Амфитеатров Александр Валентинович
Белый охотник

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Летняя фантазия


   Александр АМФИТЕАТРОВ
  
   БЕЛЫЙ ОХОТНИК
   Летняя фантазия
  
   ПОСВЯЩАЕТСЯ
   Александре Валентиновне
   ПАССЕК.
  
  
   Это случилось в июльское полнолуние 1883 года.
   Я был в гостях у моей соседки по имению, Зинаиды Петровны Берновой,
   праздновавшей в тот день свое рождение.
   Когда гости собрались прощаться, уже совсем свечерело. Кто, по настоянию
   хозяйки, остался ночевать, кто отправился восвояси. К числу последних
   примкнул и я.
   До моей усадьбы считалось от Берновки что-то около трех верст; дорога шла
   полем и, только близ самого моего дома, пряталась сажень на двадцать, на
   тридцать, в густой березняк - начало громадного казенного леса,
   покрывающего своей пущей добрую четверть Л-ского уезда. В наших местах не
   шалили; про волков тоже не было слышно, да летом они и не опасны; на всякий
   случай у меня в кармане лежал револьвер. Сообразив все это, я отверг
   любезное предложение Берновой снабдить меня экипажем и пустился в путь
   пешком.
   Ночь была дивная. Луна успела высоко взойти и все еще поднималась по
   небу. Берновка стояла на сухом холме, но, минув ее околицу, я вступил в
   полусвет, полусумрак густого тумана, слегка посеребренного месяцем. Стало
   довольно свежо для июля,- впрочем, после ужина с достаточным количеством
   выпитого вина, после толкотни в душных накуренных комнатах, маленький
   холодок был даже приятен.
   Я шел и думал о странных вещах, бывших несколько минут тому назад
   предметом общего разговора у Зинаиды Петровны. Мы беседовали о
   медиумических явлениях и главным образом о духовидении. Почти все гости
   рассказали по два, по три случая, более или менее подходящих к
   привлекательной теме.
   Большинство рассказчиков хлестаковски импровизировало свои повествования,
   но некоторые казались искренними. Я молчал все время, хотя, если бы жалел,
   мог сообщить много небезынтересных фактов. Летопись нашего старинного рода
   полна таинственными происшествиями.
   Между моими предками были странные люди.
   Мой прадед, Никита Афанасьевич Ладьин,- самый крупный из этих чудаков:
   богач - вельможа XVIII века, он всю свою девяностолетнюю жизнь возился с
   магами, заклинателями, дружил с Сен-Жерменом, Калиостро, Месмером и едва ли
   не принадлежал к розенкрейцерской ложе. Сын его Иван Никитич, страстный
   ориенталист, провел свою молодость в странствиях по Азиатским землям и
   вернулся в цивилизованные края человеком как бы не от мира сего, одаренный
   способностью ясновидения и редкою магнетической силой. Он умер 22 марта
   1832 года, в один день и час с Гете, которому был приятелем при жизни, и,
   говорят, предсказал это совпадение за день до кончины. Мой отец, человек с
   трезвым умом и положительным характером, имел, как он выражался,
   психический изъян: он страдал галлюцинациями слуха и зрения. Приписывая
   свою болезнь наследственности от фантастов - предков, отец приложил все
   усилия, чтобы ослабить ее влияние на следующие поколения. Благодаря этому я
   получил самое материалистическое воспитание, рассудочное в ущерб
   воображению.
   Я был тверд во внушенных мне правилах и до двадцати лет не проявлял
   особой нервности. Затем меня стали посещать припадки панического страха.
   Мне внезапно делалось жутко быть одному, перейти в другую комнату, стоять
   спиной к двери или к зеркалу; жутко до того, что я бледнел, дрожал,
   обливаясь холодным потом. А между тем я не знал трусости пред явной
   физической опасностью. Около того времени на нашей ферме задурил бык и едва
   не забодал в моем присутствии скотницу; я схватил заступ, стал между
   животным и растерявшейся жертвой, ничуть не утратил хладнокровия и оглушил
   быка ударом по морде в ту самую минуту, как он собирался поднять меня на
   рога. Я пробовал бороться против страха: если меня пугала темнота, я шел в
   потемки, если мне чудился неопределенный шорох, я исследовал комнату, пока
   не убеждался, что сробел... перед мышами! Но как-то раз, в сумерки, я
   грелся у камина в своем кабинете. Меня посетил страх: "ты не обернешься
   назад, ни за что не обернешься!" шептал мне голос сердца. Верный своему
   репрессивному лечению, я обернулся - дрожь пробежала по моему телу. Не
   подумайте, чтобы мне предстал какой-нибудь фантом; нет, я не видел ничего
   страшного, скажу даже: ничего явственного. Но (не знаю, точно ли я
   выражаюсь) я почуял в темном углу кабинета движение, или вернее: содрогание
   чего-то живого, чуждого мне. Не было никого, а как будто кто-то был в том
   месте. Я поясню примером,- его легко могут проверить своим опытом все, кому
   в удел достались чуткие нервы: в большом темном зале сидит А.; В. входит в
   зал без малейшего шороха, ни одним звуком, доступным человеческому слуху,
   не известив А. о своем приходе; тем не менее А., раз он нервно настроен,
   непременно почует хоть на одну секунду В. и окликнет: "кто здесь?" Если
   уверять А., что ему "представилось", он согласится; но попросите его
   показать место, где "представилось", и А. безошибочно укажет сторону,
   откуда появился В. Близкое к подобной чуткости, только гораздо более
   волнующее, ощущение испытал я при описанном случае.
   С тех пор движение стало бичем моего духа. Стоило мне остаться одному, и
   я уже чувствовал его пред собой.
   В длинные зимние вечера я погибал от этого неуловимого мелькания. Даже
   общество не всегда спасало меня. Я считал и считаю свое движение болезнью,
   только отчасти психической, несомненно основанной на физиологических
   причинах: может быть, виной всему было поражение сетчатой оболочки, может
   быть, общее расстройство нервов привело в беспорядок и зрительный аппарат.
   Что главную роль в болезни играли глаза, я вывожу вот откуда: ни осязание,
   ни слух не участвовали в припадках; я ни одного звука не слыхал от
   движения, я ни разу не ощутил от него веяния.
   Болезни глаз - дело темное. Еще Гиппократ описал женщину, чьи больные
   глаза внезапно начали увеличивать предметы с силой трехсистемного
   микроскопа нашего времени.
   В ночь моего рассказа движение минуло меня. Я шел совершенно спокойно, не
   испытывая болезненного замирания сердца, обычного предвестника припадка, и
   скоро достиг леса. Здесь было так туманно, что, не знай я дороги, пришлось
   бы двигаться вперед ощупью.
   Медленная ходьба и однообразная белизна сырого воздуха странно повлияли
   на меня: я впал в задумчивость, глубокую и отвлеченную, как магнетическое
   усыпление. Когда навстречу мне попался какой-то мужик, я мог еще разглядеть
   его высокую фигуру, видел, что он мне поклонился, но не помню, отдал ли я
   поклон, и положительно помню, что уже не слыхал шума его шагов, хотя
   молодец, вероятно, сильно стучал крепкими каблуками сапог по укатанным
   колеям.
   Долго ли я шел, не знаю; во всяком случае, больше получаса, т. е.
   времени, совершенно достаточного, чтобы неспешным шагом добрести от
   Берновки до моего жилища.
   Большая сова тяжело поднялась на воздух над моей головою; мягкий шум ее
   полета заставил меня очнуться. Я огляделся: вокруг был лес, но незнакомый
   мне вдоль и поперек, березняк. Ноги мои тонули в росистой траве; поблизости
   не было видно ни проселка, ни даже тропинки. Я забрел в болотистую лощину;
   невдалеке журчали воды ручья. Гигантские сосны обступали края лощины и,
   сквозь туман, казались еще громаднее, чем в действительности. Я терял
   голову в догадках, куда завела меня моя непонятная рассеянность и каким
   образом завела? По многим признакам мне казалось, что я - в так называемом
   Синдеевском Яру, хотя я очень желал обмануться, потому что Синдеевский Яр
   был скверным местом, где год назад едва не погиб мой брат Георгий:
   загнавшись туда за раненой лисой, он незаметно очутился, как и я теперь,
   между двумя извилистыми линиями высоких, почти отвесных обрывов; не трудно
   было в двухтрех местах скатиться вниз по мягкой глине, как с ледяной горы,
   зато не так легко взобраться опять наверх: глина, осыпаясь громадными
   глыбами, делала бесполезными все попытки. Зеленые лужайки лощины, при
   ближайшем знакомстве, оказывались обманчивым покровом сплошного топкого
   болота; в Яру нельзя было шагу сделать без опасности завязть в зыбучей
   трясине, как и случилось с Жоржем. Обдумав свое положение, я понял, что,
   даже в самом лучшем исходе, должен провести ночь в лесу, так как, если бы
   даже мне удалось выбраться из Яра, я заплутался бы в чаще. На линии лощины
   виднелось несколько просек; по какой из них я пришел, не было ни малейшего
   представления в моей голове. Я покорился своей участи и присел на первый
   попавшийся пенек. Было очень тихо. Только пугачи перекликались где-то очень
   далеко и замечательно мерно: крикнет один - пауза - крикнет другой - опять
   такая же пауза - опять крик первого... Жутко было слушать их дикие вопли -
   сердце надрывалось.
   Едва я принял спокойную позу, как ощутил близость движения. Я вперил
   глаза в белую глубь тумана и скоро нашел сильно содрогающуюся точку:
   движение распространялось от нее, как лучи от круглой светильни, спектром
   и, чем ближе к окружности, тем слабее; весь спектр представлялся моему
   воображению аршина четыре в диаметре; он не перебегал с места на место, что
   случалось наблюдать мне раньше, а напротив, устойчиво держался
   первоначального центра. Сосредоточенное внимание к точке быстро привело
   меня ко сну - по крайней мере я не помню себя в течение довольно долгого
   времени до момента, когда голос, далекий, но резкий и ясный, назвал меня по
   имени. Я вскочил на ноги.
   - Ау! Кто здесь жив человек? - закричал я.
   Эхо прокатилось по просекам и смолкло. Пугач раздирающе ухнул и стих.
   Ответа не было. Минута, другая, третья - наконец, с востока донесся до
   меня слабый раздельный оклик:
   - Ни-ко-лай! Иди сюда, Ни-ко-лай!
   Очевидно, меня хватились дома брат и дядя и надумались учредить за мной
   поиски. Я несказанно обрадовался, крикнул еще раз, что было мочи, и пошел в
   сторону голоса. Мне посчастливилось сразу попасть на тропинку - узенькую,
   глубокую и вязкую, вероятно, протоптанную к водопою кабанами: их много в
   нашем уезде; крупный зверь бросился с моего пути - белые полосы на спине
   обличили барсука. Я шагал неутомимо.
   Голос по временам звал меня и все с одной и той же стороны. Я громко
   аукал, однако мне не отвечали - значит, меня не слышали. Сперва я удивился,
   затем заключил, что попал в акустический фокус, весьма обыкновенный в
   лесных дебрях, если они разбросаны на холмах: звук с полной ясностью
   долетает сверху вниз и весьма слабо распространяется снизу вверх; иногда
   бывает и наоборот.
   Кабанья тропа кончилась. Почва стала крепче; мелкие голыши шуршали под
   ногой. Скоро я уперся в каменистую стезю, протоптанную кверху обрыва.
   - Николай! - отчетливо раздалось надо мной. Я был у цели! В две минуты,
   не больше, я вскарабкался по предложенному пути. Неверху никого не было.
   Значит, брат, не слыхав моих воплей, решился направить поиски в другую
   часть Яра. Как бы то ни было, он не мог уйти далеко. Я аукнул и свистнул
   особым манером, хорошо известным Жоржу. Тогда произошло нечто необычное.
   Я стоял на границе тумана. За мной, в лощине, было целое море паров;
   предо мной поднимался косогором темный сухой лес с широкой прогалиной,
   залитой лунным блеском. Оттуда, словно из отдушины, тянуло мне в лицо
   предрассветным ветром. Когда я свистком разбудил эхо, из-за плеч моих
   вырвались, отделясь от тумана, два огромных белых клуба и полетели - как
   теперь я соображаю, против ветра - прямо в отверстие прогалины. В полете
   они словно таяли, уменьшались в объеме и все ниже, ниже приникали к
   земле...
   - Николай! - дошло ко мне по ветру. Я поспешил на зов и там, где
   прогалина кончалась, упираясь в лиственную стену, издали зазрил высокого
   человека в белом кителе, с ружьем за плечами, и возле него сеттера, тоже
   белого.
   - Это ты, Жорж? Я здесь! Долго вы меня искали? - заговорил я, но,
   приблизившись, убедился, что обращаю речь к молодой березке; оптический
   обман показал мне белого человека сажень на пятнадцать ближе, чем стоял он
   на самом деле, у поворота узкой тропинки, уходившей в глубь чащи. Я налег
   на ноги и настиг охотника настолько, что мог слышать фырканье его собаки.
   Еще шаг вперед, и светлый человек исчез в кустах, а когда опять появился на
   тропинке, то оказался еще на большем расстоянии от меня, чем раньше! Мысль
   о сверхъестественном явлении мелькнула в моем уме.
   - Жорж! Довольно дурачиться! Остановись! - сказал я.
   Ответа не было. Страх зашевелил мои волосы.
   - Жорж! - повторил я, и голос мой дрожал и прерывался,- Жорж! скажи, что
   это ты... Я боюсь...
   Ответа не было. Мы шли на полвыстрела друг от друга... Я на ходу вынул
   револьвер.
   - Стой, Жорж! Умоляю тебя - не продолжай шутки... Я не могу больше
   терпеть: я выстрелю в тебя... я боюсь, боюсь... Отвечай!
   Ответа не было. Тогда я навел револьвер в спину охотника. Он остановился,
   повернулся ко мне лицом и, как мне показалось, с упреком покачал головой.
   Револьвер дрогнул в моей руке...
   Призрак (я более не сомневался, что вижу призрак) опять тронулся вперед;
   я, весь дрожа, все-таки старался не отставать от него. Я не мог разглядеть
   черты лица странного вожатого: укрываясь в тени дерев, он и его сеттер
   двумя чуть светящимися пятнами скользили на темном фоне леса.
   Чаща редела: меньше попадалось под ноги бурелома, гниющих колод, ветви
   реже, чем прежде, хлестали в лицо.
   И вот - светящиеся пятна вдруг потухли, исчезли. Вместе с тем последний
   строй векового леса остался за мной.
   Я стоял на окопе - впереди расстилалась вниз по пригорку кудрявая
   кустарниковая опушка; при мерцании занимавшейся зорьки местность легко
   выяснилась: вдали чернели крыши моей усадьбы. Призрак не показывался
   более...
   Красный шар солнца выкатился на горизонте, когда я был, наконец, дома.
   Жорж спал в своей комнате, завалившись в постель с раннего вечера. Итак
   меня вывел из леса не он.
   - Кто же? кто? - мучительно думал я и с этим вопросом уснул, поборенный
   усталостью и страхом. На утро, если бы не синяки от ушибов, не царапина на
   лице, не ломота в разбитых членах, меня никто не уверил бы в
   действительности ночного приключения. Жорж вошел ко мне, когда я еще не
   вставал.
   - Где ты вчера пропал? - заговорил он. - Я о тебе беспокоился. Даже во
   сне тебя видел,- цени! - и как еще скверно видел: будто ты застрял в
   Синдеевской трясине, и мы с Милордкой тебя оттуда выручаем...
   - Как?!.- Я поднялся с подушек.
   - С Милордкой... Забыл разве покойника? Эх, славный сеттер был! Чутье
   неподражаемое... Да что с тобой?! - вскрикнул Жорж и бросился ко мне на
   помощь,- ты, кажется, собираешься падать в обморок? Эка! Побелел, как
   полотно...
   Глаза мои подсказали Жоржу догадку. Он вздрогнул и побледнел вряд ли
   меньше меня...
  
   С-Петербург.
   30 сентября 1886 г.
  
   (с) Чудеса и Приключения N 8/93
  
   --------------------------------------------------------------------
   "Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 10.06.2002 13:36
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru