Архангельскаго и Благовѣщенскаго соборовъ поневолѣ приходилось уступить давленію народныхъ массъ, стремившихся за священными процессіями. Архангельскій соборъ стоитъ двумя стѣнами внѣ рѣшетки, ограждающей соборную площадку, и процессія должна дважды пройти сквозь чугунныя ворота, въ которыхъ слѣдомъ за нею, начинается, конечно, неимовѣрная давка.
   -- Не пойду! ни за что больше не пойду!-- хохотала Дина, едва выбившись изъ этого потока,-- со шляпою на бокъ, съ кудрями, взбитыми вокругъ лица, поѣхавшими съ висковъ на лобъ. Это -- Богъ знаетъ что: еслибы не вы, Василій Александровичъ, я бы, кажется, тамъ и осталась...
   Истукановъ заботливо осматривалъ ее, точно дорогую вазу, свалившуюся съ пьедестала: въ общемъ цѣла, но нѣтъ ли гдѣ трещинки или щербинки.
   -- А я люблю,-- веселымъ возбужденнымъ баритономъ откликнулся ей студентъ, державшій подъ руку спокойную Зину. Жаль, Зинаида Сергѣевна не охотница до сильныхъ ощущеній, а то опять бы... что хотите, а въ толкотнѣ есть свое удовольствіе.
   -- Ну, да! ужъ вы!-- отозвалась, приводя себя въ порядокъ, Дина: "есть люди, въ убійствѣ находящіе пріятность!"
   -- Да, нѣтъ же, право! такъ занятно: двигался ты, переступалъ, отталкивалъ черезчуръ налегавшихъ сосѣдей, и вдругъ хочешь ступить да не можешь; ноги уже на воздухѣ, толпа тебя несетъ,-- да вѣдь какъ! духъ занимается.
   -- А если вовсе займется?
   -- Ну, вотъ! надо только не теряться и во время закричать караулъ. Въ прошломъ году меня въ Храмѣ Спасителя страшно измяли; толпа, знаете, тамъ -- какъ море: въ вѣчномъ движеніи; колышется даже когда стоитъ, и вы должны колыхаться вмѣстѣ съ нею. Войдете въ западныя двери, а выйдете гдѣ Богъ приведетъ. Можетъ быть, броситъ васъ къ сѣвернымъ, а то передвинетъ къ южнымъ. Лишь бы духотою не одурманиться: вѣдь подъ куполомъ-то, хоть и великъ, не то, что здѣсь на воздухѣ. А то -- ничего. Паровая баня даромъ, да еще въ придачу и массажъ -- разминка костей.
   -- Да, хорошо вамъ, когда природа наградила васъ такой благодатной фигурой.
   Студентъ захохоталъ:
   -- Да, признаюсь, критическихъ моментовъ давки для меня не существуетъ: когда начинаютъ сильно тискать, я не защищаюсь, не расталкиваю народъ, но весьма спокойно облокачиваюсь на плечи сосѣдей и пассивно отдаю себя на ихъ волю: везите, куда хотите!
   -- То то вотъ и есть.-- замѣтилъ Истукановъ.-- А вы посмотрите. Едва живы.
   Онъ кивнулъ на помертвѣлую дѣвицу, плывшую по толпѣ черною дешевою шляпкою своею, какъ щепка по водѣ. Возлѣ нея выбивался, будто утопающій, бултыхая руками и ногами, малорослый, круглый студентъ. Лицо его, красное подъ форменною фуражкою, выражало отчаяніе человѣка, въ полномъ смыслѣ слова потерявшаго почву подъ ногами.
   -- Да это Волчкова и Кранцъ!-- закричала Дина.-- Власьевъ! что же вы зѣваете? Помогите имъ!
   -- Выберутся сами,-- захохоталъ Власьевъ. Толпа, знаете, какъ вода: выбрасываетъ на берегъ все, что ей не нужно.
   -- Волчкова! Кранцъ!-- кричала Дина,-- правьте сюда! къ Архангельскому! Мы здѣсь чудесно стоимъ.
   Истукановъ протянулъ заболтанной дѣвицѣ руку помощи и не столько вывелъ, сколько выдернулъ ее изъ живого потока.
   Человѣку, вырвавшемуся изъ тисковъ, въ высокой степени свойственно хвастовство.
   -- Вотъ видите: вырвались!-- отдуваясь, говорилъ малорослый студентъ барышнѣ; по зеленому лицу ея было видно, съ какою силою, минуту тому назадъ, давилъ ей подъ ложечку дюжій мужичій локоть.-- А вы боялись итти. Ничего нѣтъ страшнаго. Нужно только присутствіе духа.
   Барышня страдальчески улыбалась и полузадушеннымъ голосомъ лепетала... вѣрнѣе, блекотала нѣчто храброе, но, къ сожалѣнію, совершенно невнятное.
   -- Ну, да, правда, ужъ и помялъ я бока сосѣдямъ!-- самодовольно заключилъ Кранцъ.
   Власьевъ захохоталъ:
   -- Ну, что врешь? Не видали мы развѣ? Толпа тащила тебя, какъ котенка.
   Волчкова стояла, изнеможенная, прикрывъ глаза узкою длинною ручкою въ потертой черной перчаткѣ, и вздрагивала плечами. Была она высокая, стройная, худенькая.
   -- Испугались?-- вѣжливо склонился къ ней Истукановъ.
   -- Ну, и помяли, поди, здорово,-- участливо замѣтилъ Власьевъ.
   Волчкова оторвала руку отъ лица и показала глаза -- яркіе, умные, каріе, съ откровеннымъ пріемлющимъ свѣтомъ на встрѣчу людямъ, съ горѣніемъ постоянной мысли, говорящимъ о большомъ внутреннемъ содержаніи, тайномъ и заповѣдномъ.
   -- Нѣтъ, я именно испугалась,-- возразила она голосомъ робкимъ и печально звонкимъ. Больно не было... я именно испугалась.
   -- Ну, ужъ если вы испугались,-- сказала Дина съ уваженіемъ,-- значитъ, было, дѣйствительно, страшно...
   -- Нѣтъ,-- виновато прозвенѣла Волчкова,-- нѣтъ... можетъ быть, и не было страшно. То-есть -- для другой. Но я, должна со стыдомъ сознаться, это у меня -- идіосинкразія какая-то: я ужасно боюсь толпы. Я въ ней чувствую себя, какъ въ пасти чудовища. У меня почему-то есть предчувствіе, что я погибну отъ толпы. Это именно мой конецъ будетъ: когда-нибудь толпа разорветъ меня.
   -- При вашей дѣятельности предчувствіе не удивительное,-- важно замѣтилъ короткорослый Кранцъ. А Власьевъ возразилъ:
   -- Не понимаю только, зачѣмъ съ подобными предчувствіями надо вамъ лѣзть въ толпу.
   Волчкова покосилась на него не очень дружелюбнымъ взглядомъ и отвѣчала:
   -- А вотъ именно затѣмъ, чтобы перевоспитать себя, отдѣлаться отъ предчувствія. Вѣдь это же самовнушеніе.
   -- Или истерія,-- заключилъ хладнокровный Власьевъ.
   -- Можетъ быть,-- сухо возразила Волчкова,-- но я желаю отъ нея избавиться.
   -- Такъ этимъ лучше вамъ въ лѣчебницѣ заняться бы, а не на площади.
   -- Ну, начинается!-- съ нетерпѣніемъ остановила студента Дина.-- Былъ бы Власьевъ, а грызня будетъ.
   -- Тѣмъ болѣе, что ты совершенно не правъ,-- съ важностью, почти надменною, упрекнулъ Кранцъ.-- Ольга Владимировна совершенно права, что пріучаетъ себя къ толпѣ. Ея дѣятельность...
   -- О моей дѣятельности, Кранцъ, вы сегодня необычайно много разговариваете,-- перебила его Волчкова съ досадою, кажется, непритворною.-- Это излишне и неприлично. Никакой особой дѣятельности нѣтъ. Никто изъ насъ еще дѣятельностью похвалиться не можетъ. Разговариваемъ, а не дѣйствуемъ.
   -- Ну, нѣтъ-съ! только не вы, товарищъ Ольга! только не вы!-- забормоталъ смущенный Кранцъ.
   -- Во всякомъ случаѣ, прошу васъ прекратить.
   -- А я,-- провозгласилъ Власьевъ,-- вношу предложеніе къ порядку дня: коль скоро Ольга Владимировна считаетъ урокъ толповѣдѣнія на сей разъ достаточнымъ и курса продолжать не намѣрена, выбраться изъ толкучки и итти на Софійскую набережную.
   -- Мы такъ и условились встрѣтиться тамъ съ нашими,-- сказала Дина,-- противъ Софійской церкви... Только пойдемте, пожалуйста, въ Боровицкія ворота, черезъ каменный мостъ, а не черезъ Москворѣцкій: къ нему спускаться сейчасъ по Спасскому бульвару значитъ на каждомъ шагу черезъ мертвое тѣло перепрыгивать.
   -- Кто празднику радъ, тотъ до свѣта пьянъ,-- философически заключилъ Власьевъ.-- Зинаида Сергѣевна, вашу руку!
   Пришлось опять потолкаться, подъ пушечные залпы съ Тайницкой башни, покуда народная волна не обнесла ихъ, шестерыхъ, вокругъ Архангельскаго собора и не выбросила изъ свѣта въ мракъ, за границу толпы, на тротуаръ, бѣгущій по краю Кремлевской горы внизъ къ Боровицкимъ воротамъ. Гдѣ-то, на раздѣльной чертѣ между мракомъ и свѣтомъ, всплыло предъ ними изъ толпы лицо -- такое удивительное, что ночнымъ призракомъ оно показалось, такое приковывающее, что никто никогда не могъ вспомнить объ обладателѣ лица этого, послѣ первой съ нимъ встрѣчи, какъ и въ чемъ онъ былъ одѣтъ: настолько полно захватывало оно впечатлѣніе недоумѣннымъ сомнѣніемъ -- кто былъ предъ вами? человѣкъ или сверхъ-естественное существо?
   -- Фу! даже испугалъ!-- воскликнула Дина, когда видѣніе проплыло мимо: -- точно византійскій святой, Моисей Муринъ какой-нибудь, сорвался съ иконы...
   -- Напротивъ,-- возразила Волчкова,-- онъ мнѣ скорѣе злымъ духомъ какимъ-то показался... Вотъ этакій долженъ былъ Христа въ пустынѣ искушать. Глаза генія, апостольская борода, волосы художника и ротъ звѣря, весь умъ, и страданіе, и порокъ, и казнь міра сего...
   Власьевъ расхохотался и обратился къ спутницѣ своей:
   -- Одна дѣвица рѣшила: святой, другая: чортъ,-- а вы, третья, кого предполагаете?
   Зина отвѣчала съ обычною ровностью:
   -- Зачѣмъ же я буду предполагать, когда я очень хорошо знаю, что это -- Владимиръ Соловьевъ? А рядомъ съ нимъ были Гротъ и Левъ Лопатинъ.
   -- Дѣвица, дѣвица! ужасная дѣвица! Ни на грошикъ поэзіи въ сердцѣ вашемъ. Ни на минутку обольщенія и очарованія красныхъ вымысловъ! Мнѣ на васъ Иво Фалькенштейнъ жалуется, что вы ему жить не даете и вдохновеніе его убиваете. Я, говоритъ, сообщаю ей краски звѣздныхъ тайнъ, а она мнѣ: вы, Иво, съ спектральнымъ анализомъ незнакомы...
   -- Да если, дѣйствительно, понятія не имѣетъ?-- удивилась Зина.
   -- Мало ли что? Онъ считаетъ себя хозяиномъ своихъ впечатлѣній. Міръ есть воля и представленіе.
   -- А дальше?-- чуть насмѣшливо спросила дѣвушка.
   Студентъ захохоталъ.
   -- Ну, вотъ -- дальше? Кто же читалъ дальше? Вы еще по Марксу вздумаете меня экзаменовать.
   -- Не вздумаю, потому что -- увы!-- увѣрена, что не читали.
   -- Будучи честенъ, сознаюсь: не читалъ. Но говорить могу. "Капиталъ" это, знаете, такая книга, что россійскій молодой человѣкъ ее на послѣднія деньги выпишетъ, разрѣжетъ и въ неприкосновенной святости на столъ положитъ, а затѣмъ бѣжитъ -- буде денеженъ -- въ книжный магазинъ, а то въ публичную библіотеку: нѣтъ-ли русскаго пособьица, въ которомъ вся та.же самая премудрость излагалась бы страничкахъ этакъ на двадцати пяти... Впрочемъ, это я вамъ на ухо, дабы товарищъ Волчкова не услыхала. Ибо у нея-то,-- я видѣлъ,-- "Капиталъ" покоится даже не на столѣ, а вродѣ какъ бы на аналоѣ, и не только разрѣзанъ, но и испещренъ крестиками и нота-бене... что тѣмъ трогательнѣе, что, сколько мнѣ извѣстно, она по-нѣмецки развѣ что лапти плететъ и, стало быть, прочитать этакую махину ей стоило труда адскаго... или никакого!-- шепнулъ онъ, душа въ перчаткѣ взрывъ смѣха.
   -- За что вы ее не любите?-- серьезно спросила Зина.
   -- А, ей Богу, не знаю. Да развѣ это замѣтно, что не люблю?
   -- Мнѣ замѣтно.
   -- Ну, жаль. Не знаю, за что не люблю. Не имѣю никакого права не любить. Просто не люблю.
   Зина шла и молчала.
   -- Можетъ быть... пустая бочка?-- сказала она наконецъ.
   -- Много шумитъ и ничего не дѣлаетъ?-- подхватилъ Власьевъ,-- нѣтъ, и этого сказать не смѣю... Работаетъ, и это Кранцъ правъ, что она скромничаетъ,-- настоящая дѣятельница, и смѣлая, и умѣлая... Охранки и предварилки уже испробовала, въ ссылкѣ побывала.
   -- Я знаю.
   -- На отчаянномъ дѣлѣ влопалась. Другіе по тому же дѣлу въ каторгу пошли, а она, хотя всему предпріятію корень и матка была, какъ-то выкрутилась -- отдѣлалась высылкою на родину подъ надзоръ родителей. Повезло: могла улетѣть на Кару и даже на Сахалинъ. И ничего ей: какъ съ гуся вода. И въ ссылкѣ, говорятъ, великолѣпную пропаганду развела вокругъ себя, чудеснѣйшія знакомства завела, и здѣсь, какъ только возвратилась, сразу въ самый кипень работы бросилась... Себя не жалѣетъ, замѣчательнѣйшій, самоотверженный человѣкъ.
   -- А не любите?
   -- Что подѣлаешь? Стыжусь, но не люблю. Стараюсь скрывать, но -- должно быть, плохо: вотъ, вы же угадали.
   -- А зачѣмъ скрывать, если такъ чувствуете?
   -- А вдругъ меня кто-нибудь изъ товарищей поколотитъ за это?-- захохоталъ студентъ, самодовольно выпрямляя могучій свой ростъ и шевеля широкими плечами.-- Нѣтъ, серьезно: стыжусь.
   -- Когда я совсѣмъ маленькій былъ,-- продолжалъ онъ -- не оступитесь, Зинаида Сергѣевна, тутъ, подъ Боровицкими воротами, вмѣсто тротуара, горный хребетъ, Памиры какіе-то, а мостовая волчьими ямами изрублена,-- такъ, говорю, когда я маленькій былъ, очень любилъ я дядьку своего -- мамаши моей родного брата. Изъ русскихъ нѣмцевъ онъ былъ, полукровокъ, но широкой души человѣкъ. Имя его вы, вѣроятно, слыхали: оно въ революціонныхъ кругахъ громко и портретъ дядькинъ даже въ "Календарѣ Народной Воли" видѣть можете. Это -- Бурстъ, Ѳедосъ Ивановичъ Бурстъ.
   -- Который по дѣлу Берцова и Бориса Арсеньева?
   -- Тотъ самый. Такъ вотъ, когда я былъ маленькій, Ѳедосъ Ивановичъ Бурстъ говорилъ мнѣ: чую въ тебѣ, Сашка, кровь мою,-- уменъ будешь въ мѣру, талантливъ не весьма, а чести и совѣсти выростишь въ себѣ достаточно и трусостью породы не посрамишь. И вотъ тебѣ, Сашка, мой завѣтъ: прежде всего въ каждомъ дѣлѣ жизни твоей памятуй и блюди его дисциплину. А второе дѣло: когда тебя отъ какого-нибудь человѣка вдругъ ни съ того, ни съ сего прочь воротитъ,-- слѣдуй теченію сердца твоего,-- ссоръ не заводи, но отойди къ сторонкѣ и гляди въ оба, сторожко. Ибо мы, Бурсты, мыслимъ тяжело и на слова не прытки, въ діалектикѣ насъ любой встрѣчный болтунъ загоняетъ, но есть у насъ въ душѣ нѣкій тайный реактивъ на мерзавца. Такъ ты реактивъ этотъ береги и ему вѣрь. Сегодня, скажемъ, Ѳедосъ Ивановичъ внушалъ мнѣ это, а послѣзавтра его взяли и увезли. Такъ что, выходитъ, получилось какъ бы духовное завѣщаніе.
   -- Ваша притча имѣетъ въ виду госпожу Волчкову?
   -- Къ сожалѣнію, да. У меня къ ней чувство -- въ обратномъ порядкѣ -- какъ у Германа къ "Пиковой дамѣ". Тамъ -- и ненавижу, и наглядѣться не могу. А я -- и уважаю, а подойти къ ней близко и ее къ себѣ близко подпустить -- нѣ-ѣ-ѣтъ! дудочки!
   У Александровскаго сада дѣвица Волчкова вдругъ остановилась и начала прощаться.
   -- Ну, что это?-- изумилась и заспорила Дина,-- съ какой стати? Сейчасъ мы найдемъ Анимаиду Васильевну и Алевтину Андреевну,-- и всѣ вмѣстѣ къ намъ разговляться... Вѣдь вы же одиночкою живете. Грустно въ такой праздникъ.
   -- Праздникъ?-- усмѣхнулась Волчкова.-- Вотъ какъ мы еще проговариваетесь?
   -- Ай, какая придира! Дѣтская привычка. Да развѣ въ этомъ дѣло?
   -- Нѣтъ, но много еще слишкомъ дѣтскихъ привычекъ у насъ -- ахъ, какъ много!-- вздохнула Волчкова.
   -- Мы свой праздникъ перваго мая справимъ,-- важно сказалъ Кранцъ.
   -- Да, перваго мая,-- задумчиво произнесла Волчкова.-- Надо, чтобы первое мая въ этомъ году не прошло безслѣдно... Прощайте, товарищи!
   -- Да, не отпущу же я васъ! ну, милая! Ну, добрая! пойдемъ съ нами, останьтесь.
   -- Нѣтъ, Дина, не просите, не могу. Я начинаю чувствовать, что урокъ толпы не прошелъ мнѣ даромъ. Я вся измята. Косточки цѣлой въ себѣ не чувствую. Кранцъ. будьте любезны, проводите меня до извозчика.
   -- Я васъ лучше до самаго дома провожу,-- навернулся Кранцъ.
   -- Ни въ какомъ случаѣ. Только до извозчика.
   -- Ночь праздничная: ближе Арбатской площади не найти.-- сказалъ озабоченный Истукановъ.-- Если вамъ нехорошо...
   -- Такъ вѣдь Кранцъ же со мною!-- нетерпѣливо отозвалась Волчкова.-- Доведетъ! Не подаю руки: васъ слишкомъ много... Прощайте!
   -- Что это за манера у васъ, Волчкова, всегда -- прощайте!-- жалобно надулась Дина.-- Никогда -- до свиданья... Словно помирать собираетесь или ждете, что насъ похоронятъ.
   -- Въ нашемъ дѣлѣ, Дина, прощайте всегда вѣрнѣе, чѣмъ до свиданья!...
   -- Кранцъ! вы, когда Волчкову проводите, найдите насъ на Софіевской набережной: потомъ -- къ намъ куличи и пасху пробовать...
   -- Дина! какъ ты шумишь!-- поморщилась Зина.
   -- За двоихъ, моя милая. Еслибы я была -- какъ ты, мы состарились бы, не сказавъ другъ другу ни единаго слова.
   На Каменномъ мосту было уже почти безлюдно: народъ отслушалъ звонъ и пушки и схлынулъ -- разошелся, кто домой, кто по церквамъ. Желтымъ пятномъ свѣтилась впереди, на углу набережной, часовня. Въ ея свѣтѣ быстро промелкнулъ мимо идущихъ -- стройнымъ чернымъ силуэтомъ -- высокій господинъ, вѣжливо и отчужденно,-- съ предложеніемъ въ жестѣ, чтобы его не остановили,-- поднялъ шляпу и исчезъ на темномъ мосту.
   -- Алябьевъ,-- сказала Дина.-- Намъ сегодня везетъ на интересныя встрѣчи... А вотъ и наши движутся къ намъ. Эти двѣ колонны, которыя качаются справа и слѣва Анимаиды Васильевны, Альбатросовъ и Сагайдачный, и я слышу, какъ звенитъ стеклянною гармоникою Иво Фалькенштейнъ... ну, такъ и есть! что-то о воскресшемъ Адонисѣ... Боже! Да онъ сегодня даже одѣтъ не шутомъ гороховымъ, но -- почти какъ всѣ приличные люди! Алевтина Андреевна! Милая моя, явленная, богоданная, коричневая тетя! Гдѣ вы этого комика поймали?

* * *

   Плыла пасхальная ночь -- и была она еще темная, далекая отъ разсвѣта, съ мутно-краснымъ, подъ заревомъ, небомъ.
   Въ одномъ изъ переулковъ Тверской, въ темной квартирѣ третьяго этажа, одиноко свѣтилось окно типическимъ кабинетнымъ огнемъ -- занимался человѣкъ. Былъ онъ еще молодой, высокій, костистый, худой, суровый. Былъ онъ русскій, но смотрѣлъ скорѣе англичаниномъ, и только монгольская широкость скулъ и круглость головы выдавали, что этотъ человѣкъ лишь выдрессировалъ себя на англичанина, а нѣтъ въ немъ ни капли крови ни саксонской, ни норманской. Свѣтлорусые усы придавали этому блѣдному, желтому лицу что-то берейторское, да и на стулѣ своемъ у письменнаго стола человѣкъ сидѣлъ съ посадкою особой пружинной легкости, будто кавалеристъ на сѣдлѣ. Онъ писалъ, и писалъ что-то важное, и, когда отрывался отъ бумаги и морщилъ лобъ, соображая и слагая въ умѣ нужныя фразы, большіе глаза его, бѣлые, безцвѣтные, чудскіе глаза, смотрѣли въ стѣну съ выраженіемъ мысли, ищущей себѣ точныхъ словъ, но знающей себя до дна,-- рѣшенной, спокойной и жестокой.
   На столѣ предъ нимъ чуть звякнулъ звонокъ, человѣкъ взглянулъ на часы: они показывали четверть второго. Въ дверь трижды не постучался, а поцарапался кто-то, человѣкъ всталъ, положилъ правую руку въ карманъ брюкъ и спросилъ спокойнымъ сиповатымъ теноромъ:
   -- Кто такъ поздно? Ольга, вы?...
   -- Я, я...-- нетерпѣливо откликнулась Волчкова,-- поверните ключъ, Никодимъ. Я одна.
   -- Не заперто. Войдите.
   Входящая Волчкова укоризненно покачала головою.
   -- Какъ же это вы работаете, не запираясь?
   -- А зачѣмъ?-- усмѣхнулся Никодимъ.
   -- А если кто изъ товарищей? Они вѣдь безъ предупрежденій. А у васъ бумаги на столѣ.
   Никодимъ, все съ той же усмѣшкою, ударилъ по столу рукой: бумаги провалились,-- осталось чистое темно-красное сукно.
   -- Быстро?-- спросилъ онъ.
   -- Великолѣпно!-- одобрила Волчкова,-- Гдѣ достали? Дорого дали?
   -- Не знаю. Развѣ я плачу?
   -- Мнѣ бы такая штука тоже была не лишняя.
   -- Нѣтъ,-- равнодушно сказалъ Никодимъ.
   -- Почему?
   -- Потому что номернымъ порядкомъ живете. Въ номерахъ и вещи всѣ должны быть номерныя. Все, что изъ ряду вонъ выдѣляется, привлекаетъ вниманіе и подзуживаетъ на изслѣдованіе. Когда я, какъ вы, жилъ въ меблированныхъ комнатахъ, я держалъ секретные документы въ обыкновенномъ ящикѣ паршивѣйшаго колченогаго комода, который даже не требовалъ, чтобы къ нему ключъ подбирали,-- легко отпирался шпилькою и вязалѣною спицей... Психологія, любезнѣйшая моя Ольга Владимировна, сторожитъ лучше всѣхъ замковъ. Ведите себя обыкновеннымъ человѣкомъ среди обыкновенныхъ людей и никто никогда не подумаетъ искать ваши секреты.
   -- Ну, знаете, психологія -- палка о двухъ концахъ.
   -- Разумѣется. А вы держитесь за свой конецъ покрѣпче... Издалека?
   -- Изъ Кремля.
   Подъ свѣтлорусыми усами Никодима дрогнула легкая усмѣшка.
   -- Что вы тамъ позабыли?
   Дѣвушка строго взглянула на него.
   -- Вы, Никодимъ, кажется, до того уже заработались, что даже не помните, какой сегодня день?
   -- Очень помню.
   -- Дайте хоть на Воскресенье-то Христово свободною грудью вздохнуть, почувствовать себя человѣкомъ!
   -- Ну,-- холодно возразилъ Никодимъ:-- намъ съ вами людьми себя чувствовать не на Воскресенье Христово надо, а скорѣе, пожалуй, на воскресеніе Іуды.
   -- Никодимъ!-- гнѣвно вскричала Волчкова, бросая на диванъ черную шляпу свою, которую она, тѣмъ временемъ, снимала.
   -- Что, Ольга?
   -- Вы не смѣете говорить мнѣ такихъ вещей!
   -- Не сверкайте глазами.
   -- Это могли бы сказать мнѣ тѣ, которые... тѣ, которыхъ...
   -- Не краснѣйте пламенемъ и не захлебывайтесь словами.
   -- Но не вы! не вы! не вы!
   -- Графинъ съ водою у васъ подъ рукою. Налейте стаканъ и выпейте... Н-да-съ... Нехорошо, Ольга. Дрянь вы еще. Дружески говорю вамъ: дрянь.
   -- Покорнѣйше благодарю на выслугѣ,-- съ усиліемъ отозвалась Волчкова, стараясь и говорить насмѣшливо, и взглянуть высокомѣрно. Смѣю освѣдомиться: чѣмъ?
   -- Какъ чѣмъ? Оскорбленій не выносите. Который разъ я васъ на этой штукѣ ловлю?
   -- Что же дѣлать, Никодимъ,-- упавшимъ голосомъ произнесла Волчкова, опускаясь на диванъ рядомъ съ шляпой своей и схватывая худенькими руками острое колѣно,-- что же дѣлать? Есть вещи, которыя сильнѣе меня. Я не могу этого слышать. Все, кромѣ этого. Когда человѣкъ носитъ въ себѣ тайну большой идеи...
   -- Тогда,-- холодно прервалъ ее Никодимъ,-- онъ долженъ быть готовымъ къ тому, что, въ одинъ прекрасный день, ему, за идею эту, не подастъ руки лучшій другъ, завтра его назоветъ мерзавцемъ родной братъ, послѣзавтра отъ него жена отвернется съ ужасомъ и дѣтей уведетъ,-- всего ждите, на все готовы будьте, все придется испытать. И Іуду когда-нибудь услышите, и по щекѣ рука чья-нибудь пройдется, и въ лицо плюнутъ: все можете быть, ни отъ чего не зарекайтесь. Эка важность! Не въ Іудахъ дѣло-съ, Ольга Владимировна, а въ томъ, чтобы вести свою линію и побѣдить. Послѣднее совершенно необходимо не только въ интересахъ идеи нашей, но и въ личныхъ нашихъ. Потому что, если мы не побѣдимъ, то конецъ нашъ будетъ весьма печаленъ. Удавятъ насъ съ вами гдѣ-нибудь на задворкѣ, какъ собакъ на живодеркѣ, и общественное мнѣніе вобьетъ въ могилы наши два здоровеннѣйшіе осиновые кола...
   Онъ усмѣхнулся.
   -- Іуда! Ишь на что обидѣлась. Ну, постойте, я васъ поглажу: Іуда -- мужчина, слѣдовательно, васъ не касается, а женская-то форма Іуды -- помните, какая?-- ІОдиѳь-съ! Что? Противъ Юдиѳи-то, небось, не брыкаетесь? Лестно Юдиѳью себя понимать?
   
   Я одѣнусь въ виссонъ
   И къ врагамъ я пойду...
   
   -- Ну, въ виссоны одѣваться мнѣ не приходится,-- слабо усмѣхнулась Волчкова.-- Скорѣе -- наоборотъ. Боже мой! Еслибы вы знали, Никодимъ, до чего мнѣ опостылѣли и надоѣли демократическія вретища мои. Сейчасъ въ Кремлѣ поймала меня компанія Чернь-Озеровой. Клянусь вамъ: исключительно со злости ушла отъ нихъ. Нарядныя, стильныя, по модѣ, со вкусомъ -- идешь съ ними и чувствуешь себя, несчастная, клуша клушей. А вѣдь я тоже молоденькая и собою не хуже ни которой изъ нихъ, и не нищая, и дайте-ка мнѣ волю одѣться по своему вкусу, я имъ себя покажу. Вы хоть бы эти мои женскія жертвы цѣнили, Никодимъ. Право, стоитъ.
   -- Я всѣ ваши жертвы цѣню, Ольга. И даже готовъ согласиться съ вами, что Юдиѳи было легче, чѣмъ вамъ: виссонъ сердце женское, конечно, увеселяетъ и ободряетъ, тогда какъ вретище угнетаетъ и наводитъ уныніе. Имѣете новости?
   Волчкова отрицательно качнула головою.
   -- Откуда же? Праздники, что можетъ быть новаго? Люди говѣли, теперь ѣдятъ пасхи и куличи.
   -- Наша съ вами публика какъ будто этими ремеслами мало занимается?
   -- Да, но, знаете, общій тонъ и духъ какъ-то и тутъ окликаются... Коллективъ захватываетъ личность...-- блѣдно улыбнулась Ольга.
   -- Съ вами кто былъ? Кранцъ, по обыкновенію?
   -- Кранцъ.
   -- Ну, какъ онъ? подается? воспитывается?
   Волчкова опять головою махнула.
   -- Вздоръ. Не стоитъ и трогать. Балаболка.
   -- Балаболки хорошо вызваниваютъ то, что замалчиваютъ серьезные люди.
   -- Вызванивать-то ему нечего. Съ нимъ никто серьезно не говоритъ. Только и годится, что для празднаго энтузіазма.
   -- Что же? и то хорошо. Безсознательный дуракъ въ энтузіазмѣ сильнѣе, чѣмъ хорошіе актеры, какъ мы съ вами, Ольга. Въ паѳосѣ фанатизма есть какой-то оттѣнокъ, котораго нельзя поддѣлать въ совершенствѣ. Воспитывайте Кранца, Ольга, честные дураки намъ нужны, черезъ нихъ можно говорить съ массами, какъ по телефону. Слова ваши, а лицъ нѣтъ. Но вообще-то...
   Онъ раздумчиво прошелся по кабинету и остановился предъ Волчковою, заложивъ руки за спину.
   -- Но вообще-то вы еще въ бирюльки играете, Ольга. Застряли въ студенческой кружковщинѣ. Это пережитокъ, наслѣдіе восьмидесятыхъ годовъ. Были времена, когда учащуюся молодежь отожествляли съ революціей и почитали ее революціоннымъ авангардомъ. Это ерунда. Въ это теперь только петербургскіе тайные совѣтники вѣрятъ, да и то не очень, потому что у самихъ сынки въ университетахъ учатся, и старый гусь молодого гуся видитъ и понимаетъ. Учащаяся молодежь -- вымирающій предразсудокъ. Собственно говоря, уже нѣтъ никакой учащейся молодежи. Есть ея легенда и привычка къ легендѣ. А на дѣлѣ есть лишь молодые человѣки, въ возрастѣ отъ семнадцати до двадцати двухъ, трехъ лѣтъ,-- они готовятся въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ на дипломъ, который позволитъ имъ найти въ Россіи службу или какую-либо интеллигентную и доходную профессію, пользующуюся покровительствомъ "существующаго государственнаго строя". Отсюда слѣдуетъ, что разговаривать о разрушеніи существующаго строя молодые человѣки будутъ, но разрушать его -- имъ самимъ дороже, значитъ -- съ собственной спины шкуры драть. Двадцатое то число -- сила-съ! Ну-ка, пусть ихніе Марксы и Энгельсы придумаютъ не то, что эквивалентъ, а хоть суррогатъ двадцатаго числа. Тогда я въ интеллигентную революцію повѣрю,-- раньше, дудки! Знаемъ мы! Сами по этой дорожкѣ хаживали. Въ двадцать лѣтъ, пожалуй, словесный революціонеръ, но уже въ двадцать пять только сочувственникъ, въ тридцать равнодушно либеральный обыватель, въ тридцать пять просто обыватель, въ сорокъ охранитель. Дѣлъ никакихъ нѣтъ и не будетъ. Старыя слова еще застряли и въ воздухѣ носятся, какъ микробы. Но хорошія слова скоро кончатся, а шкура заговоритъ, что позолочено, сотрется, свиная кожа останется. У молодежи было революціонное воспитаніе, въ ней бродитъ старый революціонный духъ. Но онъ старый, а она молода. И онъ усталый: сколько разъ вспыхивалъ онъ,-- и общество не принимало его пламени, и онъ гасъ, усердно задуваемый, прежде всего, тѣми, отъ кого онъ ждалъ масла и дровъ, а они сыпали песокъ и лили воду. Революціонная энергія учащейся молодежи изжита, съ нею не стоитъ -- почти не стоитъ -- считаться. Ея хватитъ еще на двѣ, на три вспышки -- и на два, на три разочарованія: молодежи въ обществѣ, общества въ молодежи. Пройдетъ лѣтъ пять, еще нѣсколько сотенъ, можетъ быть. тысячъ молодыхъ силъ расточатся жертвами этого процесса, но, въ концѣ концовъ, усталость возьметъ свое. Студентъ пойметъ, что въ Россіи чиновникъ -- все, и интеллигенція, къ которой онъ себя причисляетъ, есть тоже великая совокупность чиновниковъ безъ мундира, и самъ онъ есть въ ней безмундирный чиновникъ, и былъ имъ съ того момента, какъ родители отдали его въ казенную гимназію, на дорогу къ высшему учебному заведенію, къ фабрикаціи касты... Повѣрьте, это прозрѣніе очень недалеко, и мы съ вами доживемъ до времени и сами собственными глазами увидимъ, что студентъ и передовой человѣкъ перестанутъ быть синонимами, чиновникъ побѣдитъ интеллигента, а двадцатое число -- права человѣчества. Увидимъ мы студенчество охранительное, студенчество ханжеское, студенчество похабное, студенчество -- какое намъ будетъ угодно. Потому что -- кто готовится въ господствующій классъ, тотъ, въ концѣ концовъ, и будетъ въ господствующемъ классѣ: вопросъ только -- на какихъ компромиссахъ съ государствомъ и за какую цѣну. Посмотрите на западъ -- къ сосѣдямъ, нѣмцамъ. Кто имперіалистъ? Студентъ. Кто антисемитъ? Студентъ. Кто шовинистъ? Студентъ. Кто оретъ: довольно намъ русскихъ! они ввозятъ революцію! Студентъ. То же и у насъ будетъ, вѣрьте моему слову -- и у насъ!
   Онъ прошелся, круто повертываясь на каблукахъ и, въ этомъ жестѣ, особенно выказывая странную кавалерійскую свою выправку, точно подъ нимъ былъ сердитый конь невидимый, а онъ крѣпкою рукою повода держитъ.
   -- Рабочихъ -- вотъ за кого взяться слѣдуетъ, вотъ кого, Ольга Владимировна, беречь надо... Да-съ, не молодежь, а рабочихъ. Тамъ кончено, а здѣсь только начинается.
   -- Я это очень понимаю, Никодимъ, но, покуда, между рабочими такъ мало сознательныхъ, а пропаганда -- почти вся сплошь чрезъ учащуюся молодежь.
   -- Мало сознательныхъ! Что вы мнѣ поете? Да еслибы только одинъ былъ сознательный, и я не зналъ бы, гдѣ онъ и кто онъ, такъ я почиталъ бы, что дѣло наше плохо...
   -- Ну, если да, то, значитъ, такъ и почитайте,-- сухо сказала Ольга,-- потому что, много ли, мало ли ихъ, но, во всякомъ случаѣ, далеко не одинъ, и прятаться они большіе мастера.
   -- Я и почитаю,-- сурово возразилъ Никодимъ.-- Настолько почитаю, что даже докладъ въ Петербургъ писалъ въ такомъ родѣ. Странно воображать, что, обирая зеленыя ягоды съ куста, уничтожаешь кустъ. Онъ на слѣдующую весну вдвое, втрое плодъ уродитъ. Тутъ надо то, да не то, чтобы силу куста одолѣть, надо ее прежде всего признать и понять. А, признавъ и понявъ, забрать ее подъ свой контроль и распоряжаться ею по своему усмотрѣнію. Я, любезнѣйшая моя Ольга, человѣкъ заграничной практики и науки, приглядѣлся тамъ къ движенію-то и себя иллюзіями не обманываю. Гдѣ рабочій дозрѣлъ настолько, что выучился произносить слово "соціализмъ", а не "сицилизмъ", тамъ это ненавистное вамъ слово жить будетъ и рости будетъ и не смоете вы его никакими кровями, и не остановите ростъ его никакими подачками. Европа не справилась, а намъ гдѣ же! Бисмаркъ-то былъ поумнѣе нашихъ политическихъ геніевъ съ Фонтанки и Мойки, да и тотъ спасовалъ. И -- единственная возможность борьбы и вѣроятной побѣды -- это -- по моему -- та, которую я проповѣдую и въ которой, кажется, успѣлъ убѣдить васъ...
   -- Надуть рабочаго и подмѣнить соціализмъ?
   Никодимъ кивнулъ головою.
   -- Надуть рабочаго и подмѣнить соціализмъ.
   Волчкова глядѣла въ пространство мрачными глазами человѣка, понимающаго и принимающаго программу, какъ необходимость, скрѣпя сердце, но не одобряющаго компромиссъ.
   -- Въ вашей притчѣ о кустѣ забыта еще одна возможность,-- сказала она, помолчавъ,-- выдернуть кустъ съ корнемъ.
   Онъ пожалъ плечами и холодно возразилъ:
   -- Попробуйте.
   -- Да и пробуютъ!
   -- И, пробуя, убѣждаются, что, когда думаютъ, будто дергаютъ кустъ, самихъ себя дергаютъ за ноги. Полно вамъ, Ольга! Вы человѣкъ неглупый и практическій, а разсуждаете совсѣмъ, какъ большіе петербургскіе генералы. У нихъ вѣдь всегда одинъ рецептъ: немножко пороха, десятокъ покойниковъ, воза три розогъ, казацкая стоянка -- и зло вырвано съ корнемъ, и все добро зѣло, то-есть безвредно и прекрасно. Нѣтъ, другъ мой! Мы вѣдь соціалистическій матеріалъ-то пятнадцать лѣтъ собственными руками готовимъ и копимъ! Когда государство заперто, въ протекціонизмъ влюбилось и собственными своими соками жить хочетъ, націонализироваться на почвѣ собственныхъ производствъ устремляется, тутъ по рабочему стрѣлять -- себѣ дороже: значитъ -- по самому себѣ стрѣлять... что вы улыбаетесь -- и нехорошо такъ? Чѣмъ ваше неодобреніе заслужилъ?
   -- Вы, Никодимъ, кажется, совершенно позабыли, что вы не въ библіотекѣ своей сознательныхъ рабочихъ дурачите,-- мы вдвоемъ, а вы ораторствуете, какъ соціалистъ-демагогъ.
   -- Такъ что же?-- возразилъ Никодимъ.-- Конечно, я соціалистъ.
   -- Никодимъ!
   -- И я соціалистъ, и вы соціалистка. Мы боремся съ соціализмомъ, но развѣ мы его отрицаемъ? развѣ мы въ него не вѣримъ? Очень вѣримъ, сударыня моя,-- оттого и боимся, что вѣримъ. Знаете -- какъ... гдѣ бишь это?-- у апостола Павла, что ли? "Вѣруютъ, какъ бѣсы: вѣруютъ и трепещутъ"... Большіе петербургскіе генералы не понимаютъ и не вѣруютъ -- потому имъ все и просто, какъ пальцемъ вокругъ пальца повернуть, а мы съ вами и понимаемъ, и вѣруемъ, и дѣло наше съ вами -- не генеральское пифъ-пафъ-пифъ, а трудное-съ, чрезвычайно мудренное-съ, сложное-съ, замысловатое дѣло... Почему вы не курите?
   -- Вы не предлагали.
   -- Курите, пожалуйста. Вѣдь, я же знаю, что вы безъ табаку не человѣкъ, а лишь полчеловѣка.
   -- Привычка къ самоотравленію!-- виновато улыбнулась Волчкова, вынимая папироску.
   -- Я бросилъ,-- хмуро возразилъ Никодимъ.-- Ужасно тяжело и трудно дается, но бросилъ. Знаете, почему? На дняхъ у насъ агентъ парня одного по запаху хорошихъ сигаръ прослѣдилъ. Ну, если нюхомъ слѣдятъ наши, то могутъ нюхомъ слѣдить и нашихъ. Сквернаго табака я курить не могу, а высокіе сорта, оказывается, предатели. Ужасно тяжело, но бросилъ.
   -- Вы, можетъ быть, оттого сегодня и злой такой?
   -- А развѣ злой?
   -- Конечно... Не знаю я васъ развѣ?
   -- Возможно... Охъ, тѣло! тѣло! Слишкомъ много это проклятое, чортово тѣло власти имѣетъ. Зналъ Господь Богъ, что дѣлалъ, когда человѣка изъ глины лѣпилъ.
   И зашагалъ.
   -- Да, Ольга,-- говорилъ онъ, поглядывая на окна, въ которыхъ быстро высвѣтлялъ тона занавѣсей растущій разсвѣтъ,-- какъ ни вертись, а мы съ вами тоже соціалисты -- какъ Хлестаковъ былъ генераломъ: съ другой стороны. Намъ выгодно...
   -- Нѣтъ, нѣтъ! только не это слово!-- прервала она, пылко взмахнувъ дымящеюся папиросою.
   -- Ну, да, виноватъ,-- извинился онъ, съ легкою насмѣшкою,-- вы служите изъ чести.
   -- Совершенно вѣрно,-- спокойно и твердо сказала она,-- изъ чести. По убѣжденію. По любви къ тому, что есть въ моемъ отечествѣ, и по ненависти ко всему, что они въ него, подъ именемъ новаго порядка, несутъ.
   -- Ваше дѣло, вамъ и книги въ руки... Это сложно. Моя психологія проще.
   -- Вы честолюбецъ, Никодимъ. Я люблю вашъ умъ и дисциплинѣ вашей всегда покорюсь, какъ хорошо дрессированная лягавая собака, но это -- горе и страхъ въ сердцѣ моемъ: вы равнодушны къ режиму, которому служите, вы только честолюбецъ.
   -- Что же?-- равнодушно произнесъ Никодимъ.-- Донесите на меня на Фонтанку, что я не надеженъ. Тамъ достаточно наивны: повѣрятъ.
   Волчкова облилась румянцемъ и вскочила въ негодованіи.
   -- Никодимъ! Какъ вамъ не совѣстно? Я васъ лучшею своею надеждою, за полубога въ мысляхъ держу, а вы... Нѣтъ, вы меня, въ самомъ дѣлѣ, за Іуду считаете!
   Онъ засмѣялся.
   -- Мы съ вами сегодня вокругъ Іуды этого крутимся, какъ пошехонцы вокругъ трехъ сосенъ... А знаете, Ольга? Сдается мнѣ, что Іуда, какъ ругательство, послѣдніе свои дни доживаетъ. Очень ужъ сейчасъ люди уваженіе другъ къ другу и къ себѣ самимъ потеряли. Лучше они не станутъ -- гдѣ же? самимъ дороже. Ну, а жить, чувствуя, что весь ты съ пятокъ до маковки одною подлостью налитъ, тоже мудрено. И вотъ увидите -- стоимъ мы на томъ порогѣ, когда подлость начнетъ сама собою гордиться, хвастаться и въ идеалъ себя возводить... Въ старинной романтикѣ насъ умоляли: пожалѣйте Каина! Іуду! Квазимодо! Лукрецію Борджіа!-- они тоже люди. Сейчасъ все это гордѣе. Нѣтъ, говоритъ, нѣтъ, ты не жалѣй, а преклонись предъ Лукреціей Борджіа, потому что вотъ это -- женщина, какъ ей натура велѣла, а ты -- слабовольная тля, хотящая, но не рѣшающаяся дерзать къ исполненію своихъ желаній. И Іуда -- не "тоже" человѣкъ, а онъ-то и есть чеолвѣкъ, и есть святыня человѣчности... ессе homo!... У французовъ уже плывутъ волны-то эти,-- ну, мы обезьяны хорошія, будутъ и у насъ... Словомъ, опять-таки надѣюсь не умереть раньше, чѣмъ Іуда не будетъ объявленъ святымъ, проституція практической философіей жизни, а. нашъ братъ рыцаремъ и героемъ дня! Вы по англійски не читаете? Жаль. У нихъ тамъ Конанъ-Дойль какой-то проявился. Къ намъ еще не доползъ, но громаднѣйшій успѣхъ... Сыщикъ въ апоѳеозѣ!-- понимаете? Непремѣнно надо перевести и содѣйствовать распространенію. Это, знаете, разложеніе!-- почище кафешантановъ и порнографическихъ стиховъ... Никакому Иво Фалькенштейну столько не напакостить въ души ближнихъ своихъ. Какіе тамъ къ чорту Оскары Уайльды! Оскаровъ буржуа потрухиваютъ. все-таки: огнями Содома и Гоморры дышетъ на нихъ отъ Уайльдовъ-то. А Конанъ Дойля буржуа приметъ съ распростертыми объятіями, потому что -- портретъ и герой! Кстати: вы читали когда-нибудь Талмудъ? Въ Агадѣ тамъ эти Содомъ и Гоморра чудесно изображаются. Скажу вамъ: буржуазнѣйшіе были города. Послѣдовательность закона и обычая такая, что, еслибы не напугалъ человѣчества истребившій ихъ огнь небесный, то всякой позднѣйшей государственности слѣдовало бы принять за политическій идеалъ.
   -- Мало сознательныхъ рабочихъ?-- говорилъ онъ, шагая вокругъ стола своего.-- Вѣрно. Революція работаетъ медленно, зѣваетъ и намъ сроки даетъ. Мы сами должны сдѣлать ихъ сознательными и -- предубѣжденными. Мы навяжемъ узловъ, настроимъ центровъ, и -- пусть-ка сунутся господа революціонеры въ нашу сѣть. Мы будемъ брать ихъ, какъ перепелокъ, потому что нашъ рабочій встрѣтитъ ихъ, какъ врагъ. У насъ, мой другъ, не Германія, и не Франція, у насъ эволюціи-то нѣтъ, а есть внезапность. Все съ бухты барахты. Ну-ка. комментируйте-ка бухту-барахту съ точки зрѣнія историческаго матеріализма. Наши фабрики-то, какъ грибы выросли. Они къ рабочему съ книжными городскими теоріями идутъ, а городовъ-то у насъ мало, и города-то наши полудеревни, и рабочій-то нашъ -- еще деревенскій человѣкъ, мужика въ себѣ не забылъ и не хочетъ забывать, горожанинъ онъ случайный. Ну-ка, ну-ка, сунься-ка къ нему съ пролетаризаціей-то... Ха-ха-ха!
   Онъ долго и желчно смѣялся. Волчкова тоже улыбалась иронически и злорадно. Никодимъ продолжалъ:
   -- Защита противъ эксплуатаціи хозяевъ? Пожалуйте: государство -- посредникъ! Вы можете быть посредниками? Нѣтъ? Къ чорту. Право стачекъ? Пожалуйте, полиція устроитъ вамъ и проведетъ стачку и выцарапаетъ изъ нея посильный компромиссъ. Восьмичасовой рабочій день? Подождите немножечко, сразу нельзя, въ свое время будетъ, а, покуда, вотъ вамъ, вмѣсто двѣнадцати часовъ, одиннадцать. Участіе въ прибыляхъ производства? Да что вамъ за радость въ хозяйскихъ убыткахъ долю брать и вычетамъ подвергаться? Мы лучше эмеритуру заведемъ, фонды взаимопомощи. Союзы? Организаціи? Газеты? Клубы? Читальни? Пожалуйте: вотъ онъ я, Никодимъ Савельевъ сынъ Фидеинъ, коему поручено оборудовать все сіе широчайшею сѣтью, съ правами и силами, которыя революціонерамъ и во снахъ не снились... разсказывай, пожалуй, о журавляхъ-то въ небѣ,-- никто не выпуститъ синицы изъ рукъ!... Эхъ, Ольга! Дѣло мое огромное, огромное мое дѣло. Одно у меня горе: людей мало, а, кто есть, Россіи не знаетъ, народа не смыслитъ. Вотъ -- дайте мнѣ въ руки попа хорошаго! Попа настоящаго у меня нѣтъ.
   Волчкова удивленно повела плечами.
   -- Мнѣ казалось, что какого-какого другого товара, а этого-то въ нашемъ складѣ предостаточно.
   Онъ пренебрежительно махнулъ рукою.
   -- Ну -- что! Скучнецы. Годны только свидѣтелей къ присягѣ приводить да предвку произнести въ табельный день, что нѣсть власть, аще не отъ Бога... чиновники въ рясахъ. И лѣнтяи, равнодушные. Вотъ-то нелѣпое сословіе на Руси! Тысяча лѣтъ, какъ владѣетъ страной, и никогда не могло понять, какая оно въ ней сила!
   -- Въ Россіи-матушкѣ, сударыня вы моя,-- продолжалъ онъ,-- возможны только два успѣшныхъ типа демагога: либо генералъ-красавецъ, на бѣломъ конѣ, въ пороховомъ дыму побѣдъ и при свѣтлой сабли полосѣ, либо попъ въ рубищѣ, который въ сутки одну просвирку ѣстъ, одинъ часъ спитъ, а двадцать три духомъ горитъ... Вы мнѣ вотъ какого попа найдите!
   -- Между христіанскими соціалистами Донъ-Кихоты въ рясахъ не рѣдкость,--небрежно замѣтила Волчкова. Но что вы будете дѣлать съ такимъ? Это народъ искренній и опасный.
   -- А что вы дѣлаете съ Кранцемъ? Буду его заводить, а онъ будетъ играть.
   -- Врядъ ли, Никодимъ. Кранцъ глупъ, а эти люди, по большей части, далеко не дураки и сословно недовѣрчивы. Съ ними трудно. Вы меня извините, но вы немножко слишкомъ столичный человѣкъ. По Москвѣ и Петербургу я съ вами спорить ни въ чемъ не рѣшусь, но въ провинцію я чаще васъ и глубже окунаюсь. Хорошихъ поповъ крайне мало у насъ: рѣдкость. Но ужъ если выпадетъ хорошъ, то такъ хорошъ, что даже трудно съ нимъ -- жутко. И притомъ логики они, діалектики, пытливые, а опытъ исповѣди психологію имъ даетъ -- тонкую, почти прозорливость. Этакую ходячую совѣсть въ двойную игру не запутаете, а, если и запутаете, такъ не на радость себѣ... Какъ выйдетъ въ воскресенье на амвонъ, да покается предъ всѣмъ народомъ...
   -- Знаю,-- нетерпѣливо остановилъ Фидеинъ. Только между ними и актеровъ тоже не мало, и авантюристы пѣною на волнѣ то и дѣло всплескиваютъ...
   -- Авантюриста и актера толпа раскуситъ.
   -- Э! Гришку Отрепьева раскусили на одиннадцатый мѣсяцъ послѣ того, какъ на престолъ сѣлъ, да и то еще о немъ три вѣка спорятъ...
   -- Ну, батюшка, это семнадцатый вѣкъ!
   -- Э! не далеко ушли! На тѣхъ же тропахъ топчемся... Дайте мнѣ попа самовлюбленнаго, страстнаго, яркаго, который бы искренно себя геніемъ считалъ, а всѣхъ остальныхъ ослами, невѣжественнаго и краснорѣчиваго; чтобы настоящій народный человѣкъ былъ, чтобы разомъ былъ и лицемѣръ, и фанатикъ, и святой, и грѣшникъ, и аскетъ, и бабникъ, и актеръ каждую минуту, и до обмороковъ заигрывался бы, и жаденъ къ добычѣ, какъ коршунъ, и щедръ, какъ воръ... Я вамъ, вдвоемъ съ такимъ попомъ, всю Россію переверну. Ряса, любезная моя, великая сила. У нея половина пути къ народу всегда уже сама собою пройдена... Ужасно много значительности придаетъ. Вонъ теперь много либеральныхъ священниковъ развелось, въ свѣтскихъ кружкахъ бываютъ, въ общихъ журналахъ пишутъ. И любопытно, и несомнѣнное вліяніе, и громадный успѣхъ. Скажи то же самое вы, я, Иванъ, Сидоръ,-- публика зѣвнетъ: старье! общія мѣста! А изъ подъ рясы -- важно, ново, вѣско, авторитетно...
   -- Вы сами въ попы пойдите!-- насмѣшливо предложила Волчкова. А меня -- въ матушки. Это теперь тоже въ модѣ. Троицкая академія полна, дворянами, которые въ духовенство уходятъ....
   -- Надо же людямъ какихъ-нибудь карьеръ-то искать!-- огрызнулся Фидеинъ.-- Департаменты полны, а въ архіереяхъ-то нехватка. Въ вицмундирахъ чиновниковъ -- хоть отбавляй, а въ рясахъ-то -- одинъ, два, да и обчелся: дальше безразличная чернь, безтолочь. Для человѣка съ пониманіемъ -- который умѣетъ приспособиться -- лучшей карьеры не найти. Какъ вы полагаете -- что спокойнѣе и выгоднѣе? Губернаторство получить или въ какой-нибудь Червоточинскій монастырь сѣсть игуменомъ? Вонъ -- отца Іегудіила на покаяніе въ сѣверный монастырь услали: золотой поѣхалъ въ ссылку-то. И двѣ дамы за нимъ... вотъ въ какихъ брилльянтахъ! То-то-съ!.. А если вы думаете, что у меня этой мысли не было, то очень ошибаетесь. Взвѣшивалъ, но разсудилъ, что не стоитъ. Это не для меня карьера. Высшее духовенство въ Россіи только хорошо обезпечено, но властью безсильно. Удовольствіе ѣздить въ каретѣ четверикомъ и даже шестерикомъ и носить клобукъ съ брилльянтовымъ крестомъ меня не прельщаетъ, а управляетъ духовенствомъ изъ Петербурга нашъ братъ, человѣкъ въ сюртукѣ и нѣмецкихъ панталонахъ,-- Константинъ Петровичъ Побѣдоносцевъ... Вотъ-съ къ кому я питаю полное и глубокое уваженіе, если вамъ угодно знать. Да-съ! вотъ это maestro! это -- власть!...
   -- Добивайтесь!-- насмѣшливо предложила Волчкова.
   -- Поздно,-- съ сожалѣніемъ и искренней досадой возразилъ шагающій Фидеинъ.-- Поздно разглядѣлъ я, гдѣ эти раки зимуютъ... А то, конечно, другой карьеры себѣ не искалъ бы. Эхъ, чортъ возьми! Много молодости по напрасну истрачено. Религій искалъ, боговъ сочинялъ. Въ естественныя науки вѣрилъ, техническій курсъ прошелъ, въ соціализмѣ пути измышлялъ, Лассалемъ русскимъ быть мечталъ, съ революціонерами барахтался... потерянное время! что энергіи даромъ ушло! Теперь приходится остатками дѣйствовать. Поздно... Есть правило, что самыя простыя и умныя мысли приходятъ человѣку въ голову позже всего. Какихъ только дорогъ честолюбіе не подсказывало мнѣ. Мальчишкою четырнадцати лѣтъ примѣривалъ я и взвѣшивалъ гандикапы-то карьерные, какъ легче да скорѣе къ призу дойти... Анъ, оказывается, нечего было и мучить себя; къ тридцати годамъ -- одинъ естественный выборъ: захотѣлъ въ Россіи быть силою,-- будь полицейскимъ... остальное приложится!
   
   И музы дань свою мнѣ принесутъ,
   И вольный геній мнѣ поработится...
   
   Начни-ка я по этой части свѣженькимъ-то, смолоду,-- гдѣ бы я теперь былъ уже? О-го-го-го! Не я бы къ Плеве въ Петербургъ съ докладами ѣздилъ, да часами его въ пріемной дожидался, а Плеве бы ко мнѣ...
   Онъ засмѣялся не безъ горечи. Волчкова, нахмуренная, встала.
   -- Однако, совсѣмъ свѣтло...-- сухо произнесла она, стараясь не глядѣть на Фидеина.
   -- Успѣла обидѣться?-- усмѣхнулся онъ.
   -- Я не понимаю, какъ вы можете жить, столько издѣваясь надъ самимъ собою.
   -- Э! много ли людей въ Россіи понимаютъ, почему и зачѣмъ они живутъ? Левъ Николаевичъ Толстой хвалится, будто понимаетъ,-- такъ, вѣдь, вретъ, поди? самого себя обманомъ тѣшитъ?
   -- Я понимаю,-- твердо сказала Волчкова.
   -- Ну, вы особая статья. У васъ Аннибалова клятва. Вы -- наша Юдиѳь, Жанна д-Аркъ, Шарлота Кордэ. Вамъ и книги въ руки.
   -- Прощайте, Никодимъ. Вы не въ духѣ. Собою недовольны, а на мнѣ срываете.
   Но онъ удержалъ ее за руку.
   -- Погодите... Значитъ, у васъ ничего... Жаль! Давно не было отъ васъ донесеній, а вы знаете нашихъ умниковъ: бюрократы, имъ прежде всего бумажку подай, нѣтъ донесеній, значитъ, нѣтъ и дѣятельности.
   Волчкова оскорбленно пожала плечами.
   -- Не могу же я выдумывать факты, когда ихъ нѣтъ... Ну, вотъ, сейчасъ -- съ Диною Чернь-Озеровою о первомъ маѣ говорила, хоть сейчасъ въ процессію и подъ красное знамя. Кипитъ, бурлитъ, но -- развѣ это фактъ?
   -- Почему же нѣтъ?
   -- Младенецъ!
   -- Младенцевъ больше нѣтъ, Ольга Владимировна. Загляните въ календарь "Народной Воли": Викторія Гуковская въ вооруженномъ сопротивленіи участвовала и въ ссылку пошла, когда ей четырнадцати лѣтъ не было... Не пренебрегайте мелочами. Изъ нихъ большое слагается.
   -- Ну, знаете, изъ десяти тысячъ мышей не склеишь одного слона.
   -- Да, но слоны по улицамъ не бѣгаютъ, а мышей -- постоянно и сколько угодно. И -- какъ наша съ вами профессія уловлять, то, за неимѣніемъ слоновъ, должны мы оправдывать ее хоть бы мышами. Деньги-съ получаемъ, Ольга Владимировна, деньги-съ, а не щепки. Деньги получаемъ и карьеру дѣлаемъ.
   -- Говорите за себя, Никодимъ. Это вы когда-нибудь министромъ внутреннихъ дѣлъ быть собираетесь, а я...
   Онъ кивнулъ головою.
   -- И буду.
   -- Не сомнѣваюсь. Но я женщина. Намъ пути честолюбія закрыты. Мы должны искать удовлетворенія внутри себя. Я служу тому, что люблю и во что вѣрю, съ меня довольно. Деньги я, конечно, беру -- какъ же я не буду брать денегъ? Должна же я зарабатывать... не на свой же счетъ?! Но это печальная необходимость, а совсѣмъ не...
   -- Ну, да, у васъ -- культъ,-- уступилъ онъ съ снисходительной насмѣшкой.-- Собственно говоря, я вамъ завидую, Ольга. Это, должно быть, очень устраиваетъ человѣка, когда онъ заведетъ себѣ внѣшній культъ, которымъ измѣряетъ обстоятельства и совѣсть жизни своей... Сотворилъ себѣ кумира, твори ему жертвы и -- правъ. Религія хорошая вещь, Ольга. Я всегда и всюду за религію.
   -- Въ самомъ-то васъ, къ сожалѣнію, нѣтъ ея ни капли,-- сквозь зубы, не глядя, буркнула угрюмая Ольга. Нигилистишка вы!
   -- Нигилистъ? -- съ намѣренно предостерегающею усмѣшкою хитро переспросилъ Фидеинъ.
   -- Я сказала: нигилистишка, а не нигилистъ,-- рѣзко возразила мрачная Волчкова.
   Онъ поймалъ ее въ свою ловушку и самодовольно засмѣялся:
   -- Вотъ вамъ жизнь! Да вѣдь это живая пародія на блаженной памяти "Отцовъ и дѣтей"! Неужели забыли? Ничего. Ольга... Въ такомъ смыслѣ и духѣ, какъ я, и онъ тоже -- идеалъ-то мой. Константинъ Петровичъ, свѣтъ,-- тоже несомнѣннѣйшій нигилистъ.
   Ольга, съ нахмуреннымъ ожесточеніемъ, надѣвала шляпу свою.
   -- Я васъ не слушаю больше и вамъ не вѣрю,-- говорила она, досадливо покусывая блѣдныя губы свои.
   -- Ужъ одно бы что ни будь: либо не слушать, либо не вѣрить,-- усмѣхнулся Фидеинъ. Какъ же вы можете не вѣрить, когда не слушаете?
   -- Зачѣмъ вы портите мнѣ настроеніе? Вы знаете, что въ такихъ вашихъ взглядахъ мы никогда не сойдемся. Сами же говорите, что у меня -- культъ.
   -- Но я не зналъ, что уже и Константинъ Петровичъ включенъ въ календарь вашего культа. Извините, больше не буду, чужая религія, если она не воспрещается закономъ, ниже текущимъ синодскимъ постановленіемъ, закрѣпленнымъ соотвѣтствующими циркулярами министерства внутреннихъ дѣлъ, для меня -- святыня! Ахъ, Ольга! Ольга! Неглупый вы человѣкъ, но что института въ васъ сидитъ! что института!
   -- Я не стыжусь своего институтскаго воспитанія, но горжусь имъ,-- холодно возразила Ольга. Оно сдѣлало меня такою, какъ я теперь. Изъ института я вынесла свой культъ, какъ вы острить изволите.
   -- Ну, матушка, сіе еще не гарантія. Вѣра Николаевна Фигнеръ тоже институтка.
   -- Когда я думаю о васъ, Никодимъ,-- заговорила Волчкова угрюмо и печально, послѣ довольно продолжительнаго молчанія,-- когда я ищу оправданія вашему безграничному скептицизму и самонеуваженію, я иногда упираюсь въ мысль, что... вы не обидитесь?
   -- Вотъ еще! Сами же сейчасъ сказали, что мое самонеуваженіе безгранично.
   -- Все это отъ того въ васъ, что вы не имѣете сословнаго чувства, что вы -- извините меня -- въ дворянствѣ лишь новый, служилый человѣкъ...
   -- Это вѣрно!-- какъ бы и съ удовольствіемъ подтвердилъ Фидеинъ. Когда же было вырости во мнѣ сословному чувству? Дѣдушка всего три года, какъ померъ: до восьмидесяти лѣтъ алтарю Господню предстоялъ. Еще Филаретовскій!
   -- Вотъ то-то и есть. А еслибы у васъ были предки, которые, какъ мы, Волчковы, къ грамотѣ руку приложили...
   Фидеинъ расхохотался такъ, что даже сѣлъ.
   -- А говорила,-- сквозь смѣхъ, выкрикивалъ онъ, указывая на Ольгу пальцемъ,-- а говорила: семнадцатый вѣкъ умеръ... Въ Гришку Отрепьева не вѣритъ!.. Нѣтъ, миленькая моя! Мы еще поваримся въ немъ, семнадцатомъ-то вѣкѣ, давай Богъ ему здоровья... На насъ съ вами еще очень его хватитъ! Поживемъ!
   -- Невозможный человѣкъ!
   Ольга съ негодованіемъ отвернулась и долго смотрѣла въ окно, успокаивая пламенѣвшее лицо. Затѣмъ заговорила уже искусственно мирнымъ, дѣловымъ голосомъ: -- Хорошо. Если васъ это удовлетворяетъ, я составлю вамъ докладъ о Чернъ-Озеровскомъ кружкѣ. Ничего серьезнаго тамъ нѣтъ и не можетъ быть, но молодежь толчется, болтаетъ, носятъ литературишку кое-какую, деньги по малости берутъ для ссыльныхъ и заточенныхъ... Брагина тамъ свой человѣкъ.
   -- Ну, вотъ, видите: чего же вамъ еще? прекрасный матеріалецъ. Госпожа Брагина у насъ достаточно освѣщена: такъ только -- погулять даемъ милой дамѣ, а не сегодня, завтра ее тамъ, въ Дуботолковѣ, накроютъ... А изъ студенчества кто вокругъ барышень танцуетъ?
   -- Имя же имъ легіонъ... При меньшой сегодня Власьевъ влачился -- знаете, медикъ...
   -- Ѳедоса Ивановича Бурста племянникъ? Освѣдомленъ. Изъ какихъ?
   -- Красный, конечно...-- не хотя, говорила Волчкова,-- да что. Никодимъ! Право же, все это пискари...
   -- Само собою разумѣется, что красный,-- пренебрежительно возразилъ Никодимъ, не отвѣчая на замѣнаnie.-- Кто же не красный? Я не о томъ спрашиваю: можетъ ли быть опасенъ? съ задатками или нѣтъ?
   Волчкова презрительно повела блѣдными губами.
   -- Солдатъ.
   -- Не больше?
   -- Только. Но хорошій солдатъ.
   -- Въ дядюшку, значитъ...-- задумчиво произнесъ Фидеинъ.-- Хорошій солдатъ -- не малая сила, Ольга Владимировна... Въ революціи генераловъ -- сколько хочешь, столько просишь, а солдаты дисциплинированные на перечетъ. Мнѣ наши старики разсказывали эпопею: повозились въ свое время съ дядюшкой-то, какъ съ Соловьемъ-Разбойникомъ какимъ-нибудь: по четырнадцати часовъ подрядъ смѣнными допросами маяли,-- ничего! На девяти сваяхъ сидитъ, въ десятую упирается... Словомъ, да будетъ вашему Власьеву тріумфъ -- двумъ филерамъ работа! Пусть не даромъ казенный хлѣбъ ѣдятъ.
   -- Прощайте, Никодимъ: утро!-- не отвѣчая, сказала. Волчкова, натягивая перчатки.
   -- Прощайте покуда... Ахъ, Ольга, Ольга! Медленно все идетъ... ковыряемся... Хорошо бы намъ, пора бы публику на улицу вывести...
   -- Успѣете еще, успѣете министромъ быть!
   -- Да я и не тороплюсь... Моя очередь -- пятая или шестая. Раньше меня человѣкъ пять на этомъ посту себѣ голову сломятъ. Вы пройдете во дворъ?
   -- Нѣтъ, въ переулокъ... Смотрите, Никодимъ, чтобы не сломить голову раньше. Ваша манера работать при незапертыхъ дверяхъ сегодня меня смутила.
   -- Пустяки, Ольга!
   -- Не пустяки, а могутъ ворваться и убить.
   -- Противъ этой возможности запертая дверь не помѣха: теперешніе револьверы дерево, какъ масло, берутъ, а блиндированную комнату заказывать у меня нѣтъ средствъ... Да и не вѣрю, и не жду. Мой факелъ только разгорается -- какъ ему погаснуть? Онъ намъ съ вами еще посвѣтитъ, Юдиѳь моя превосходнѣйшая, и мы подъ нимъ еще очень мило поживемъ-съ... погуляемъ и поживемъ-съ!
   Плыла пасхальная ночь и была она еще темная, далекая до разсвѣта. Плыла надъ снѣжными оврагами и голыми ветлами, надъ урчливою Острою, надъ умолкнувшей Успенской церковью, надъ разговѣвшеюся и затихшею во снѣ слободою, съ рѣдкими красными точками еще, мѣстами, не погасшихъ слѣповатыхъ оконъ...
   Тихо и сонно въ дому Тихона Гордѣевича Постелькина. Храпъ и пѣніе сверчковъ. Одинъ лишь живъ человѣкъ въ домѣ не спитъ -- хозяйка Софья Валерьяновна. Лежитъ, безсонная, навзничь, утонувъ тяжелою головою въ высокія мягкія подушки, смотритъ открытыми глазами въ черный мракъ и думаетъ свои неповоротливыя, трудно выползающія, думы:
   -- Пасху встрѣтили. Это послѣдняя, которую мы встрѣчали въ Теплой Слободѣ. Съ осени Тихонъ Гордѣевичъ заарендовалъ домъ за Острою, на выѣздѣ, у Дуботолкова, а съ той весны начнемъ свой домъ строить и фабрику подымать. Опять ломается жизнь. Девять лѣтъ своихъ бросаемъ. Одно счастье изжили -- къ другому полземъ. Словно скотъ башкирскій: какъ онъ въ степи за подножнымъ кормомъ бредетъ, такъ и мы за жизнью. Здѣсь съѣдено -- пойдемъ туда, гдѣ не доѣдено и съѣдимъ. Какъ непріятно было сегодня въ церкви. Въ прежніе праздники -- всѣ лица привѣтныя, всѣ глаза ласковыя, всѣ улыбки ласковыя. А нынче, куда ни обернись, отовсюду смотрятъ испугъ и сомнѣнье, вражда и робость. Кто любезенъ, въ тѣхъ правда пропала, лесть слышится, холопство собачьимъ хвостомъ виляетъ. Всѣ поняли и всѣ насъ ненавидятъ. Дьяконъ -- пьяный человѣкъ, но правдивая душа, намедни напрямикъ отрѣзалъ: Тихонъ Гордѣичъ изъ насъ сердце вынимаетъ, жизнь нашу за собою въ Дуботолковъ уводитъ -- за что? Оборотъ свой здѣшній сокращаетъ, контрактовъ арендныхъ не возобновляетъ, старые долги потребовалъ... гдѣ праздникъ, а на Слободѣ -- вой. Веревочники приходили всею артелью, въ ноги кланялись: перепишемъ контрактъ еще на пять лѣтъ, двадцать пять процентовъ скидки готовы сдѣлать,-- только перепиши. Отказалъ: ваши, говоритъ, веревки, черезъ годъ, только на то и надобны будутъ, чтобы вамъ на нихъ повѣситься,-- другого спроса не будетъ, а я вамъ пять лѣтъ аренду плати?
   -- Софья!-- послышался сбоку изъ подушекъ сонный голосъ мужа:-- что ворочаешься, не спишь? Заутреню отстояли,-- пора тѣлу покой дать... Хрустишь, хрустишь кроватью-то.
   -- Думы напали, Тиша.
   -- Думы не блохи. Ловить не стоитъ. Выкинь ихъ до завтра изъ головы, носъ въ подушки и спи.
   -- Слободы что-то жалко стало, Тиша. Въ разоръ мы ее разоримъ.
   -- Мы?-- обидчиво откликнулся зѣвающій Постелькинъ.-- Что значитъ -- мы? при чемъ мы? Предѣлъ ей такой положенъ. Неужели ты думаешь, что у меня у одного имѣются глаза во лбу и нѣкоторое воображеніе позади лба? Не мы, такъ другой бы: нельзя Слободѣ болѣе существовать въ анормальныхъ условіяхъ прежнихъ первобытныхъ привилегій,-- попановали и баста, отцарствовали: пора, другому берегу жить дать. Не я, такъ другой!
   -- Да ужъ лучше пусть бы другой,-- нерѣшительно возразила Соня.
   -- Здравствуйте! Это я буду смотрѣть, какъ съ моего молока чужая ложка пѣнки снимаетъ, а самъ буду воду хлебать? Ужъ какъ я это не люблю, Софья, когда ты, ничего не понимая, несешь въ мои проекты свою сантиментальную критику.
   -- Я совсѣмъ не съ критикою, Тиша,-- робко отози.лась Соня.-- А жаль очень. До сихъ поръ на насъ не, какъ на благодѣтелей своихъ, смотрѣли, а теперь насъ погубителями видятъ... Ты. вонъ, съ Архиповымъ контракта не возобновляешь,-- куда теперь ему? А семья -- самъ девятеро. Плачетъ Архипова-то: куда ей съ маленькими? Хоть въ колодезъ брось.
   -- Много, что ли, свѣтъ клиномъ сошелся?-- равнодушно возразилъ Постелькинъ.-- Дѣло коммерческое. Было выгодно, арендовалъ я его производство, не выгодно -- дѣло производителя: пусть ищетъ посредниковъ сбыта, найдутся предприниматели и безъ меня.
   -- Найтись то найдутся, Тиша, да -- какіе? Ты посмотри: маклаки на Слободѣ, покуда ты ихъ держалъ въ кулакѣ, тише воды, ниже травы ходили, а теперь морды подняли: ежели, говорятъ, Постелькинъ отъ здѣшнихъ дѣлъ отходитъ и намъ свѣта застить больше не намѣренъ, такъ мы свое наверстаемъ.
   -- Да, кое-кому туго придется,-- съ тѣмъ же равнодушіемъ согласился Тихонъ.-- Только не безпокойся: недолго имъ, маклакамъ, пановать,-- не бывать здѣсь больше хорошимъ дѣламъ. Живо перелопаются. Гдѣ, Сонечка, Тихонъ Гордѣевъ Постелькинъ не расчитываетъ взять, тамъ для маклака, безоборотнаго, взятки гладки. Ты, Софья, при всѣхъ примѣрахъ своей образованности, которою ты меня превосходишь, все-таки, женщина и разумъ твой, съ позволенія твоего и не въ обиду сказать, бабій. Ты не можешь охватить моихъ предпріятій и постичь моихъ расширеній. А я тебѣ такое скажу: ежели здѣсь, скажемъ, кормились отъ меня сотни семействъ, такъ тамъ,-- будутъ кормиться десятки тысячъ,-- и ужъ если когда будутъ по правдѣ насъ благодѣтелями считать, такъ именно тамъ, какъ скоро протянемъ желѣзную дорогу и поднимемъ фабрику.
   -- Правда?-- съ сомнѣніемъ въ голосѣ спросила изъ ночи незримая Соня.
   -- Можешь ожидать.
   -- А почему къ этимъ затѣямъ твоимъ Кроликовъ нехорошо относится?
   Тихонъ съ сердцемъ отозвался.
   -- Потому что юродивый... Соціалистъ тоже называется! Ужъ шелъ бы въ Ясную Поляну съ Львомъ Николаевичемъ Толстымъ печки мазать и землю пахать!
   -- Кроликовъ очень хорошій и честный человѣкъ, Тиша.
   -- Это у него никто и не отнимаетъ,-- холодно сказалъ Постелькинъ.-- Его при немъ и останется. А только ты въ своемъ женскомъ мнѣніи должна не Кроликовымъ руководствоваться, а тѣмъ, что тебѣ мужъ говоритъ.
   -- Господи! Да развѣ я противорѣчу?-- заволновалась Соня.-- Когда я тебя не слушалась и спорила? Ты хозяинъ. Твое дѣло вести, мое итти. Я только отъ церкви сегодня сердцемъ смутилась -- такъ объясни ты мнѣ, облегчи меня, милый, на это я имѣю право,-- знать хочу...
   Тихонъ зѣвалъ и говорилъ.
   -- Ежели тебя волнуютъ мнѣнія людей передовой интеллигенціи, то вотъ тебѣ: Кроликовъ противъ, а Евлалія Александровна одобряетъ, равно какъ Березничевъ... Скажешь: худая публика?... То то и есть. Всякое большое общественное предпріятіе ведетъ къ раздѣленію взглядовъ, а -- кто былъ правъ -- сама увидишь со временемъ. Въ подобномъ случаѣ простыя увѣренія ни къ чему не ведутъ, надобно доказательное убѣжденіе. Не лекцію же мнѣ ночью тебѣ читать, какіе планы слагаются въ моей головѣ и какое сцѣпленіе правъ порождаютъ мои проекты.
   -- Боюсь я твоихъ большихъ дѣлъ, Тиша!-- вздохнула Соня.-- Утонешь ты въ нихъ.
   -- Нѣтъ, Соня, не бойся,-- серьезно и положительно сказалъ мужъ.-- Всегда я понималъ въ себѣ талантъ къ финансовымъ предпріятіямъ, но сейчасъ, когда, при посредствѣ Авкта Алексѣевича, проникъ, смѣю сказать, вг среду московской коммерческой аристократіи, вполнѣ несъ то убѣжденіе, что нѣтъ такого большого денежнаго дѣла, за которое бы я не могъ взяться вровень съ любымъ изъ нихъ. Настоящихъ-то серьезныхъ людей такъ одинъ, два и обчелся. И всѣ такіе другъ за дружку держатся, и -- который человѣкъ ихъ поля ягода, такъ это сразу видятъ и дорожатъ. Мы, Сонечка, съ Василіемъ Александровичемъ Истукановымъ да Артеміемъ Филлиповичемъ Козыревымъ, княгини Латвиной управляющимъ, всего-то одинъ разъ у Арсентьича бѣлорыбицы закусили и водки выпили,-- анъ, теперь фуфлыга этотъ, графъ Оберталь, который по первоначалу на меня взглянуть не хотѣлъ, поскакалъ, какъ встрепанный, за Авктомъ Алексѣевичемъ въ Питеръ -- охлапатывать наше дѣло... Потому что у него по Никитской линіи шпальный подрядъ, на подъемъ денегъ требуетъ, а денегъ у графа нѣтъ, а Козыревъ ему прямо сказалъ: пойдетъ дорога на Дуботолковъ, открою вамъ кредиты, пойдетъ на Вислоуховъ -- ни гроша, потому что намъ тогда нашъ, княгини Латвиной, Тюрюкинскій заводъ надо ликвидировать и на сносъ продать... Вотъ оно, какъ одно за одно цѣпляется. Мудрецомъ какимъ-нибудь, Соня, я себя не числю и вполнѣ не скрываю, что я необразованный человѣкъ, но на подобныя находчивыя комбинаціи ума у меня предостаточно.
   Онъ засмѣялся, съ торжествомъ побѣды разглядывая въ сѣрѣющемъ утрѣ чуть обозначившійся высокій см дуэтъ жены.
   -- А довольно это забавно, право!-- произнесъ онъ,-- гдѣ Теплая Слобода? Ея и на картахъ-то нѣту. И вотъ лежу это я, Тихонъ Гордѣевъ Постелькинъ, среди этой самой Теплой Слободы, въ счастливой и спокойной своей семейной обстановкѣ, слушаю, какъ сверчокъ поетъ, а графъ Евгеній Антоновичъ Оберталь по моему заказу въ Питерѣ министерскіе пороги обиваетъ, дядюшкѣ Долгоспинному въ ножки кланяется: уважьте Тихона Гордѣича Постелькина желѣзною дорогою, а то мнѣ, графу, выйдетъ каюкъ! хе-хе-хе! Такъ-то у насъ! Еще и капиталовъ у насъ, по настоящему то считая, твердыхъ и крупныхъ ніту, а мы уже вотъ какъ людей умишкомъ то своимъ сѣрымъ повертываемъ. А ты, глупая, боишься, что утону...
   -- Я не того боюсь...-- тихо возразила Соня.-- Боюсь, что ты отъ меня-то съ дѣтьми въ большихъ дѣлахъ своихъ утонешь...
   -- Вотъ?!-- озадачился Тихонъ.
   -- Смотри, Тиша: теперь еще только въ мысляхъ твоихъ этотъ твой круговоротъ, а онъ уже всего тебя захватилъ: еле-еле вырвался ты изъ Москвы-то къ празднику... я уже сколько дрожала, ночей не спала: неужели, думаю, Страстную врозь и Пасху одни будемъ встрѣчать, не подъѣдетъ Тиша?
   -- Такъ, пріѣхалъ же!
   -- Пріѣхалъ, а черезъ недѣлю опять ѣдешь.
   -- Сонечка, да развѣ же я по пустякамъ какимъ-нибудь?
   Но она перебила -- уже вся видная въ свѣтѣ воскресшаго утра, массивная и бѣлая, съ голыми руками подъ черною головою, серьезная красивымъ профилемъ, вѣщая глубокими темными глазами:
   -- Ты меня прости, я вѣдь не для попрека. Не въ первый ты разъ уѣзжалъ, не впервые тебя встрѣчала. Но впервые, когда сегодня тебя встрѣчала, показались мнѣ чужими глаза твои, впервые за всѣ наши съ тобою десять лѣтъ будто встало что-то между тобою и мною...
   -- Влюбился я, должно быть, въ Москвѣ-то,-- насильственно усмѣхнулся Тихонъ.-- Въ Козырева, Артемія Филипповича, надо полагать, а то въ Истуканова, Василіи Александровича... Въ любви и радости время проводилъ
   Соня отвѣчала голосомъ чуть дрогнувшимъ, но: спокойно глядя, недвижно лежа:
   -- Объ этомъ я тебя никогда не спрашивала и никогда не спрошу, какъ ты тамъ время проводилъ въ двоихъ разъѣздахъ. Твое мужское дѣло. Вѣрю тебѣ. Обманываешь,-- тебѣ же нечестно и дурно. Слѣдить за тобою я не могу: я не одна, и ты у меня уже не одинъ, у меня забота -- дѣти.
   -- И къ чему только, Соня, завела ты всю эту плачевную канитель?-- сердито и опасливо выговорилъ Тихонъ.-- И непремѣнно это у тебя -- обыкновеніе нелѣпое такое: днемъ молчишь, какъ рыба, а ночью спать не даешь -- нападаетъ на тебя краснорѣчіе по ночамъ...
   -- Когда же мнѣ съ тобою говорить днемъ? Днемъ ты въ дѣлахъ кипишь и о дѣлахъ думаешь... Ужъ такъ жизнью повелось, что стала я для тебя -- какъ ночная кукушка. Такъ этого ты, повторяю тебѣ, Тихонъ, не опасайся: ревностью я тебя не изведу, и сейчасъ во мнѣ не ревность женская говоритъ. А жалость, глубокая жалость къ маленькому счастью нашему: возьмутъ его у насъ, оттолкнутъ его отъ насъ большія дѣла твои, Тиша.
   -- Сонечка! Ты такъ говоришь, точно я на себя и для себя работаю, какъ какой-нибудь самодовлѣющій эгоистъ. Для кого же я стараюсь? для кого тружусь? Все -- въ семью и для семьи.
   -- Я знаю, Тиша, и очень благодарю тебя. Но мы уже съ состояніемъ, мы даже богаты. Ты мнѣ, какъ мужъ, дѣтямъ, какъ отецъ, нужнѣе, чѣмъ -- какъ добычникъ.
   Тихонъ промолчалъ.
   -- Вотъ ты говоришь: дѣти,-- началъ онъ, скребя ногтями желтоволосую грудь свою.-- Нарожено ихъ предостаточно, да и трудно зарекаться: еще будутъ. А какъ полагаешь: возможное это дѣло растить дѣтей въ Теплой Слободѣ? Какъ только переберемся въ Дуботолковъ, сейчасъ старика Коренева стану теребить, чтобы прогимназію въ гимназію превозвысить, а тамъ и для дѣвченокъ нѣчто измыслимъ, тоже гимназію взбодримъ... Я, когда свои дуботолковскія дѣла обмозговывалъ, дѣтей-то, можетъ быть, въ первой мысли имѣлъ.
   -- Правда?-- воскликнула сразу расцвѣтшая, розовая Соня, радостно перекидываясь къ нему большимъ тѣломъ своимъ.
   -- Конечно, правда. Мнѣ эта Слобода, когда я о дѣтяхъ думаю, вотъ гдѣ сидитъ. Проѣзжій шляхъ -- для дѣтей ядъ. Ужъ, кажется, наши въ хорошихъ условіяхъ растутъ -- ни у кого изъ сосѣдей такого призора за дѣтьми нѣту. Ты съ нихъ глазъ не спускаешь. Варя тоже оберегаетъ, присматриваетъ. Однако Валька, какъ только писать выучился, дверь въ амбарѣ похабными словами измазалъ, а Монечку Варя со связанными ручками спать кладетъ, да но три раза на ночь встаетъ посмотрѣть, не развязалась ли... Вотъ она, наша матушка, проѣзжая-то слобода!
   -- Это, можетъ быть, и не слобода,-- грустно отозвалась омрачнѣвшая Соня.
   -- Ну, да! Какъ же! Не слобода. Я твою теорію идей знаю: сейчасъ все на себя, на породу свою сваливать.
   Она перебила.
   -- Ты вглядись въ Монечку: у нея ротъ и подбородокъ дѣлаются -- вылитый покойникъ Антонъ.
   -- Э, Софья Валеріановна! Все это твое представленіе о наслѣдственности есть книжная теорія для упражненія ума.
   Соня печально улыбнулась.
   -- Откуда мнѣ? Я и книгъ-то никакихъ уже сколько лѣтъ въ рукахъ не держала.
   А Тихонъ говорилъ:
   -- Что на мертвыхъ валить? Живые хороши. Вонъ они, примѣры-то. Кубастихинъ Сенька, по одиннадцатому году, къ работницѣ пристаетъ и водку для нея у матери воруетъ.. А давно ли еремѣевскіе чертенята Марфутку-нищенку подъ мостъ затащили -- въ свадьбу играть? Десять рублей далъ Еремѣевъ матери-то, чтобы молчала. И больше бы взять могла, кабы у нея былъ паспортъ въ. порядкѣ. Вотъ наши нравы-то. Благодари Бога, что въ мѣсто Марѳутки, Монечку не искалѣчили. А ты -- порода! Я, милая ты моя, мѣщанское-то дѣтство самъ прошелъ, знаю,-- всякой этой мерзости съ младыхъ ногтей было хвачено. Слыхала ты когда-нибудь, чтобы я нехорошимъ словомъ обмолвился? а?
   -- Богъ съ тобою, Тиша... конечно, никогда!
   -- Ну, а, когда я въ мальчики отданъ былъ, то. за пятакъ серебра, ругался этимъ самымъ краснорѣчіемъ пять минутъ подрядъ по часамъ, не переводя духа. А молодцы хохочутъ: жарь, Тишка! вотъ такъ чортъ! двѣнадцатилѣтній! ахъ, ты, дьяволъ-езуитъ! Отбарабанилъ урокъ свой прекрасный -- пятакъ серебра, сбился -- въ. морду... Вотъ оно, Сонечка, каковы наши дѣтства. А ты скучаешь въ претензіи, что я хочу васъ снять со Слободы.
   Онъ съ наслажденіемъ длинно вытянулся подъ одѣяломъ и блаженно мечталъ, закрывъ глаза, а руки подъ голову:
   -- Домъ я вамъ выстрою чудеснѣйшій. Константинъ Владимировичъ архитектора мнѣ сулилъ -- первый сортъ. А пойдутъ дѣла хорошо,-- такъ я и самого Константина Владимировича найму расписать палаты-то наши. Давно у меня такая идея въ головѣ содержится, чтобы, когда средства будутъ, непремѣнно фамильные портреты завести... Тебя, меня, Валерьяна Никитича, покойника, Борю, Антона Валерьяновича... Ты что смѣешься?
   -- Удивительно это мнѣ въ тебѣ, Тиша.
   -- Что?
   -- Да -- кажется, болѣе непохожихъ и неподходящихъ другъ къ другу людей, чѣмъ ты и Антонъ-покойникъ, на свѣтѣ не бывало, и совсѣмъ это не въ твоихъ нравахъ и правилахъ любить и уважать подобныхъ... странныхъ людей. А между тѣмъ я сколько разъ за тобой замѣчала: когда ты объ Антонѣ говоришь, у тебя даже голосъ какъ-то опускается, точно ты въ церковь вошелъ и у старосты свѣчу спрашиваешь...
   -- Ну, ужъ ты слишкомъ... А -- что имѣю привязанность къ памяти -- что же? не скрываю, въ томъ ты права.
   -- Вотъ и странно.
   -- Ничего нѣтъ страннаго.
   Онъ помолчалъ и заговорилъ, поднимаясь на локтяхъ.
   -- Я въ Антонѣ Валерьяновичѣ то цѣню и уважаю, что онъ людей взглядомъ пронизывалъ и понималъ. Я въ низкой долѣ и въ презрѣніи былъ, за дурака меня почитали и изъ милости, не ради меня, ради сестры моей, горничной, вѣрной слуги, бились надо мною господа -- изъ дурака въ умнаго передѣлывали... А онъ, какъ орелъ, взглянулъ, да такъ сразу меня насквозь и проникъ, и опредѣлилъ: купецъ вы, говоритъ, дѣлецъ вы, говоритъ, и быть вамъ большимъ купцомъ и дѣльцомъ!... Я съ его слова человѣкомъ себя почувствовалъ!... Когда наша съ тобой любовь пошла, такъ я -- помнишь?-- Боря невзначай пришелъ: ты у меня за перегородкою спрятана, а я ему въ глаза смотрю, какъ ни въ чемъ не бывало, не моргну, не дрогну... А отъ Антона Валерьяновича, я въ то время, какъ воръ, прятался, издали его обходилъ: потому,-- думаю,-- вдругъ, взглянетъ онъ мнѣ въ глаза, а я -- затрясусь, да ему -- въ ноги: виноватъ!...
   -- Удивительная вещь! тихо повторила Соня.
   -- Чему еще удивилась?
   -- Тому, что прожилъ Антонъ мало, умеръ давно, добра никому не сдѣлалъ, пороками и злымъ дѣломъ себя осрамилъ,-- давно бы, по правиламъ жизни, всѣмъ его позабыть надо, какъ сорную траву какую-нибудь, а, между тѣмъ, что людей его помнитъ!.. Вотъ тебѣ онъ какъ то вдругъ нуженъ и близокъ оказывается... намедни мы съ Евлаліей Александровной цѣлый вечеръ о немъ говорили... Я -- рѣдкій день пройдетъ, чтобы его не вспомнила... Борю -- куда же мы дружнѣе, чѣмъ съ нимъ, были съ Борею!-- а такъ, какъ Антона, я Борю не вспоминаю...
   -- Да, это, дѣйствительно, чудное дѣло,-- согласился Тихонъ. Я тоже. И, кромѣ того, замѣчалъ я, Соня, такое: Борю вспомнишь -- какъ тѣнь мимо тебя пройдетъ. А Антонъ Валерьяновичъ -- такъ вотъ и встанетъ, будто живой, изъ могилы... Ты съ Евлаліей Александровной, а я съ Авктомъ Алексѣевичемъ и Константиномъ Владимировичемъ о немъ бесѣдовалъ въ Москвѣ: не замѣтили, какъ вечеръ скоротали... Вколотилъ таки себя Антонъ Валерьяновичъ въ память человѣческую!
   -- Да чѣмъ? чѣмъ? горячо перебила Соня.
   Тихонъ нерѣшительно пожалъ плечами.
   -- Уменъ былъ.
   -- Мало ли умныхъ умирало и безслѣдно забыто. А вотъ Евлалія Александровна мнѣ правильно замѣтила: живого Антона никто не уважалъ и не любилъ, а мертвый онъ множеству, кто зналъ его, сталъ, какъ полубогъ какой то, являться...
   Тихонъ утвердительно моргнулъ глазами.
   -- Вѣрно. Мнѣ Константинъ Владимировичъ сказывалъ:-- у Анимаиды Васильевны Чернь-Озеровой, ужъ на что образованнѣйшая личность, всѣ умные и интересные люди, сколько есть въ Москвѣ, къ ней въ гости бываютъ,-- а. между прочимъ, портретъ Антона Валерьяновича у нея всегда на письменномъ столѣ стоитъ -- среди самыхъ большихъ знаменитостей... вотъ ты и раскуси!..
   -- Не дожилъ онъ,-- съ грустью сказала Соня. Не дожилъ онъ, не исполнилъ жизни своей... Потому теперь и зажалѣли человѣка... Такъ часто съ нимъ въ мысляхъ сталкиваться приходится, что, право, выходитъ, будто онъ гонится за жизнью-то, настигаетъ живыхъ...
   -- Ну, Сонюшка, оттуда -- не нагонишь.
   Соня молчала. И было въ голосѣ ея загадочное, горькое и темное, когда, послѣ долгихъ мыслей, она, глубоко вздохнувъ, отвѣчала:
   -- Да... хорошо, какъ не нагонитъ... А вдругъ?

* * *

   Пасхальная ночь плыла надъ землею -- еще темная, еще далекая до разсвѣта.
   Роскошный праздничный столъ въ холодной, строгой столовой былъ уже изрядно разрушенъ аппетитомъ, осадившей его, молодежи. Алевтина Андреевна чувствовала себя нехорошо: тяжело и одиноко. Она, украдкою, вышла изъ столовой и, въ гостинной, одиноко сѣла къ столу, будто разсматривая давно уже изученный, наизусть знакомый, альбомъ. Сердце стѣсненное ныло и въ глазахъ накипало жгучее, горячее.
   -- Алевтина!
   Анимаида Васильевна стояла въ дверяхъ, величественная, вопросительная, свѣтло-сиреневымъ облакомъ праздничнаго туалета, въ которомъ Истукановъ превзошелъ самъ себя.
   -- Что съ тобою? Ты, кажется, плачешь?
   -- Есть немножко...-- насильно улыбнулась, красная Алевтина Андреевна, обмахивая свѣтлыя слезы.-- Въ праздникъ какъ-то одиночество свое болѣе слышишь, Анимаида.
   Та присѣла къ ней на диванъ и обняла ее за талію.
   -- Ты чувствуешь себя у меня одинокою? Я обижусь, Алевтина!
   -- Нѣтъ, Анимаида, не у тебя, а въ жизни я себя чувствую одинокою.
   Анимаида Васильевна сухо усмѣхнулась.
   -- Домой захотѣлось? По супругу взгрустнулось?
   -- Боже меня сохрани!-- искренно воскликнула Алевтина Андреевна.-- Опять въ футляръ этотъ? Да ни за что!.. Опять стать лицомъ къ лицу съ супружескимъ бездѣльемъ и брачнымъ лганьемъ?.. Роль губернской дамы, салонъ въ Рюриковѣ, визитная канитель, умѣренно-либеральные земскіе разговоры, которые завтра съ такимъ же успѣхомъ могутъ быть и умѣренно-консервативными, благородно негодующая сплетня, сожительство подъ одною крышею съ самодовольнымъ чужимъ человѣкомъ, которому до тебя нѣтъ никакого дѣла и до котораго тебѣ нѣтъ никакого дѣла, календарныя ласки съ предосторожностями современнѣйшей гигіены... нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Довольно съ меня! Брр...
   -- Знаешь ли,-- продолжала она,-- это очень глупо и даже, можетъ быть, безнравственно, но я должна сознаться: когда я поймала супруга моего съ этой маленькою дрянью, акцизничихою, я остолбенѣла, конечно, но -- клянусь тебѣ -- потомъ разобралась, что не отъ боли, не отъ негодованія, не отъ гнѣва остолбенѣла, но просто отъ удивленія... И представь себѣ: даже вродѣ успокоенія что-то ощутила: словно смутный червь какой-то, который меня годами грызъ, вдругъ удовлетворился и замеръ. И еще бы минута -- я разсмѣялась бы: до того лица были глупыя... но догадалась, что это будетъ неприлично, повернулась. ушла и, уже въ одиночку, оскорбилась...
   -- Ты его раньше совсѣмъ не подозрѣвала?
   -- Да нѣтъ же! Какъ можно было его подозрѣвать? Говорю же тебѣ, что я нѣчто вродѣ дикаго успокоенія пережила: ахъ, вотъ какъ? обнимается потихоньку съ другою? значитъ, способенъ на грѣхъ, на страстишку, значитъ, все-таки, не вовсе кукла, значитъ, все-таки, хоть съ человѣкомъ я восемнадцать лѣтъ прожила, а не съ манекеномъ?... Фу ты, гадость какая! Живешь, живешь, сама себя не понимаешь, чувствуешь себя самодовольно, сыто, хуже немногихъ, лучше почти всѣхъ, крутомъ тебя уважаютъ, почитаютъ, тебѣ завидуютъ, и вдругъ, въ одинъ прекрасный день, стучится и лѣзетъ подъ черепъ твой мысль: а что,-- ну, какъ все это -- миражи и миѳы? И нѣтъ у тебя ни брака, ни жизни, ничего настоящаго, а такъ только -- самозаводная механическая игрушка съ фигурами изъ папье-маше? И пошло, и засверлило... Язвительный и обидный этотъ червь, Анимаида!
   Она, вся алая, засмѣялась сквозь слезы.
   -- Должна покаяться... Тебѣ ребячествомъ покажется, ну и, конечно, сама понимаю: сгоряча, на первыхъ порахъ баба бабой поступила... Первое, что сдѣлала, календаръ его этотъ дурацкій въ спальнѣ со стѣны сорвала и, вмѣстѣ со всѣми презервативами, сожгла въ каминѣ... Хотѣла обручальное кольцо снять, да запухло оно у меня на пальцѣ: больно... И въ первый разъ за всѣ восемнадцать лѣтъ обѣдъ кухаркѣ вполнѣ по своему вкусу заказала... Аппетита никакого, а я, все-таки, демонстративно и принципіально ѣмъ и радуюсь: я своя!... По правиламъ, въ которыхъ воспитана, ревмя реву, а смутный червь молчитъ и гдѣ-то нѣтъ-нѣтъ да и стукнетъ въ умѣ: и отличное дѣло!...
   -- Вполнѣ согласна: быть своею самое отличное дѣло, какое можетъ обезпечить себѣ женщина... Но теперь-то, когда ты своя, о чемъ же слезы льешь?
   -- Одиноко, Анимаида... Боюсь, что не сумѣю я, не готова быть своею...
   Чернь-Озерова съ усмѣшкою прочитала:
   -- Въ эту пору непогожую
   Одному жить сердцу холодно?
   Грудь другую ему надобно?
   -- Не знаю. Анимаида... Можетъ быть... Твой бытъ страненъ, ты изломала жизнь свою, твоя семья искусственная, но, все-таки, она семья. Ты мать и была женою... А я... страшно такъ: жизнь поворачиваетъ подъ гору, а -- куда я ее истратила? чѣмъ была? Манекеномъ при манекенѣ. И вотъ -- ни молодости, ни жизни, ни любви: ни прошлаго, ни настоящаго, ни будущаго. Одиночка и -- въ пустышку. Зачѣмъ-то ужасно вѣрна была, добродѣтельна, какъ говорится. По настоящему вѣрна, Анимаида, безъ уклоненій желанія, безъ помышленій -- просто въ голову не приходило: какъ это я моту полюбить кого-нибудь другого, отдаться, полюбить. Теперь провѣряю себя и вижу, что именно -- только просто въ голову не приходило. А теперь въ голову приходитъ и спрашиваетъ: ну, вотъ, ты и добродѣтельна -- дальше-то что изъ этого для тебя слѣдуетъ? зачѣмъ?! Гдѣ твой мужъ? Гдѣ твои дѣти? Почему ты не любила? Почему ты не рожала? Мнѣ одна женщина, когда я ѣхала въ Москву, горькое слово сказала: "Такая вы огромаднѣйшая дама, а проку отъ васъ нѣтъ". То-есть, она-то только первую половину сказала, а вторую я, безъ словъ, по взгляду, сама поняла. Вѣрно. Вотъ мое тѣло, мое здоровье. Мнѣ въ пору было, какъ библейской Ліи какой-нибудь, родоначальницею племенъ сдѣлаться, а я бездѣтное, искаженное существо женскаго пола, безъ потомства. Я свою грудь безъ стыда видѣть не могу. Она -- какъ упрекъ мой. Кого я ею выкормила? Сотрусь съ лица земли и конецъ мнѣ: ни сѣмени, ни племени,-- точно не была на свѣтѣ, только дышала и дыханіемъ небо коптила... Надъ старыми дѣвами смѣются, но я себя почитаю хуже всякой старой дѣвы. Старая дѣва хоть принципъ дѣвства своего имѣетъ -- не дается ей выборъ брачный и законное дѣторожденіе, такъ она хоть тѣмъ личность свою являетъ, что цѣломудріе свое сохраняетъ, бережетъ себя, какъ священный инструментъ, пропавшій въ складѣ человѣческомъ безъ примѣненія, но чистенькій, не захватанный чужими руками. А я? Восемнадцать лѣтъ была замужемъ,-- именно, именно не мужа имѣла, не съ мужемъ жила, но была замужемъ... слово повторяется, а кто надъ нимъ когда нибудь задумывается, надъ "за", надъ предлогомъ то этимъ?.. Мужъ жилъ и служилъ, а я за нимъ зачѣмъ-то существовала,-- цѣловалась по календарю съ человѣкомъ, у котораго, вмѣсто сердца, самодовольное сознаніе, что онъ предсѣдатель рюриковской земской управы, о которомъ въ газетахъ пишутъ съ эпитетомъ "извѣстный общественный дѣятель", а, вмѣсто ума, очередная передовая статья "Русскихъ Вѣдомостей"... Ты смѣешься?
   -- Благодари свою судьбу, что "Русскихъ", а не "Московскихъ": иначе онъ бы тебѣ паспорта не выдалъ и по этапу изъ Москвы въ Рюриковъ тебя требовалъ бы... Ахъ ты, бѣдная моя Алевтина! Что? Не терпится быть крупною монетою? Такъ вотъ и хочется себя размѣнять?
   -- Э, Анимаида! Какая я крупная монета? У меня нѣтъ ни твоихъ способностей, ни твоей гордой вѣры въ себя. Я самая обыкновенная женщина на этомъ свѣтѣ. Дай мнѣ уголочекъ съ кусочкомъ настоящаго человѣческаго чувства и счастливѣе меня не будетъ...
   -- Хозяина ищешь?-- печально сказала Чернь-Озерова.-- Берегись: это товаръ не рѣдкій -- найдешь.
   -- На тридцать-то восьмомъ году, Анимаида?
   -- Пустяки, мой другъ. Мы съ тобою однажды говорили уже на эту тему.
   -- Да, я помню: ты меня предупреждала... Кстати сказать: ты извини меня, что я пожалуюсь на твоего гостя, но этотъ сынокъ Маши Строевой, Иво Фалькенштейнъ вашъ прелестный, престранно себя въ отношеніи меня держитъ... Сейчасъ, покуда мы по набережной ходили, онъ все время говорилъ о такихъ вещахъ, что -- слава Богу было темно, а то у меня и уши, и щеки горѣли...
   -- Въ общество свободной любви приглашалъ?-- спокойно спросила Черпь-Озерова.
   -- Почти что... Да -- признаюсь: я многаго не понимаю... Какое-то Діонисово начало... какая-то Астарта...
   -- Ну еще бы! Безъ этого же нельзя... Еще пристегни Мелитту, потомъ пойдутъ сыны божескіе и дочери человѣческія, инкубы и суккубы, звѣриные боги и божественные звѣри...
   -- Да, все уже было, Анимаида.
   -- Страшную кашу себѣ въ мозгахъ сдѣлалъ мальчикъ,-- вздохнула Анимаида. И зловонную, отравленную кашу. Наружность ребенка и воображеніе семидесятилѣтняго старика, рамоли въ маразмѣ сладострастія. Всю жизнь представляетъ себѣ сплошною половою судорогой и ищетъ ея вездѣ, всегда, во всѣхъ.
   -- Зачѣмъ ты позволяешь ему такъ близко стоять къ Динѣ и Зинѣ? Вѣдь, это же зараза!
   -- Во-первыхъ, мое правило -- ничего не позволять и не запрещать. Да и ни къ чему. Не такія дѣвушки. Одна научница, другая -- романтична, сейчасъ ей въ умъ красота свободы вступила, революціоннымъ запахомъ на нее повѣяло. Я не вѣрю, чтобы это было прочно. Игра съ огнемъ. Но пусть. Обжогъ возможенъ, за то этотъ идеализмъ, другъ мой, для молодости такая дезинфекція, что ни одинъ грязный микробъ въ его атмосферѣ не выживетъ. Иво Фалькенштейнъ бредитъ и вретъ, а онѣ его высмѣиваютъ, какъ юродиваго. Во-вторыхъ -- что я могу сдѣлать? Развѣ Иво одинъ? Это въ воздухѣ. Гдѣ взять другихъ? Иво, по крайней мѣрѣ, не глупъ, образованъ и талантливъ. А то, вонъ, его товарищъ, Халдобіусъ, у меня на журъ-фиксѣ стихи читалъ:
   
   Болѣзнь любви пестро мнѣ кожу расписала,
   Какъ гіероглифомъ зловѣщимъ обелискъ...
   
   Сагайдачный подходитъ ко мнѣ и шепчетъ: -- Анимаида Васильевна, велите подать одеколону -- гостямъ руки вытереть? Мы вѣдь, когда съ г. Халдобіусомъ здоровались, этихъ подробностей о немъ не знали...
   -- И все, поди, вралъ на себя?
   -- Конечно, вралъ. Кого настоящая физическая бѣда посѣщаетъ, тому не до стиховъ.
   -- А что такое это ихъ общество свободной любви? Анимаида Васильевна усмѣхнулась съ презрѣніемъ.-- Нѣсколько лгущихъ мальчишекъ, которые притворяются Неронами, и нѣсколько пожилыхъ истеричекъ, которыя пытаются найти въ себѣ Мессалинъ. Пьянствуютъ, актерствуютъ, рядятся въ хитоны и въ вѣнцы изъ бумажнаго плюща, читаютъ плохіе стихи и играютъ въ вычитанный изъ книгъ развратъ. И все это называютъ красотой. Не ново! Всегда было. Мнѣ мать разсказывала: еще въ пятидесятыхъ годахъ эстетическіе помѣщики этакъ съ крѣпостными забавлялись. Мы, молъ, фавны, а вы будьте нимфы,-- и да здравствуетъ Амуръ! Только теперь немножко наглѣе въ словахъ и трусливѣе на дѣлѣ, да то -- что прежде шепталось изъ-за угла въ маскѣ шутовской, теперь декламируется вслухъ, при свѣтѣ лампъ, съ серьезными лицами египетскихъ гіерофантовъ... Учрежденіе не для насъ съ тобою, мой другъ.
   -- Какъ будто я собиралась!
   -- Не сомнѣваюсь, что нѣтъ. Но, когда женщина, весною начинаетъ находить, что грудь другую ей надобно, какъ знать, гдѣ схватитъ ее вихрь и куда потащитъ.
   -- Это цинично, Анимаида.
   -- Можетъ быть. Но считаться-то съ этимъ приходится. Княгиня Латвина остритъ, что въ такихъ случаяхъ она направляется по линіямъ наименьшаго подозрѣнія. Я предпочитаю уѣзжать въ Крымъ или на Кавказъ. Не хочешь, ли вмѣстѣ?
   Алевтина Андреевна смотрѣла серьезно и качала головою.
   -- Анимаида, помнишь ты: я разсказывала тебѣ встрѣчу мою съ Панею Венявскою?
   -- Очень помню... Такъ -- что же?
   -- То, что, прости меня, но между предложеніями, которыя она мнѣ дѣлала, и твоею нынѣшнею шуткою очень мало разницы.
   Анимаида Васильевна горько засмѣялась.
   -- Очень мало разницы? Скажи лучше: никакой...
   -- Ты мнѣ хотѣла дѣло какое-нибудь найти,-- грустно сказала Алевтина Андреевна,-- такое дѣло, чтобы можно было въ немъ безполезную жизнь облагородить и тоску и напрасность свою имъ отъ себя прочь прогнать...
   -- А ты сама предчувствуешь такое дѣло?-- строго спросила Анимаида.
   Алевтина Андреевна печально качала головою.
   -- Нѣтъ. Я надѣялась на тебя.
   -- Никто, другъ мой, не можетъ дать другому человѣку дѣла, заполняющаго жизнь,-- человѣкъ можетъ лишь самъ найти его. Всякое дѣло, принятое изъ чужихъ рукъ,-- не жизнь, но урокъ. Это дисциплина, служба, а жизнь останется въ сторонѣ и будетъ стоять, по прежнему, пустая и растерянная и вопіять, къ тебѣ, какъ бездна ищущая содержанія: а я то какъ же?... Занятій могу найти тебѣ сколько угодно, но, чтобы они стали дѣломъ жизни твоей, обѣщать не могу... Ты, по натурѣ, не общественный человѣкъ, а только симпатичная зрительница общественности. Ею ты можешь развлекать себя, заглушать свои внутренніе голоса, но это -- не твое. Ты -- частная и дѣло твое гдѣ-нибудь въ частномъ. Не знаю, гдѣ ты его найдешь, но въ частномъ. Да и -- скажу тебѣ правду, вѣдь я же не изъ тѣхъ, кто обманываетъ себя и другихъ!-- да и что еще наша женская общественность въ Россіи! Для женщины, которая не проникнута идеей свободы пола настолько, чтобы глядѣть на пятьдесятъ лѣтъ впередъ, какъ я гляжу, чтобы всѣмъ существомъ своимъ вѣрить и сознавать, что ты строишь не воздушные замки, но великое зданіе,-- нашъ феминизмъ своею современностью, конечно, ничего еще сказать не можетъ. Я не слѣпая. Я знаю, съ кѣмъ я и среди кого я. У меня красивая наружность, я умѣю говорить, во мнѣ есть властность, которая заставляетъ зубоскаловъ бояться меня, и насмѣшливые глаза опускаются передо мною. Но неужели ты думаешь, я не знаю и не вижу, что -- для близорукихъ глазъ коротенькой буржуазной современности -- я и моя дѣятельность -- явленія чуть не комическія? Меня нельзя вывести въ пародіи, потому что я, лично я, единица, я, не пародична по самому существу своему, индивидуальность моя въ пародіи не вмѣщается. Но довольно мнѣ постарѣть, подурнѣть, утратить средства, туалеты и самостоятельность, которая даетъ мнѣ повелительную волю гордости,-- и, моя милая Алевтина, повѣрь: любезное наше общество будетъ злорадно хохотать надо мною, какъ хохочетъ надъ множествомъ менѣе счастливыхъ товарокъ моихъ: я окажусь не болѣе, какъ смѣшною комической старухой изъ "Бѣднаго Іонаѳана"...
   -- Ты всегда бичуешь себя непріятными сравненіями.
   -- Повѣрь! Наши утѣшенія и надежды -- всѣ въ будущемъ. Въ настоящемъ намъ спокойствіе можетъ дать лишь холодный фанатизмъ -- ясность непоколебимой вѣры въ свое призваніе, въ свою теорію. Потому что практики-то у насъ, надо же правду сказать, покуда, только и есть, что боремся по мелочамъ съ проституціей, рефераты почитываемъ, печатаемъ статейки о разводѣ и защитѣ материнства, волнуемся избирательными правами женщины въ Полинезіи, да расширяемъ понемножку свою междуженскую филантропію... Такъ, къ послѣдней ты уже пріобщена. Кстати: твоя протеже -- наша ci devant подруга -- Лида Мутузова, сегодня утромъ отбыла въ Крымъ... удалось таки ее отправить.
   -- Да, она прислала мнѣ очень милое, благодарственное письмо.
   Анимаида Васильевна чуть улыбнулась.
   -- Ну, меня она удостоила -- лично благодарить и проститься явилась... Замѣчательное существо! Говоритъ трогательныя слова, а у самой взглядъ волчій, благодаритъ и даже слезы на глазахъ, а щеки и губы бѣлыя такъ и дергаетъ судорога оскорбленной гордости, на языкѣ -- медъ, но слышу, даже скрыть -- хочетъ, а не въ состояніи: въ голосѣ шипитъ раненая змѣя... И ненавидѣла же она меня, пока мы вдвоемъ сидѣли,-- насквозь, во всемъ ненавидѣла: въ каждой моей тряпкѣ, въ каждой бездѣлушкѣ, въ каждомъ взглядѣ и словѣ, въ каждомъ движеніи... И это не за помощь нашу ей она меня ненавидѣла, и не лично меня -- за что бы?-- а все, что я, ты, мы, всѣ, кто благополученъ и здоровъ, все, что не она, ей непереносно и ненавистно... Замѣчательное существо! Такъ, хотя бы и въ несчастіяхъ, изозлиться и злобою отравиться -- рѣдкость. Цѣльно. Недюжинной натуры знакъ. Ломана-переломана, бита-избита, но смиренія не пріобрѣла ни на золотникъ, а бѣшенства накопила пуды. И даже лицемѣріе -- двойное лицемѣріе нищей и актрисы -- ихъ не вмѣщаетъ: лопается по швамъ и великій гнѣвъ обнажаетъ. Если смерть выпуститъ ее изъ лапъ своихъ, да поправится она въ Крыму, да опять къ жизни какъ-нибудь прицѣпится,-- не поздравляю я господъ мужчинъ. Большая мстительница изъ нея будетъ...

* * *

   Пасхальная ночь тихо плыла, темная и далекая отъ разсвѣта.
   Плыла надъ могучею сѣверною рѣкою, надъ хмурыми еловыми лѣсами, надъ скучнымъ уѣзднымъ городомъ, надъ бездѣйственными фабричными трубами, надъ поляной еще замерзшаго озера, надъ островомъ въ озерѣ, надъ замкомъ на островѣ, надъ узниками въ замкѣ.
   На койкѣ, примкнутой къ стѣнѣ, сидитъ человѣкъ. У него сѣдая борода и глаза юноши. Онъ смотритъ предъ собою въ стѣну и думаетъ:
   -- Я Берцовъ. Я Андрей Александровичъ Берцовъ. Это надо не забыть и надо на этомъ не сойти съ ума.
   Эту мысль повторяетъ онъ себѣ по нѣсколькку разъ въ сутки, потому что, кромѣ себя самого, для всего внѣшняго міра, онъ давно уже не Берцовъ, а номеръ камеры, въ которой онъ заключенъ. Притворяются, что его имя забыто, и хотятъ, чтобы оно забылось на Руси. Прежде онъ заставлялъ себя помнить только:
   -- Я Берцовъ. Это надо не забыть.
   Но съ нѣкотораго времени онъ ловитъ себя на томъ, что эти двѣ коротенькія фразы наплываютъ въ умъ его уже, не вызываемыя имъ, а сами, непроизвольно,-- и онъ сурово изслѣдовалъ себя:
   -- Это уже навязчивая идея.
   И съ тѣхъ поръ сталъ прибавлять вторую половину:
   -- И надо на этомъ не сойти съ ума.
   Онъ не сойдетъ съ ума. Онъ далъ себѣ слово не сойти. Его товарищи сходятъ съ ума одинъ за другимъ. Одинъ сжегъ себя, обливъ керосиномъ изъ лампы. Другая зарѣзалась осколкомъ стакана. Иные бросались на сторожей -- и встрѣчали смерть на висѣлицѣ, либо съ переломанными ребрами отъ страшнаго, безпощаднаго, укрощающаго битья. Берцовъ не дастъ себѣ сойти съ ума. Работа его еще не кончена, его умъ -- не его собственность, онъ еще нуженъ людямъ -- товарищамъ тамъ, на свободѣ, куда онъ выйдетъ изъ этихъ угрюмыхъ стѣнъ.
   Изъ этихъ стѣнъ, говорятъ, не выходятъ. Никто никогда еще не выходилъ. Здѣсь жизнь медленно превращается въ смерть, камера отворяется только въ могилу, чтобы выбросить въ нее мертвыя кости. Много зарыто ихъ. Когда-то здѣсь былъ узникомъ человѣкъ, котораго колыбель была покрыта императорскою порфирою: и онъ не вышелъ, и онъ сталъ кости, и онъ зарытъ.
   Никто не выходилъ? Неправда. Берцовъ выйдетъ. Онъ знаетъ, что побѣгъ невозможенъ и не думаетъ о побѣгѣ. Изъ своего окна онъ не можетъ видѣть неба, и дневной, и лунный свѣтъ достигаютъ къ нему отраженіемъ отъ стѣны. Когда, однажды, ему удалось найти такой уголъ зрѣнія, что въ пятнѣ окна оказалась свѣтлая точка какой-то звѣзды, онъ чувствовалъ себя, точно міръ открылъ или снова въ міръ родился. Годами не было звѣзды -- и явилась звѣзда. Годы тянутся безъ свободы -- развѣ это значитъ, что свободы нѣтъ? Она есть и думаетъ о борцахъ своихъ. Будетъ свобода.
   Будетъ, будетъ, будетъ, будетъ, будетъ, будетъ...
   Что это -- мысль кричитъ въ головѣ или колотится сердце?
   Какъ придетъ свобода? Не знаю. Какая звѣзда смотритъ въ окно? Не знаю. Какая-то смотритъ, какъ-то придетъ.
   Давно, когда его, приговореннаго къ смерти, везли сюда, а онъ думалъ, что его везутъ вѣшать, его думали обрадовать помилованіемъ. Онъ сказалъ:
   -- Тѣмъ хуже для васъ и тѣмъ лучше для меня.
   Его предупредили, что режимъ, въ которомъ будетъ онъ жить, безжалостенъ и не считаетъ арестанта человѣкомъ.
   Онъ сказалъ:
   -- Нѣтъ, меня не считать человѣкомъ нельзя.
   -- Вамъ будутъ говорить ты.
   -- Я не позволю.
   -- Васъ будутъ бить.
   -- Меня ударить нельзя.
   -- Васъ возьмутъ силой.
   -- Буду защищаться.
   -- Ну, значитъ, убьютъ.
   -- А убьютъ -- такъ въ честномъ бою.
   Бѣгутъ весны, лѣта, осени, зимы: никто не посмѣлъ "тыкнуть" номеру, подъ которымъ потерялось имя Берцова, никто не посмѣлъ ударить его, когда онъ отказывался отъ тѣхъ стѣсненій тюрьмы, которыя находилъ несправедливымъ принять. Отъ коменданта къ коменданту, отъ надзирателя къ надзирателю переходила предупреждающая легенда:
   -- Съ этимъ номеромъ осторожно. Съ нимъ нельзя.
   И звѣрь начальникъ, котораго даже сторожа звали "Иродомъ", говорившій заключеннымъ:
   -- Развѣ я тебѣ "ты" говорю? Инструкція говоритъ. А велятъ мнѣ тебя "вашимъ сіятельствомъ" звать, буду говорить: ваше сіятельство.
   И этотъ Иродъ, входя къ Берцову, подтягивался, какъ передъ начальствомъ, и, какъ умѣлъ, вѣжливо гудѣлъ безъ мѣстоименій въ третьемъ лицѣ:
   -- Заключенный заявилъ претензію... чѣмъ недоволенъ заключенный?
   Бѣгутъ зимы, весна, лѣто, осени. Берцовъ знаетъ ихъ счетъ, но пусто проходятъ они за окномъ его, въ отраженномъ отъ стѣны свѣтѣ, что приносятъ они міру, что уносятъ, о томъ невѣдомо въ тюрьмѣ на островѣ. Она, одна во всей Россіи, оставлена дышать сама собою, безучастная къ русскимъ горямъ и радостямъ, каменная могила живыхъ мертвецовъ. Два года назадъ надзиратель вошелъ къ Берцову съ траурнымъ флеромъ на рукавѣ мундира:
   -- Умеръ кто-то важный,-- подумалъ Берцовъ.
   Надзиратель замѣтилъ, что онъ видѣлъ флеръ, и покраснѣлъ за оплошность. Въ слѣдующій разъ онъ явился безъ флера.
   -- Понимаю: умеръ Александръ Третій,-- подумалъ Берцовъ.
   Товарищи-заключенники стучали ему черезъ стѣны. Онъ отвѣчалъ не охотно, потому что былъ увѣренъ, что сторожа нарочно даютъ стучать, сами стучать выучились, и понимаютъ, и ловятъ стукъ,-- и, въ немъ, интимность дружбы и энтузіазмъ товарищества попадаютъ въ грубый захватъ грязныхъ тюремныхъ лапъ.
   Между товарищами есть женщины. Грозныя, мощныя женщины, которыхъ гордая энергія вела за собою мужчинъ. Одну изъ нихъ -- молодую красавицу -- зовутъ "мадонною революціи". Поклоненіе шло за нею на всѣхъ путяхъ ея, поклоненіе не оставляетъ ее и здѣсь. Никто не видитъ ея, но каждый воображаетъ. Она -- радостная мечта каменныхъ мѣшковъ, въ которыхъ мечутся обреченные гибели люди. Одинъ сошелъ съ ума и, разучившись говорить, бредилъ стукомъ. Умиралъ, а пальцы играли по стѣнѣ и, покуда не замерли, выстукивали:
   -- Мадонна... мадонна... мадонна...
   Берцовъ сегодня передалъ Мадоннѣ сочиненные имъ на праздникъ шутливые благоуханные стихи. Въ этой братской могилѣ мертвецы еще острятъ и шутятъ. Увы! не поэтическимъ путемъ летаетъ поэзія въ печальномъ замкѣ: пришлось для этого выкачать воду изъ ватерх0клозета и обратить его въ говорную трубу для нижнихъ товарищей, а тѣ уже перестучатъ... часто цѣлые дни полны нервнымъ нетерпѣливымъ стукомъ, которымъ плачутъ мечтающія души. Иногда стѣны нѣмѣютъ часами. Тогда Берцовъ, хотя не любитъ стучать, стучитъ самъ -- повѣряетъ: тутъ ли сосѣди? Потому что въ этой страшной тюрьмѣ есть еще страшнѣйшая, куда переводятъ строптивыхъ, и есть дворъ съ могилами, куда -- одна дорога изъ той старой тюрьмы. Нѣсколько разъ, всегда въ ночи, корридоры оглашались нечеловѣческимъ воемъ и топотомъ дюжихъ ногъ, страннымъ и страшнымъ въ вѣчной тишинѣ тюрьмы, гдѣ нѣтъ ни грохотовъ, ни шумовъ, одни мягкіе шорохи и шелесты. Это -- значитъ -- кто-то сошелъ съ ума, произвелъ буйство, и его потащили.
   -- Чокъ-чокъ-чокъ-чокъ-чокъ-чокъ...-- стучитъ стѣна.-- Берцовъ, вы допускаете существованіе чорта?
   Онъ знаетъ: это бѣдный Работниковъ опять подвергся галлюцинаціи,-- и, съ угрюмымъ лицомъ, стучитъ развеселый отвѣтъ:
   -- Если чортъ опять будетъ вамъ надоѣдать, предложите ему съ вами похристосоваться.
   А самъ сжимаетъ ладонями виски и твердитъ въ умѣ, горящую, крутящуюся, какъ огненный столбъ, буравящую мозги, мысль:
   -- Я Берцовъ. Андрей Александровичъ Берцовъ. Это надо помнить и не надо сойти съ ума на этомъ.
   Подъ унылый погребальный звонъ крѣпостныхъ часовъ, закрываетъ онъ глаза и валится на подушку. Но сна нѣтъ, и глаза полны видѣній. Плыветъ пестрая память дней. Это кто? Красноярскій прокуроръ... Нѣтъ, у того былъ кривой носъ... Мохнатая голова, два выпученные глаза, беззубый ротъ... Бакунинъ?!... Славно когда-то мы въ Локарно скрестили со старикомъ шпаги свои: огни летѣли отъ столкновенія пылкихъ словъ... Какъ я молодъ былъ тогда... мальчикъ!... И силенъ... Сила-то вся еще здѣсь, во мнѣ, не изжита... Мускулы... ничего, держатся! Держитесь, голубчики, выручайте, держитесь! Держись, Андрей Александровичъ! Держись, Берцовъ! Держись, Андрей Александровичъ Берцовъ! Анд-рей А-лек-сандро-вичъ Берцовъ... Впятеромъ навалились, когда меня брали... Какой солнечный день былъ... Много, много было солнечныхъ дней. Сколько ни помню дней -- ни одинъ не приходитъ оттуда, съ воли, чернымъ,-- всѣ солнечные... Вверху солнце смѣется, внизу вода играетъ... Славная рѣка Ангара! Весело было летѣть черезъ пороги въ душегубкѣ... Какой это былъ побѣгъ мой? Четвертый? Пятый... Вокругъ порога вода кипитъ, а у самаго камня она какъ сталь: тутъ-то и штука душегубку повернуть, не то въ дребезги... Когда я къ Енисею приплылъ, никто вѣрить не хотѣлъ, что я человѣкъ. Думали, что чортъ или, по крайней мѣрѣ, колдунъ... Славная рѣка Ангара! Какіе лѣса шумятъ, какія звѣзды въ ней отражаются, какіе обозы тянутся по сибирскимъ дорогамъ... Да -- чтобы я всего этого еще не увидалъ? да -- чтобы это навсегда кончилось? Врешь! Никогда не повѣрю! Ни за что! Есть звѣзды,-- вонъ она, одна, дрожитъ въ окнѣ,-- стоятъ и шумятъ лѣса,-- бурлятъ и несутся рѣки... и сила моя здѣсь -- не изжита, и молодость въ душѣ, и голова полна свѣжей мысли. Нѣтъ, свобода будетъ еще, должно быть, есть законъ логической справедливости въ механикѣ міра: энергія не разряжается въ пространствѣ даромъ, заживо силу мою могила не властна похоронить... Пусть эту тюрьму одѣнутъ въ другую, такую же грозную тюрьму,-- не вѣрю! Была энергія дѣйствовать,-- есть энергія ждать, чего? Не знаю. Кого? Не вижу. Знаю, что буду на волѣ. Вижу, что я -- опять я.
   А кто я?
   Берцовъ. Андрей Александровичъ Берцовъ. Это надо помнить и надо на этомъ не сойти съ ума.
   Не заговориваться. Не говорить въ слухъ съ самимъ собою. Не дѣлать лишнихъ и праздныхъ жестовъ. Беречь зрѣніе, которому тѣсно въ этихъ четырехъ стѣнахъ, прущихъ на взоръ сѣрою каменною грудою,-- и взоръ долженъ отступать и укорочиваться предъ ними. Не вѣрить слуху, самого себя обманывающему въ молчаніи. Не вѣрить мелькающимъ краскамъ, которыя родятся не въ зрѣніи, а въ воображеніи. Не отпускать изъ головы ни одной странной и чуждой мысли, не повѣривъ ея происхожденія. Энергія, которую обращалъ я на борьбу съ государствомъ, покуда пусть идетъ на борьбу съ невидимымъ демономъ тюрьмы. Онъ притаился въ темнотахъ, дышетъ на меня изъ угловъ, говоритъ со мною штукатуркою стѣнъ, плачетъ въ стукахъ товарищей, хочетъ убѣдить и увѣрить, что я -- его, обреченный, крестомъ зачеркнутый, и нѣтъ для меня другого міра, и онъ, только онъ -- навсегда міръ мой, шесть шаговъ вдоль, шесть поперекъ... Врешь, демонъ! не надуешь! Звѣзда-то смотритъ... Звѣзда меня нашла -- я найду звѣзды. А подъ звѣздами -- и рѣки, и степи, и лѣса, и села, и великіе города: могучая родина, святая мать -- страдалица Русь... Врешь, демонъ! Звѣзды свѣтятъ -- Русь живетъ -- и жива душа моя -- жива надежда!...

Конецъ
второго тома.

   Cavi di Lavagna.
   IX. 7. 1910.

Продолженіемъ этого романа
является романъ въ двухъ частяхъ
"КОНЕЦЪ СТАРАГО ВѢКА".

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru