Алексеев Глеб Васильевич
Воспоминания

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Е. Чириков, С. Черный, И. Соколов-Микитов, Б. Пильняк


ЗАГРАНИЦА

(Воспоминания Г. В. Алексеева)

  
   Публикация Е. И. Горской
   Сборник материалов ЦГАЛИ СССР.
   Встречи с прошлым. Выпуск 7.
   Москва, "Советская Россия", 1990.
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  
   Имя Глеба Васильевича Алексеева мало известно в широких читательских кругах. А между тем это был один из популярных писателей 20--30-х годов уходящего века. Произведения его публиковались в лучших советских журналах и альманахах: "Красной нови", "Недрах", "Новом мире", "Московских мастерах", "Октябре", "Прожекторе", издавались на немецком, английском, японском и шведском языках.
   Глеб Алексеев печатался в книгоиздательстве "Круг", возглавляемом А. К. Воронским. Среди его друзей -- Артем Веселый и Михаил Зощенко, Юрий Олеша и Федор Панферов, Борис Пильняк и Иван Соколов-Микитов, Алексей Толстой и Виктор Шкловский.
   В ЦГАЛИ СССР хранится альбом Г. Алексеева с автографами замечательных писателей, тех, кого мы теперь называем классиками советской литературы. Давайте перелистаем страницы этого альбома (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 94).
   Вот ироничная запись Исаака Бабеля: "Толкуй мне про жидов... Я жидов получше вашего знаю... Москва. 7/I. 30" (там же, л. 5).
   Дальше читаем размышления Михаила Зощенко: "Жизнь не удалась! Вот дожил до 33-х лет. Что самое главное в жизни? Самое главное в жизни, я полагаю, иметь побольше всяких желаний.
   В таком случае жизнь мне не удалась -- так же, как и тебе, надо думать, дорогой друг Глеб Васильевич. 8 мая 29 г", (там же, л. 8).
   В "разговор" вступает Юрий Олеша: "Дорогой Глеб Алексеев, вот Мих. Мих. Зощенко пишет на предыдущей странице, что "не удалась жизнь". Черт его знает, может, и не удалась. А может, это просто литературщина -- говорить о жизни, которая не удалась. Неважно. Будем делать литературу, Глеб Васильевич! Крепко приветствую тебя и жму лапу. Май, 29 г." (там же, л. 9).
   А через несколько страниц -- шутливая жалоба Алексея Толстого: "Обедать-то мы обедали в этом доме и даже очень неплохо и с изрядным шумством, но в карты в этом доме не играйте. Один из несчастных. 20 фев. 1930" (там же, л. 12).
   В январе 1934 года в альбоме делает запись Артем Веселый: "Глебу. Да гремит и сверкает перо твое, как меч в руках правоверного всадника!" (там же, л. 67).
   Находим здесь обращение и Ив. Соколова-Микитова: "Дорогой Глеб Васильевич! С большим удовольствием вспоминаю встречи наши, "проводы" в Берлине.-- Давние дела!.. 4 авг. 1936. Москва" (там же, л. 80).
   Хотелось бы обратить внимание читателя на то, что сам факт общения Г. В. Алексеева с этими людьми знаменателен и говорит о многом. Дом его был своего рода литературным салоном.
   Глеб Алексеев -- человек яркой и драматичной судьбы, завершившейся трагически. Как же складывалась его жизнь?
   Родился писатель 6 июня 1892 года, в Москве, в семье народного учителя Василия Дмитриевича Алексеева. Мать, Варвара Архиповна Иванова, была женщиной музыкально одаренной, чуткой души. Именно она поддерживала сына в его робких литературных начинаниях.
   Учеба в I московской гимназии, в отроческие годы -- знакомство с большой литературой: Бальзак, Толстой, знаменитый, уже получивший Пушкинскую премию Академии наук, Бунин.
   7 июня 1909 года в газете "Копейка" был напечатан его первый рассказ. После окончания гимназии Алексеев уходит вольноопределяющимся в царскую армию, начинаются солдатские будни. Служит в Твери, одновременно (с 1910 г.) сотрудничает в "Тверской газете". Пишет фельетоны, обличая произвол местных властей.
   В "Автобиографических заметках" Г. В. Алексеева упоминается "губернатор фон Бюнтинг, публично пригрозивший высечь на Соборной площади за резвость пера" (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 61, л. 6). Затем -- работа в нижегородской газете "Волгарь". В это время приходит увлечение русским фольклором, античными авторами. В 1912 году Алексеев становится помощником редактора провинциального отдела газеты "Русское слово" (под руководством В. М. Дорошевича), учится в Московском университете (см.: Писатели: Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. / Под ред. Вл. Лидина. 2-е изд., доп. и испр. М.: Современные проблемы, 1928. С. 15).
   1 августа 1914 года Россия оказалась втянутой в водоворот мировой войны. "С газетой было покончено сразу. В 1914 году, 22-х лет отроду, с чемоданом, в который мать уложила две пары белья и свои слезы, а я Пушкина и Бунина, вышел я в войну, в бездомовье, в мир, в кровь -- свою и чужую, чтобы вернуться десять лет спустя [...]. За эти десять лет -- прожито десять жизней [...]" (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 61, л. 7).
   В своей "Автобиографии" Глеб Алексеев рассказывает о том, как, "заглушая криком смертный страх, бежал в атаку на австрийские окопы" (Писатели. С. 15), воевал в Галиции и Румынии, мотался по тылам России, бился на Украине.
   Дважды раненный, он возвращается из госпиталя на фронт. Уходит из пехоты в авиационный отряд. Летал на старых "моранах" -- аэропланах, поставляемых союзнической Францией. Однажды его самолет рассыпался в воздухе... Лишь чудом можно объяснить невероятное спасение летчика, получившего тяжелейшие травмы черепа.
   Вспоминая о военном времени, Глеб Алексеев напишет: "Война [...] в двадцать четыре года осыпала голову сединой, научила мерить пространства самолетом и еще -- жадному чтению, но осмыслить океана крови, пошедшего на землю, не смог -- даже Пушкин стал лишним грузом в чемодане" (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 61, л. 7).
   Революция и гражданская воина застали Алексеева на Украине. В декабре 1919 года он, заболевший сыпным тифом, вместе с первой женой, Л. И. Кравченко, покидает Россию на английском пароходе, уходившем из Новороссийска, в числе многих эмигрантов, спасавшихся от наступления красных войск. Позднее, в "Автобиографии" Глеб Алексеев так объяснит причины, побудившие его сделать этот шаг: "В 1918 году революция перекатывала через Украину десятки властей одну за другой, и в смене гетманов, атаманов, декретов, денежных знаков и понятий, которые, будучи честными при одной власти, оказывались преступными при другой, я потерял веру, что жизнь когда-нибудь вообще может войти в мирные берега, и не противился бешеной волне беженства, охватившей юг России" (Писатели. С. 16).
   Начинаются долгие скитания по дорогам европейского континента. В Афинах он работает гидом в Акрополе. Через некоторое время с греческой шаландой прибывает из Турции его жена.
   Вскоре Глеб Алексеев отправился с женой в Венгрию, где попытался организовать рыболовецкую артель. Неудача постигла его в этом предприятии -- "дунайская селедка плохо шла в русские сети" (там же, с. 17). Затем он перебирается в Югославию, здесь работает чистильщиком сапог; в городах Хорватии, Сербии, Баната, Боснии и Герцеговины читает лекции о Пушкине. В поисках заработка Алексеев очутился на итальянском пароходе "Бриони", побывал в портах Африки и Малой Азии. Из его "Автобиографии" узнаем, что он едва не погиб в городе Задаре, где его приняли за далматского шпиона, когда он осматривал дворец римского императора Диоклетиана.
   В Триесте Алексеев без документов бежит с корабля и... попадает к итальянским фашистам. Лишь благодаря спасительной помощи Т. Г. Галушкиной, русской эмигрантки, бывшей монахини феодосийского монастыря, он переправляется в Далмацию. Арендует там заброшенные виноградники, выращивает дыни, выпекает шведский хлеб. Становится, наконец, довольно состоятельным человеком.
   Живя в Югославии, Алексеев слушал лекции в Загребском университете и, вероятно, тогда же начал заниматься переводом. Переводил хорватского поэта Ивана Гундулича (1589--1638), сербских прозаиков Лаза Лазаревича (1851--1890) и Янко Веселиновича (1862--1905), писателей Украины: Михаила Коцюбинского (1864--1913), Ивана Франко (1856--1916), Василия Стефаника (1871--1936) и других. Некоторые из этих переводов были изданы в Германии, куда Алексеев приехал в 1921 году. "В те дни, из удушающего запаха магнолий, маслин и роз, меня тянуло к снегу, на север, в Берлин, куда долетали русские ветры",-- так писатель объяснит потом свой уход из недавно созданного благополучия (там же, с. 18).
   Сначала он едет в Белград, затем в Вену, где теряется от присутствия в городских кафе многочисленных украинских "правительств".
   Из Вены переезжает в Берлин.
   В начале 20-х годов в Берлине существовало несколько десятков русских издательств. Глеб Алексеев организует "Книгоиздательство писателей в Берлине", которое одним из первых стало печатать советских авторов: Бориса Пильняка, Константина Федина, Владимира Лидина, Сергея Есенина, Всеволода Иванова и др.
   Алексеев знакомится с Максимом Горьким, Иваном Соколовым-Микитовым, Сашей Черным, Андреем Белым, Алексеем Толстым, Аркадием Аверченко, Алексеем Ремизовым. Учится в Берлинском университете, читает Гете, Даля, Афанасьева, обращается к былинам, "Слову о полку Игореве", изучает труды Маркса и Ленина.
   В Берлине выходят его первые произведения: "Мертвый бег. Повесть зарубежных лет" (1923), сборник рассказов "Живая тупь" (1922), "Живые встречи" (1923), где даны литературные портреты И. Бунина, А. Белого, С. Есенина и других, сборник "Деревня в русской поэзии" (1922), сказки "Бабьи посиделки" (1923).
   В архиве Глеба Алексеева есть фотография Аркадия Аверченко с дарственной надписью от 23 октября 1922 года, которая в шутливой форме отражает настроения многих русских эмигрантов: "От несчастного, сбитого с толку, затерянного в Берлинской пучине, не знающего ихняго языка -- чужестранца Аркадия Аверченко -- Глебу Алексееву на память об этом тяжелом событии..." (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 105). Знакомство с М. Горьким, Б. Пильняком утвердило Алексеева в решении возвратиться на Родину.
   С 7 ноября 1923 года Глеб Алексеев -- в Москве. Он активно включается в литературную жизнь столицы. Много печатается. Госиздат в этом же году переиздает его книгу "Мертвый бег" -- повествование о жизни белой эмиграции в одном из беженских лагерей под Берлином. Писатель рисует горькие будни тех, кто был выброшен революционной бурей на чужой, неуютный берег. С первых же страниц мы погружаемся в страшный быт изломанных судьбой людей, где на всем -- печать обреченности. Сострадание вызывают духовно гибнущие герои, один из которых отзывается на смерть ребенка словами, передающими весь трагизм ситуации: "В нашем положении детей заводить -- по меньшей мере подло..." (Алексеев Г. В. Мертвый бег. Повесть зарубежных лет. М.; Пг., 1923. С. 64).
   Анализ произведений Глеба Алексеева требует отдельной статьи, поэтому ограничимся лишь краткой характеристикой написанного им.
   В 1926--1928 годах выходят в свет сборники повестей и рассказов писателя: "Горькое яблоко", "Дунькино счастье", "Свет трех окон" и др. О рассказе "Иные глаза" Горький писал в письме от 12 января 1927 года, присланном Алексееву из Сорренто: "Рассказ написан очень хорошо, убедительно [...]. Можно даже сказать, что Ваш Евсей более человекоподобен, чем, например, "Мужики" Чехова или Подъячева" (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 76, л. 1). Горькому импонирует правдивость Алексеева в изображении мужика: "Как всякая правда -- художественная правда жестка, она даже более жестка, чем всякая иная. Это так и следует" (там же).
   Издаются крупные произведения Алексеева: роман "Тени стоящего впереди" (1928), повесть "Шуба" (1928) (особенно подвергшиеся нападкам рапповской критики), "Жилой дом" (1926) и другие, в которых давались картины разрушения старого быта и становления нового сознания в русских городах и деревнях, раскрывалась психология человека в изменившихся социальных условиях.
   Глеб Алексеев работал и в жанре очерка. Он много ездил по стране: побывал в Киргизии, на Алтае, Урале. Нередко сам принимал участие в работе тех, о ком писал. А. М. Горький в статье "О литературе" относит Алексеева к группе талантливых очеркистов, которые "придают очерку формы "высокого искусства" (Горький А. М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 25. С. 256).
   В периодике тех лет появлялись и такие отзывы, в которых указывалось, что Алексеев пытается "под флагом очерка протащить свои чуждые и враждебные пролетариату взгляды" (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 100, л. 54).
   Как результат поездки в Бобрики (ныне город Новомосковск) появляется роман "Роза ветров" (1930 -- 1933) о строительстве коксохимического комбината.
   Известны работы Г. В. Алексеева и в драматургическом жанре: пьесы "Макинтош", "Удар в степь", "Утро на Онеге", "Наследство героя" (по роману "Тени стоящего впереди"). По словам писателя, инсценировать этот роман для своего театра ему предложил А. Я. Таиров (см. письмо Г. В. Алексеева А. Д. Попову от 16 марта 1928 г. Ф. 2417, оп. 1, ед. хр. 495).
   В 1933 году Алексеев с бригадой писателей по поручению Оргкомитета ССП отправляется на север "для участия в работах по реорганизации лит[ературного] движения, проводить краевой пленум и областной съезд писателей Севера" (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 65).
   Там вместе с Артемом Веселым и Иваном Молчановым он занимается сбором и изучением фольклора северных народностей: ненцев и коми.
   В мае 1934 года Г. В. Алексеев был принят в члены Союза советских писателей.
   В своих "Автобиографических заметках" он отмечал: "Написанное мною за эти годы пусть само ответствует о моих поисках, провалах и достижениях. Три материка земного шара, десятилетние скитания и ранние седины выучили меня честному отношению к слову -- вот почему никогда ни в каких литературных группах, сообществах и конкубинатах не состоял и впредь состоять не намерен: за написанное мною ответствовать (а при наличии группировок придется и впредь только ответствовать) предпочитаю один" (там же, ед. хр. 61, л. 10).
   С конца 20-х и в 30-е годы его творчество все чаще получает лишь негативную оценку. Строки из его письма Л. М. Кагановичу от 21 апреля 1934 года раскрывают ту обстановку, в которой приходилось работать писателю: "...за все 11 лет работы в Советском Союзе [...] я каждый день думал, что надо сложить перо, иначе его все равно вырвут группировки, любимой и испытанной мишенью которых я за все это время был.
   Меня били наотмашь [...], били за то, что я посмел догадаться, и били за то, что догадаться не посмел, меня обвиняли последовательно то в правом, то в левом уклоне [...] за то, что посмел поставить проблему, а разрешить не посмел [...]. "Шубу", о которой покойный Фриче писал, что она сигнализует {Так в тексте.} советской общественности тип нэпмана, рапповская критика била за то, что я посмел дать образ нового кулака, и его мысли привязала мне как автору [...]. Я мог бы привести примеры нечестной критики, когда выписки из моего текста коверкались нарочито с тем, чтобы в неточном этом тексте меня обвинить. А когда не за что было бить, мои произведения замалчивались или просто не пропускались, и тогда никак нельзя было отыскать причины, почему они не пропущены. Так не были пропущены мои пьесы: "Шуба", принятая к постановке художественным руководством МХТа, "Наследство героя" в театре Революции" (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 66, л. 1).
   Весной 1938 года писатель был арестован по ложному обвинению. Он проходил по одному "делу" с арестованными 28 октября 1937 года Борисом Пильняком и Артемом Веселым. Дата смерти Г. В. Алексеева, указанная в справке о реабилитации от 1956 года -- 1943 год,-- по-видимому, является фальсифицированной. В издании "Архив А. М. Горького" (Т. 10. Горький и советская печать. Кн. 2. М., 1965. С. 386) годом смерти Алексеева назван 1938.
   В 1961 году в издательстве "Советский писатель" были вновь изданы роман Алексеева "Роза ветров" и отдельные рассказы. В 1976 году это издание повторилось.
   Без имени Глеба Васильевича Алексеева история советской литературы выглядит неполно, творчество писателя -- одна из интересных ее страниц. В книгах Алексеева живо наше прошлое, оно волнует и вызывает неослабный интерес, потому что неразрывна нить, незримо связующая дни ушедшие и настоящие.
   Публикация представляет написанные в Берлине воспоминания Глеба Алексеева о встречах с писателями русского зарубежья. Эти воспоминания составляют лишь часть мемуарных записок Г. Алексеева. Здесь же (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 60) хранятся воспоминания о В. К. Винниченко, В. И. Немировиче-Данченко, А. М. Дроздове и других, оставшиеся за пределами публикации.
   Г. Алексеев писал редактору выходившего в Берлине журнала "Новая русская книга" А. С. Ященко 8 февраля 1921 года: "Позвольте настоящим предложить Вам для напечатания в Вашем уважаемом журнале четыре очерка под общим названием "Живые встречи" (Ив. Бунин, Д. Ратгауз, Б. Лазаревский и Анатолий Каменский). О сущности их позволю себе сказать несколько слов. При написании их мною руководило желание отразить русского писателя в свете революции, дать его духовный облик сейчас на виду у событий в России и дать, наконец, факты, которые не могли не отразиться и отразились на духовном облике того или другого писателя [...]. Вторая группа, работу над которой я теперь заканчиваю, заключает в себе: Ев. Чирикова, Ив. Наживина, Вл. Лодыженского и Г. Вильяма. Затем я предполагаю работать над М. Волошиным, Сергеевым-Ценским, И. Эренбургом и В. Брюсовым и т. д." (Русский Берлин 1921--1923: По материалам архива Б. И. Николаевского в Гуверовском институте. Париж, 1983. С. 96). "Живые встречи" в "Новой русской книге" опубликованы не были. Отдельной книгой "Живые встречи", включавшие портреты А. Ремизова, А. Н. Толстого, И. Бунина, А. Каменского, В. Дорошевича, Б. Лазаревского, И. Наживина, А. Белого и С. Есенина, написанные в Берлине, вышли в начале 1923 года в серии "Книга для всех" берлинского издательства "Мысль". Часть очерков, как видим, так и осталась неизданной и сохранилась в архиве Алексеева.
  
   Публикуемые отрывки предварены краткими биографическими сведениями о писателях. Печатается также очерк Б. Пильняка "Заграница", написанный после возвращения писателя из Берлина. Пильняк писал А. С. Ященко в Берлин 25 апреля 1922 года {Письмо Пильняка датировано: "вторник Красной Горки". "Красная горка" -- первое воскресенье после Пасхи, которая в 1922 г. приходилась на 16 апреля, следовательно, вторник через неделю после Пасхи -- 25 апреля.}: "В Коломне же я написал очерко-рассказо-статью "Заграница", пойдет она в No 1 нашего (Зайцев, Новиков, Замятин, Чулков, Пастернак, Серапионы, я) ежемесячника "Узел" [...]: в этой рассказо-статье прописано все, что подобает, про всех" (Русский Берлин 1921--1923. С. 192). Однако издание журнала "Узел" (где предполагалось также участие А. А. Ахматовой, А. Белого, М. О. Гершензона, Л. П. Гроссмана, В. Ф. Ходасевича, С. В. Шервинского и др., как было сказано в анонсе "Новой русской книги" -- 1922. No 5. С. 48) не было осуществлено. "Заграница" осталась ненапечатанной.
   При публикации текстов неверные написания географических названий и явные опечатки исправлены без оговорок.
   Итак, перед нами портреты Е. Чирикова, С. Черного, И. Соколова-Микитова и Б. Пильняка, какими их видел Г. В. Алексеев.
  

- - -

  
   Евгений Николаевич Чириков (1864--1932) -- маститый прозаик и драматург. Пьесы его шли на сценах провинциальных и столичных театров в конце XIX -- начале XX века. Особую известность в театральном мире Европы и США получила пьеса "Евреи" (1904) в постановке труппы П. Н. Орленева, изобличавшая погромную политику русского царизма. Е. Н. Чириков входил в объединение писателей, группировавшихся вокруг горьковского издательства "Знание", он -- непременный участник сборников "Знания", в которых публиковались произведения Андреева, Бунина, Куприна, Серафимовича, Скитальца. Евгений Чириков -- член знаменитого московского литературного кружка "Среда", организованного Н. Д. Телешовым.
   Дореволюционное творчество Чирикова развивалось, в основном, в русле демократических тенденций. В 1911--1914 годах он пишет автобиографическую трилогию "Жизнь Тарханова", состоящую из романов: "Юность", "Изгнание", "Возвращение". (В 1925 году, уже будучи в эмиграции, он напишет четвертую часть -- "Семья".) В произведении дана широкая картина жизни молодой русской интеллигенции 80-х годов XIX века. Е. Н. Чириков -- мастер рассказа. В 1912--1913 годах выходят его сборники рассказов "Цветы воспоминаний" и "Ранние всходы".
   Во время первой мировой войны Чириков печатался в газете "Русское слово", куда посылал с фронта свои военные корреспонденции.
   Сочувственно отнесшийся к Февральской революции, он не принял Октября. В 1920 году Чириков эмигрировал в Болгарию, затем уехал в Чехословакию. Искренне любя Россию, он все же не мог согласиться с фактом существования другой, новой России. Его рассказы периода эмиграции овеяны грустной дымкой воспоминаний о России ушедшей, милой сердцу писателя уже потому, что с ней связана его юность. В 1932 году в Белграде в 35-й книжке "Русской библиотеки" вышли новеллы Е. Чирикова, объединенные под общим названием "Вечерний звон. Повести о любви" -- прекрасный образец его лирической прозы, сочетающей и трагическое, и сатирическое начала.
   Резкое неприятие идей русских марксистов и революционных событий, изменивших облик России, отразилось в таких произведениях, как "Мой роман", "Зверь из бездны", "Отчий дом". В то же время картины нравственного падения представителей белого лагеря, данные в романе "Зверь из бездны", вызвали нападки на писателя со стороны право-эмигрантских кругов.
   "Неохота умирать и ложиться в чужую землю..." -- читаем в его письме писателю И. Ф. Наживину от 10 марта 1927 года (ф. 1115, оп. 2, ед. хр. 35).
   Но вернуться на Родину не пришлось.
   Умер Е. Н. Чириков в Праге 18 января 1932 года.
  
   Из воспоминаний Г. В. Алексеева мы узнаем о сотрудничестве Е. Чирикова в Осваге -- Осведомительном агентстве, учрежденном в сентябре 1918 года при правительственном аппарате Добровольческой армии, подчиненном Деникину (Осваг находился в Ростове-на-Дону, па Садовой улице. В 1919 году был переименован в Отдел пропаганды Добровольческой армии).
   Осваг давал информацию командованию армии о политическом положении, проводил антибольшевистскую агитацию, был связан с контрразведкой.
   Алексеев размышляет о причинах, толкнувших Е. Чирикова к сотрудничеству в этом "мрачном учреждении" белой армии. Возникновение "белого движения" Алексеев объясняет как протест против разрушения старой России, которое несла революция большевиков. И потому Чириков-писатель, недавно еще выступавший против "мерзости" и "грязи" русской жизни,-- в рядах защитников этого движения. "Белое дело", считает Глеб Алексеев, провалилось потому, что участники его не представляли точно целей своей борьбы, оно было "беспочвенно".
   Читая воспоминания, мы видим, как ломалась вера самого Глеба Алексеева в истинность защищаемых ценностей.
   Визит Алексеева к Чирикову в Москве можно датировать лишь приблизительно, не позднее августа 1914 года, т. е. до начала первой мировой войны.
  

Е. ЧИРИКОВ

  
   В Кривоколенном переулке, что по Арбату от трамвая заворачивает двумя {Пропуск в тексте.} берез да осин, в домике, пропахшем студенческим жильем, кислой капустой на черных лестницах, коптящими под ноги керосиновыми ночниками, над парикмахером -- у которого восковую красавицу еще с прошлого года засидели мухи, а по черепу -- звезданул бутылкой в Прощеное воскресенье -- так и прошлась трещина от глаза к отбитому уху, если поворотить налево, да раза три оскользнуться, да еще ногой угодить в просвирник, остужающийся холодец,-- снимал квартиру писатель. От клеенчатой парадной двери, мохнатой от вылезших клоков, как старая собака, скрипевшей на пятьдесят два лада, когда ее открывали,-- вели двери прямо в кабинет; в нем у окна, заставленного геранями в желтых обертках, стоял письменный стол, а над ним -- портрет Толстого: старик засунул за пояс два пальца и поглядывал хитренько, а еще поодаль -- шкап с клеткой от чижа, подохшего прошлой зимой, а меж шкапом -- диван. Если в него сесть -- поддаст звоном непокорных пружин и весь зашевелится, как медведь под шубой, но потом ничего: пружины упрутся в бока, в ноги, в зад -- каждая найдет точку приложения, и тогда сидеть на диване, поставленном прочно, на года -- как шкап, как стол, как цветочные горшки,-- даже удобно.
   В синее от зимних московских сумерек окно видать, как кружатся грачи над пятиглавицей Николы, что на Песках. О стекла легонько прикладываются снежинки и тают -- от них на стекле ползут слезы. В кресле острым клинушком покачивается бородка писателя, непокорная прядь волос сползает ему на висок. В соседней комнате шумит самовар и вкусно позванивают стаканы. Он рассказывает о том, что вот у Андреева был гордый ум, и он заперся в нем, как в башне, а простая и понятная жизнь пробегала мимо. В комнату вошел кот и потерся мордой о колени писателя, о бахрому его брюк. Писатель нагнулся и погладил его по спине. Да, это был человек с умом холодным, как сталь, но он умел переносить сердце в мозг и вот, как с башни, бросал оттуда -- из своего одиночества молитвы и проклятия. Его голос тоненько дрожал, и дрожал его профиль на сером клочке окна -- на сером платке, наброшенном на черную стену. Кот выгнул спину, припал на задние ноги и вдруг -- как лопнувшая тетива -- бросился в угол. Нам принесли чаю с постным сахаром и сухариками, на блюдцах было еще малиновое варенье. В отворенную дверь рванулся косой столп света, в нем закружились пылинки, как золотые веснушки, из тьмы выступил угол шкапа, а за ним -- обугленная икона. Я пил чай с вареньем и думал, что вот из этой комнаты пошли в жизнь герои "Юности" -- они, сидевшие, как я сейчас, на этом кожаном диване, смотревшие из этого крохотного окна, как вьется снег на мостовой, ребята, возвращаясь из школы, бьются в снежки, спешит просвирня -- крохотная, метет снег подолом, когда над покоем переулка, прочно настоянным тишиной, единый гулкий расколется звук -- у Николы на Песках ко всенощной,-- что пошли, вот, они в жизнь с порывами светлыми, с мечтой дерзкой -- опрокинуть ее, и от жажды подвига темнели их глаза, и голос молодой правды был звонок -- а дойдут ли? И опрокинут ли? Иль, может быть, так же, как их отец сейчас,-- когда радугой морщин затвердеют глаза, и белым инеем заплетется голова, и голос охрипнет на непреложном ветру жизни,-- одно воспоминание останется в уделе, когда подохнет чиж в клетке, застучится снег в окна, синие от зимних сумерек московских, а рядом вкусным звоном стаканов напомнит о себе жизнь такая же молодая, ах! такая же -- с темными от жажды подвига глазами...
  

* * *

  
   В Ростове-на-Дону все-таки пытались создать нечто вроде белой беллетристики. Но из настоящих писателей там оказался только Чириков, Волошин, Шмелев, Сергеев-Ценский, Вересаев, Елпатьевский -- голодали в Крыму. Была ли в этом случайность -- в момент, когда гимназисты подошли к Орлу, за их спинами двинулись помещики с ингушами восстанавливать "частную собственность",-- белому движению не понадобились ни старики-писатели, ни старики-общественные деятели? Нет, случайности в этом не было.
   Старый русский быт лежал развалившийся. Разве литература, общественная мысль последних пятнадцати лет не добивалась упорно того же, что потом в два дня опрокинули большевики? Мерзость, грязь, малокровие русской жизни были показаны во всех классах, во всех проявлениях, во всех губерниях. Протест -- стал флагом хорошего тона русской книги. И белое движение -- родившееся как протест против этого разрушения -- пришли оправдать и обосновать все те же люди, что еще вчера бунтовали против самого факта существования такой России. У молодежи, пошедшей впереди, было желание строить, но что? Родину, но какую? Старики, оказавшиеся сзади, чтобы осмыслить, не знали сами, что нужно осмыслить? Русское вчера? Но они сами его подломили, и большевики только довершили начатую работу. Русское завтра, но какое оно?
   Вот оттого-то сзади и было все беспочвенно. Кукольные министерства, с министрами из газетных репортеров и молодых доцентов, вчера воспаленных гневом Герцена, сегодня оказались в роли Аксаковых. Савонаролы из духовных академий и отставных семинаристов пробовали отыграться на Боге и антихристе. Писатели из ротных писарей, "Талейраны из города Винница", присяжные поверенные и зубные врачи без практики -- все оказались обязанными объявить новую веру. И строить ее приходилось наспех, ибо войска освобождения уже "вышли на широкую московскую дорогу", а знамен-то, знамен и не оказалось.
   Вот эту роль идейного знаменосца белых армий и выпало играть самому непонятному, самому темному и мрачному учреждению Добровольческой армии -- Освагу. Когда-нибудь историк спокойно разберется и твердым пером опишет, как с головы начала тухнуть рыба. Я -- современник, один из тех "детей", что всегда на протяжении русской истории платили своей кровью за ошибки "отцов", но и всегда им верили. Отчего? Ведь я все еще верил, когда в тифу, в сорокаградусном жару, по колено в грязи, уходил пешком из Ростова, когда по дороге меня обогнал поезд-люкс с освещенными вагонами -- в нем ехал Осваг к пароходам в Новороссийске; когда стучался в Батайске в этот поезд и профессор, который еще вчера доказывал, что я совершаю подвиг, что имя мое будет записано золотыми буквами в истории освобождения родины, отведя подлые свои глаза, сказал, что нет места мне в вагоне, что сапоги мои и винтовка в грязи и что даже в тифу я должен сражаться. За что? Хотя бы за то, чтобы поезд успел дойти до Новороссийска и ехавшие в нем успели сесть на пароходы, чтобы уехать за границу и объяснить, почему провалилось "белое дело".
   Еще и тогда мне казалось странным, непозволительным -- отчего писатель Чириков служит в Осваге? Почему он, старенький, прошедший жизнь и мудрый, подчинился какому-то хаму в полковничьих погонах, который на "Ревизор" Гоголя клал резолюцию: "к представлению не дозволяется как развращающее нравы"? Почему плясал с винтовкой на Садовой, когда в последних своих судорогах белое командование поставило под ружье писателей, художников, врачей и повивальных бабок? Почему из быта родного и понятного ему -- тихих московских сумерек, когда фиолетовые жирные тени неторопливо ложатся по Кривоколенному переулку, что уходит с Арбата двумя шеренгами тополей и осин в хороводе глазастых домиков, низко по-старушечьи осевших в снег, прикрытых теплыми снеговыми шалями,-- ушел в бой барабанов, прорвавших пустое нутро, а нас -- детей -- толкнувших к могилам?
   Послух ли он нес? За то, что вывел "юность" на новую дорогу -- а какую, не знал сам?
   Обманут ли вместе с нами? (Ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 60, л. 22--25).
  

- - -

  
   Саша Черный (1880--1932) -- поэт необыкновенно яркого юмористического дарования, новатор в области русского сатирического стиха начала XX века.
   "Сатиры его дышат пламенным гневом щедринской музы, великолепным презрением к пошлости и низости, всей остротой и жгучестью меткой насмешки, которая прилипает к человеку, как клеймо",-- писал о нем в 1915 году А. И. Куприн (ф. 860, оп. 1, ед. хр. 710, л. 19).
   Александр Михайлович Гликберг (таковы настоящие имя и фамилия поэта) был сотрудником многих петербургских журналов, но всероссийская известность к нему пришла в 1908 году, когда он вошел в состав редакции "Сатирикона" -- журнала, руководимого Арк. Аверченко. В стихах, составивших сборники "Разные мотивы" (1906), "Сатиры" (1910), "Сатиры и лирика" (1913), Саша Черный, по словам Куприна, восстал против фальши и "тихого оподления" русской жизни. Поэт "попал, так сказать, в самый нерв эпохи, и эпоха закричала о себе его голосом" (Чуковский К. Современники: Портреты и этюды. М., 1962. С. 388).
   Революции 1917 года Саша Черный не принял, не сумев постичь смысла свершившегося. В 1920 году он эмигрировал в Литву, затем в Германию. Несколько лет жил в Берлине, переиздал здесь свои старые сборники, много писал для детей, выпустил новую книгу стихов, символически озаглавленную "Жажда" (1923); тоска по России, идеализация прошлого и невозможность возврата к нему -- основные мотивы этой книги.
   Работал некоторое время в газете "Руль", в литературно-художественных журналах "Сполохи", "Жар-птица" и др.
   В 1924 году Саша Черный покидает Берлин, сначала живет в Риме, затем переезжает в Париж. Поэт страстно пропагандирует русскую культуру, русское народное творчество. В 1928 году он выпускает альманах "Русская земля", целью которого было приобщить русских детей, выросших в эмиграции, к русской литературе, истории России.
   Глеб Алексеев в своих воспоминаниях передает слова Саши Черного о необходимости для русских людей, оторванных от родины, слиться с жизнью Запада. Сам поэт этого сделать не смог, чувствуя себя бесконечно одиноким в чужих краях. Не случайны такие строки в его письме к В. И. Немировичу-Данченко, которое он пишет из Парижа 15 января 1925 года: "Личное знакомство с Вами в Берлине было для меня большой радостью в мутном эмигрантском быту" (ф. 355, оп. 2, ед. хр. 292, л. 15).
   В конце 20-х годов поэт обращается к прозе, пишет рассказы, различные по своей тематике, особую группу среди которых составляют солдатские сказки, были и небылицы.
   5 августа 1932 года Саша Черный, возвращаясь домой, услышал крики. Невдалеке случился пожар. Бросился на помощь, тушил, что-то таскал. А через несколько часов, дома, внезапно скончался после сердечного приступа.
   9 августа в парижской газете "Возрождение" А. И. Куприн писал: "...ходят по Парижу русские люди и говорят при встречах: Саша Черный умер -- неужели правда? [...] Какое несчастье, какая несправедливость! Зачем так рано? И это говорят все: бывшие политики, бывшие воины, шоферы и рабочие, женщины всех возрастов, девушки, мальчики и девочки -- все!
   Тихое народное горе. И рыжая девчоночка лет одиннадцати, научившаяся читать по его азбуке с картинками, спросила меня под вечер на улице:
   -- Скажите, это правду говорят, что моего Саши Черного больше уже нет?
   И у нее задрожала нижняя губа.
   -- Нет, Катя,-- решился я ответить.-- Умирает только тело человеческое, подобно тому, как умирают листья на дереве. Человеческий же дух не умирает никогда. Поэтому-то и твой Саша Черный жив и переживет всех нас и наших внуков, и правнуков, и будет жить еще много сотен лет, ибо сделанное им сделано навеки и обвеяно чистым юмором, который -- лучшая гарантия для бессмертия" (ф. 240, оп. 1, ед. хр. 96).
   Г. В. Алексеев рассказывает об одной из своих встреч с Сашей Черным в Берлине. Разговор идет о судьбах русской литературы, а особенно -- литературы молодой, нарождающейся в Советской России.
  

САША ЧЕРНЫЙ

  
   Я очень любил поехать к нему на Wallstrasse, засесть в едва сдерживающее тяжесть человеческого тела коварное кресло и слушать, как он говорит и "затрудняется". У него красивое, покойное лицо, серебро, осыпавшее виски, ласковые глаза, тонкие девичьи руки -- во время разговора он любит смахивать со стола пушинки и никогда не смотрит на собеседника: словно говорит для самого себя. Над диваном -- полочка с книгами, на стенах -- портреты писателей, в ящиках столов -- яичница из своих и чужих рукописей. Еще: в окошко стучатся желтые кисти лип, напротив, по дорожкам, прохаживаются парами девицы в белых передничках. Он, впрочем, объясняет, что это -- венерическая больница и из ста девиц шестьдесят -- безносы.
   Говорит он всегда об одном и том же. Будто тема эта -- судьбы русской литературы -- прожгла его, как раскаленная игла, и не оставила в нем ни одной капли души не кипящей. В своих суждениях он старается быть резок и прям -- все приговоры он давно вынес и закрепил, но по уголкам глаз, слегка дрожащим, да по его руке, старательно выковыривающей восковое пятно на столе, я вижу, что уверить он старается скорее себя, чем меня. Для него ясно, что Россия, какой она была, погибла. Быт его сатир отошел и не вернется. В новом поднимающемся быте -- что в нем хорошего, и почему старый был хуже? Он даже не хочет видеть этого нового быта. И задача -- поставленная жизнью перед ним -- разве не ясна?
   -- Всякий честный человек должен покончить с эмиграцией. Осталось два выхода: пуля в лоб или принять жизнь Запада, раствориться в ней, отыскать свое место и перестать быть эмигрантом. Какой еще выход вы можете предложить?
   Я говорю об общем фронте. О том, что странны и неистовы судьбы русской литературы, как неистовы судьбы нашей страны. Встает в России фаланга молодых писателей, поднялись новые писатели за границей -- слово молодежи резко, реально, закруглено. Оно идет в ногу с возрождением России -- крепкой, мужицкой работой, сворачивает прочно, на года. Язык ее -- чист, поле ее -- быт, взор ее -- прост и достижения -- понятны. Кубизм, футуризм, имажинизм, доведенный до математической формулы 100% образа, отчеканивший русскую форму до виртуозности,-- сегодня русской литературы, но это сегодня склоняется к вечеру. Молодая поросль, что зацветет завтра, через голову своих отцов тянет руку к дедам, учится у Гоголя, Толстого и Достоевского, воспитывается на Бунине, Ремизове, Белом, взалкавшая сочной правды земли и ее крепкого слова. Я говорю ему о долге каждого старого писателя -- он отец не только своих книг, но и идущих литературных поколений. Путь молодежи темен и тяжек, как плуг, взрывающий целину,-- нельзя оставить их брести на ощупь. Путь старого, выбившегося из стаи мастера -- путь вожака; какой вожак оставит стаю ночью в глухом, клокочущем от ветра поле?
   Кто виноват в том, что писателей судьба развела на два стана? Тем легче -- они на родной земле, и корни их творчества купаются в родных реках. Прикушенный язык заживет и еще скажет свое слово. Нам, выкинутым за границу, тяжелее -- наш язык онемел, и все дальше и дальше с каждым днем мы уходим от родины, все туманнее образы, унесенные с собой,-- жизнь и время стирают их и скоро совсем сотрут. Духовная смерть -- страшнее физической. Молодые русские писатели, вставшие за границей,-- одной ногой у гроба, ибо высохло воспоминание, забыт горбатый косогор родного поля и шум родного леса рассеян шумом чужих. Что ж делать им, если чужого поля полюбить нет сил?
   Я рассказываю ему, что вот, может быть, потому и образовалось в Берлине содружество молодых писателей "Веретено". Как в университетах были землячества иногородних студентов. Новый город шумел и пугал, открывались другие дороги к жизни -- и, робкие, приезжавшие из Тул, Орлов и Ташкентов, они шли вместе: десять плеч, одно к другому, крепче самых выносливых двух.
   Внимательно прослушав, он подымал глаза и "затруднялся". В содружество русских писателей он не верил. Оно его пугало -- как жупел коллективного творчества -- какая в нем радость? Надо идти в одиночку, если в Россию -- с открытым лицом, а не через задние двери, если здесь -- о национальности надо забыть: помимо русского в каждом еще живет человек. Путь писателя -- глухая, одинокая тропа, и как можно помочь и кого можно по ней вести?
   Сняв пушинку с пиджака, он бережно кладет ее в пепельницу.
   Вечер. Сипит проклятый газ -- мертвенно-синий и жуткий. По углам возятся вспугнутые мохнатые тени. О стекла плещется ветер желтым цветением лип. Я сбоку гляжу на его лицо, наклонившееся к столу, и думаю, что он не прав и не меня, а себя убеждает. Боже мой, как тяжела доля писателя, не испившего чаши там и в неистовые годы России не средь костров ее пылающих, а по чужому лесу идущего одинокой, глухой -- и нужной ли? -- тропой (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 60, л. 19-21).
  

- - -

  
   Глеб Алексеев прекрасно владел искусством стилизации. На страницах, посвященных Ивану Соколову-Микитову, Алексеев обращается к форме сказа. Колорит и интонации избранной манеры повествования служат созданию образа одного из истинно русских писателей.
   Иван Сергеевич Соколов-Микитов прожил жизнь долгую, вместившую в себя целую историческую эпоху. В письме к А. Т. Твардовскому он признавался: "А жизней-то у меня, в сущности, было две: первая, нелегкая, еще до 1922 года, когда я как бы снова родился" (Север. 1978. No 5. С. 113). Остановимся на событиях этой, "первой", жизни.
   Глеб Алексеев упоминает о следующих вехах биографии писателя: афонский послушник, моторист на "Илье Муромце-5", председатель комитета эскадры, член Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов; говорит о пребывании писателя в матросской армии Дыбенко, называет имена Махно, Деникина, Слащева, Врангеля, Кемаля; упоминает Крым, Ростов, Одессу, Зонгулдак, Лондон и, наконец, "берлинские горизонты". Все это требует пояснения.
   Алексеев опирался не только на рассказы самого Соколова-Микитова, но и на автобиографию писателя, которую тот дал для "Новой русской книги" в начале 1922 года. На это указывают цитаты, правда, не вполне точные, которые Алексеев вкрапляет в свой текст.
   Итак, представим хронику жизни И. С. Соколова-Микитова до августа 1922 года.
   И. С. Соколов-Микитов родился 17 (29) мая 1892 года под Калугой в урочище Осеки в семье управляющего лесными угодьями. Детство прошло на Смоленщине. Учился в Смоленском Александровском реальном училище. Среди его учителей -- знаменитый впоследствии летчик-испытатель Г. В. Алехнович. Увлекается воздухоплаванием, самостоятельно строит планер, на котором и совершает свой первый полет в окрестностях родного села Кислово.
   В 18 лет едет в Петербург, там поступает на Сельскохозяйственные курсы. Осенью 1911 года пишет сказку "Соль земли" -- это его первый литературный опыт, сразу получивший одобрение А. М. Ремизова.
   В Петербурге знакомится с Александром Грином, Куприным, Пришвиным, Шишковым.
   В феврале-марте 1913 года Соколов-Микитов работает в Ревеле (ныне Таллинн) в газете "Ревельский листок" в качестве секретаря, печатает фельетоны, заметки, стихи и рассказы. В конце марта оформляется матросом на корабль "Могучий".
   Первое морское плавание оставило огромное впечатление, и, вернувшись в Петербург, он в начале мая поступает на торговое судно "Меркурий" учеником, Так началось трудное и счастливое время морского скитальчества.
   В марте 1914 года устраивается в Одессе на торгово-пассажирский пароход "Королева Ольга". Избороздил Балтийское, Средиземное, Черное моря. Где только не был! Когда пришли к Халкидонскому полуострову (Греция) на Старый Афон, решил (не имея ни гроша в кармане) покинуть корабль. "Исходил мраморную Святую Гору, был послушником..." (И. Соколов-Микитов. Автобиография//Смирнов В. Иван Соколов-Микитов. М., 1983. С. 14).
   Начавшаяся война заставила его возвратиться на "Королеву Ольгу". Соколов-Микитов прибывает в Одессу. Решив отправиться на фронт, заканчивает в Петрограде курсы братьев милосердия. В апреле 1915 года уходит в действующую армию, служит в санитарно-транспортном отряде. Через год в Петрограде проходит курсы авиамотористов при эскадре воздушных кораблей. Зачисляется мотористом на бомбардировщик "Илья Муромец-5", командиром которого был Г. В. Алехнович. В это же время печатает в петроградских газетах и журналах рассказы и очерки, в которых изобличает бессмысленность и жестокость войны. В эскадре его застает Февральская революция. Соколова-Микитова избирают председателем комитета эскадры, делегируют в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. В Петрограде, в июле 1917 года, он переводится во 2-й Балтийский флотский экипаж матросом; в это же время постоянно встречается с Ремизовым и Пришвиным. В феврале 1918 года в связи с всеобщей демобилизацией уходит из экипажа и уезжает на родину, где учительствует до мая 1919 года.
   В начале мая Соколов-Микитов отправляется с приятелем, уполномоченным представителем продовольственной делегации Западного и Северного фронтов Григорием Ивановым на юг, по маршруту Смоленск -- Киев -- Симферополь.
   В Крыму Соколов-Микитов со своим другом побывали в районах, занятых матросами Крымской армии П. Е. Дыбенко, а потом, под Мелитополем, "чудом вырвались из лап захвативших город махновцев" (Соколов-Микитов И. С. Собр. соч.: В 4 т. М., 1965. Т. 4. С. 429). 31 августа в Киеве они были арестованы контрразведкой деникинского генерала Бредова. "Пришлось из Киева бежать. Бежал к морю, а попал в Ростов и Крым" (И. Соколов-Микитов. Автобиография//Смирнов В. Иван Соколов-Микитов. М., 1983. С. 15). В Севастополе служит в архиве Черноморского флота. "В Крыму претерпел сидение деникинское, слащевское и врангелевское" (там же). В ноябре устраивается матросом на торговую шхуну "Дых-тау". В мае 1920 года отправляется на шхуне в Константинополь. "Ходил к Кемаль-паше в Зонгулдак с углем и живыми баранами, в Евпаторию и Смирну с ячменем" (там же. С. 15--16). В июне в Константинополе поступает рулевым на океанский пароход "Омск", который в конце года прибывает в Гулль (Англия).
   В мае 1921 года перебирается в Германию, останавливается в Берлине. Печатает рассказы, очерки, статьи в журналах "Жар-птица", "Современные записки", альманахе "Грани", газетах "Голос России", "Руль", "Накануне". В Берлине и Париже выходят его сборник сказок "Кузовок", книга "Об Афоне, о море, о Фурсике и о прочем", включившая произведения разных жанров, и др. Соколов-Микитов начинает работать над книгой, которая потом будет названа "Чижикова лавра",-- повестью о судьбах русских эмигрантов поневоле, единственное желание которых -- вернуться в Россию, домой.
   Переписывается с Буниным и Куприным, встречается с А. Толстым, А. Ремизовым, посещает приехавшего М. Горького, знакомится с Б. Пильняком.
   Летом 1922 года исполнилось заветное желание писателя -- на пароходе "Шлезиен" он отбыл в Петроград.
  

ИВ. СОКОЛОВ-МИКИТОВ

  
   У этого человека, обросшего по глаза мохнатой черной щетиной, жилистого и крепкого, как обрубок старого дуба,-- еще восемь лет назад, быть может, и в мыслях не было стать русским писателем. А была пахота и жнива -- сто десятин своих, кровных; удобный, на года свороченный, дом -- жилье, с вениками мяты под потолком; две крепкозадые кобылы -- ездил на них в портах парусиновых за водой на реку, в поле, с обернутой зубьями кверху бороной -- боронить... Утирал пот рукавом кумачовой рубахи, плевал на косу -- ух! как свистела она в руках, желанная, а в полдни, когда солнце подымалось, нестерпимое, бросался на землю, лицом в свеже-покошенное сено, храпел так, что оголтелые воробьи уносились пулями, и ветер приподымал, играючи, рубашку над пропотевшими, влипшими в поясницу портами.
   А праздник подойдет -- празднику свой черед. Был помоложе -- дубки с корешком выворачивал -- любимое занятие. В рюхи ли -- фигура на биту: городки, что твои воробьи, из круга свищут. Девку за мельницей прижмет -- мало душу не выдавит. А постарше стал -- дело посурьезнее пошло. Раз портачу одному -- с красками тоже приехал, картинки малевать -- мало ногу не выдернул, насилу в больнице отходили: малевать -- малюй, а с девками чужими не балуй. А вдругорядь тоже вот пошутил -- от четверти и наперстка не оставил. Крякнул, порты подтянул да и пошел на сеновал проспаться.
   Такие вот на деревне к пятидесяти годам обязательно "головачами" бывают, за все село думают, и за такой спиной жили села крепко, не думая, не печалуясь: не выдаст, нашенский он, смоленский... Ну, только и судьба на таких вот медвежатников ух как падка -- что твоя баба! Выдернет от поля, швырнет, как мячик, да и почнет кружить, по свету канителить, а сама поглядывает да посмеивается: выдержит ли?
   Выдержит, не бойся! Чать российский...
  

* * *

  
   От войны и повелось. Стронула она матушку -- русскую землю, пошли мужики по заграницам гулять, отечество от врагов внешних берданом защищать -- чудес насмотрелись немало, "о всем и сказывать неудобно". А только скитания вышли сверхъестественные. От смоленской супеси да снопа жаркого угодил сначала на святую гору Афонскую -- мудрость тишины послушником вкушал и школу скитского послуха сурового принять сподобился, да не выдержал. Прямо с Афона на аэроплан попал -- "Илью Муромца Пятого",-- на нем и летал, прислушивался, как тросы под облаком свистят, приглядывался, как бомбы, что, за борт держась, правой рукой в неприятельские города сбрасывал, белыми столбами на земле песок роют. Ух ты, мать честная! Высоко занесло.
   А подошла революция -- "за то, что в собрании обложил крепким словом горлана-дурака, был единогласно избран в председатели комитета эскадры и послан в Петербургский Совет". Но революционной карьеры не сделал: "за все время революции не произнес ни одной речи". А больше приглядывался: в матросской армии товарища Дыбенко, у Махна "с братвой и братишками", у Деникина, у Слащева, у Врангеля, у Кемаль-Паши; бежал в Крым, попадал в Ростов, в Одессу, в Зонгулдаке объявлялся, пора подступала домой возвращаться -- в Лондоне очутился. Трепало здорово. Волосом оброс, постарел, разговаривать выучился словом крепким, как мухобой, а не сдался.
   С год назад объявился на берлинских горизонтах -- в домах искусств мозоли стильным барышням отдавливает, пиво хлещет что воду, сидит где-то под Берлином в комнате с электричеством и телефоном, на мягкой софе -- эрзац-плюш под бархат пущен,-- молчит и млеет у окошка. А за окошком под весенней силой земля разваливается, дышит. Самая пора плугом наддать -- идти сзади, покачиваться. Тогда из-под ножа пар идет -- будто она, кровная, плачет... Черви, как шнуры, красные. Грачи, по весне наглые, под ногами скачут. Так бы вот этот самый эрзац-плюш ножом и полоснул -- душу отвести тоже ведь не на чем!
  

* * *

  
   За границей ему смерть. Будя -- насмотрелся. У глаз его черных, беспокойных, как жуки на ладони,-- стрельчатая вязь проступила, и кулак, что раньше в темноте слоновой костью отсвечивал, обмяк, камня теперь не раздробит. От своего -- оторвался, сдавать начал. А сдавать некуда -- рожь в саду за решеткой, да сосны в лесу под номером -- дело не подходящее, картошку на газонах не вырастить.
   Часто я думаю, почему он не остался "там", если случайность -- почему еще здесь. Ведь если для писателя оторванность от родной земли -- смерть, ему -- первому. Годы за границей для него как писателя -- прострел. Ни Гретхен, ни Маргариту он не напишет, и обратно -- замуж за него Маргарита не пойдет: задавит, если неловко сожмет, обозлится -- кулаком душу вышибет. А вот сидит же и у чужого берега воду пробует -- еще холодная. В полках раньше такие солдаты были: облом обломом, два года молодым солдатом смотрит, правой от левой отличить не может, хоть солому и сено привязывай, а видно, что мужик хитрый, на ус многое мотает. Мозгами, как жерновами, ворочает, а думает. А потом, глядишь, на село вернется и хоть облом по-прежнему, а образованность получил: и хомут справил по-городскому, в воскресенье в галстуке выйдет, Маланью по имени и отчеству величает. Крепкие старосты, пронзительные -- из таких вот выходили.
   И глядя в его лицо, ощетиненное черными пучками под самую бровь, вспоминаю я вот такого молодого солдата второго взвода, что на правом фланге грудь колесом выгибал. Не сломать его муштрой -- это верно. Но домой вернется -- свое возьмет. По городам, по облакам, по морям -- треплет, а вода потеплеет, с гор ручьи зашумят, время пахать приступит -- уйдет. И опять свистнет коса в руках -- эх, ласковая, давно на нее не поплевывал, спать-ночевать на дерево не вешал! И про заграничное вспоминая, с мужиками по-своему, мужичьему -- по-хитрому посмеиваясь, не раз прошуткует старую шутку: от четверти -- ни наперстка (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 60, л. 32--34).
  

- - -

  
   Творчество Бориса Андреевича Пильняка (настоящая фамилия Вогау) еще только начинает получать объективную оценку советских исследователей. Самым талантливым бытописателем революции называл его А. К. Воронский -- видный советский критик 20--30-х годов. В целом же пресса тех лет была склонна отмечать лишь сумбурность писателя в изображении революционной эпохи, модернистскую манеру письма, а критическую направленность его произведений воспринимала как вылазки классового врага.
   Б. А. Пильняк известен как автор романа "Голый год" (1921), сборников "Былье" (1920) и "Смертельное манит" (1922), повестей "Третья столица" (1923), "Иван-да-Марья" (1922), "Машины и волки" (1925), "Повесть непогашенной луны" (1926), "Волга впадает в Каспийское море" (1929) "О'кей" (1933) и др.
   Родился писатель 29 сентября 1894 года в Можайске. Началом своей литературной деятельности Б. Пильняк считал 1915 год, когда в журналах "Русская мысль", "Жатва", "Сполохи" были опубликованы его рассказы. В годы революции жил в Коломне. В 20-х -- начале 30-х годов много путешествовал: был в Германии, Англии, Турции, Палестине, Китае, Японии, США.
   В 30-е годы писатель обращается к публицистике, а также работает над романом "Соляной амбар", где уже в полной мере проявилось его зрелое мастерство художника, сумевшего от беспорядочного, калейдоскопичного показа революционного быта подняться до высот "социально-психологического раскрытия русской революции" (Андреев Ю. А. Революция и литература. Л., 1969. С. 168).
   28 октября 1937 года Пильняк был арестован по обвинению в шпионаже и контрреволюционной деятельности, а 21 апреля 1938 года расстрелян (Вечерняя Москва. 1988. 19 июля).
   Г. В. Алексеев вспоминает о приезде в Берлин в феврале 1922 года Бориса Пильняка и поэта Александра Кусикова. Б. Пильняк -- уже получивший известность писатель большевистской России. Вечер встречи с писателями проходил в кафе "Ландграф", в котором поначалу еженедельно собирался берлинский Дом искусств под председательством Николая Максимовича Минского (1885--1937, наст. фамилия Виленкин) -- поэта-символиста, писателя, переводчика и драматурга. После революции Минский жил в Берлине, работал в советском полпредстве в Лондоне, умер в Париже. Среди присутствующих -- люди самые разные. Знакомить читателя с А. Белым, А. Ремизовым, И. Соколовым-Микитовым, И. Эренбургом, Л. Б. Красиным нет надобности. Представим остальных, упомянутых в публикуемом отрывке.
   Гессен Иосиф Владимирович (1866--1943) -- юрист, публицист, политический деятель (кадет), эмигрировавший после Октябрьской революции; стоял во главе берлинского издательства "Слово" (где вышли первые романы В. Набокова), редактировал газету "Руль", издавал многотомный "Архив русской революции" (Берлин, 1921--1934).
   Чернов Виктор Михайлович (1873--1952) -- один из лидеров партии эсеров, ее теоретик. В 1917 году -- министр земледелия Временного правительства, в январе 1918 года -- председатель Учредительного собрания, распущенного Советской властью. В годы второй мировой войны -- участник движения Сопротивления во Франции.
   Алексеев называет Чернова (очевидно, из-за внешнего сходства) двойником священника Петрова; поясним: Григорий Спиридонович Петров (псевдоним -- Русский; 1868--1925) -- член 2-й Государственной думы, писатель, публицист "Русского слова", профессор богословия, автор многократно переиздававшейся книги "Евангелие как основа жизни". В январе 1908 года указом Синода Петров был лишен священнического сана за свою общественную деятельность. Ему запрещалось в течение семи лет проживать в Москве и Петербурге, а также в течение двадцати лет поступать на государственную службу и избираться в Государственную думу. Умер в Париже.
   Дан (Гурвич) Федор Ильич (1871--1947) -- активный деятель меньшевизма, в 1917 году -- член исполкома Петроградского Совета, и. о. председателя Президиума ВЦИК первого созыва, был выслан из Советской России, умер в США.
   Ященко Александр Семенович (1877--1934) -- юрист, профессор международного права, редактор библиографического журнала "Новая русская книга", умер в Берлине.
   Пуни Иван Альбертович (1894--1956) -- художник, участник футуристических выставок, издатель альманаха "Рыкающий Парнас", с 1919 года -- эмигрант, умер в Париже.
   Коган Александр Эдуардович (1878--1949) -- сотрудник газеты "Копейка", издательства "Всемирная литература", с 1920 года -- эмигрант, владелец издательства "Русское искусство", издатель журнала "Жар-птица" (1921--1924), умер в Париже.
   Сергей Горный (1880--1949) -- псевдоним Александра Авдеевича Оцупа. Поэт-юморист, сотрудник "Сатирикона" и "Нового Сатирикона"; умер в эмиграции, в Мадриде.
   Крандиевская Наталья Васильевна (1889--1963) -- советская писательница, поэтесса, жена А. Н. Толстого.
   Иванов Федор Владимирович -- писатель, выпустивший в эмиграции сборник рассказов "Узор старинный" и книгу литературно-критических очерков "Красный Парнас". Скончался в Берлине в 1923 году в возрасте тридцати лет.
   Росимов (псевдоним Офросимова Юрия Викторовича; 1894--1967) -- сотрудник московских еженедельников, харьковских журналов "Колосья" и "Хоровод"; в Берлине работал в художественно-библиографическом журнале "Новая русская книга", в берлинских издательствах вышли его сборники: "Стихи об утерянном", "Горошинки", "Театр. Фельетоны", сказка "О гноме Клубнике и царевне Пионе".
   Вечер Дома искусств открыл А. Б. Кусиков (1896--1977, наст. фамилия Кусикян) -- поэт-имажинист, автор сборников "Зеркало Аллаха" (1918), "Сумерки" (1919), "Поэма поэм" (1919), "В Никуда" (1920) и др. В 20-е годы в произведениях поэта все больше слышится усталость, разочарованность:
  
   И Революция устало лижет лапу.
   Смирился я, скипела месть и злоба --
  
   читаем в его поэме 1922 года "Песочные часы".
   Из этой поездки Кусиков не вернулся в Россию -- оставшись в Германии, он пополнил ряды русской эмиграции.
   Начинает поэт свое выступление строками из поэмы "Искандер Намэ":
  
   Обо мне говорят, что я сволочь,
   Что я хитрый и злой черкес...
  
   Алексеев цитирует отсюда же (правда, неточно и не полностью) строки:
  
   Нет, вы не знаете, как сумрак совий
   Рябым пером зарю укачивает.
  
   В "философической" части выступления Александр Кусиков, судя по приводимым цитатам, прочел свое четверостишие, написанное 18 декабря 1919 года:
  
   Что ждет меня в нигде веков -- не знаю,
   Иль Аль-Хотама, иль твой Сад -- не знаю.
   Пророк с крестом не убивал -- я знаю,
   С мечом Пророк не раз казнил -- я знаю.
  
   За Кусиковым выходит Пильняк, завороживший и удививший слушателей чтением отрывков из повести "Иван-да-Марья". Алексеев передает свое впечатление следующим образом: "Не понял ничего: ни фабулы повести, ни характеров отдельных лиц, и ни один эпизод не удержался в моей памяти".
   Стиль прозы Пильняка действительно сложен, причудлив: беспорядочность мыслей, перебивающих друг друга, намек, недосказанность -- характерные особенности его художественного повествования.
   Приехавший в Берлин Пильняк, рассказывая о состоянии современной литературы в Советской России, выделяет в ней две ветви: молодую "поросль от литературы старой" и новую, "мужицкую". К первой он относит имажинистов, презентистов, ничевоков и прочих.
   Будущее, по мнению Пильняка, принадлежит литературе "мужицкой".
   Алексеев выражает свое неверие в животворные силы этой поднимающейся русской литературы. И дело здесь вот в чем.
   Борис Пильняк воспринял октябрьские события как разрушение всего того, что он считал навязанным России, ее народу европейской цивилизацией со времен Петра Великого. В его первых книгах о революции находим изображение революционных завоеваний как возврат к патриархальному прошлому, первобытной естественности XVI--XVII веков допетровской Руси, когда русская культура была свободна от иноземного влияния и первоосновой жизни ее народа были унаследованные от язычества верования и обряды. Б. Пильняк показывает революцию как крестьянскую, освобожденную от оков, стихию. Центральный образ его произведений -- метель; революция -- это метель, буря, разворотившая российскую жизнь. Для писателя очень важно то светлое, радостное, что несла в себе русская революция. Наряду с этим его произведения пронизывают и иные настроения: горькие, тоскливые, скорбные.
   Алексеев потому и не верит в "державный ход носителей новой, мужицкой правды", что увидел у Пильняка, яркого представителя новой школы, прежде всего не возрождение истинной, свободной России, а грубое опрощение жизни, убивающее культуру, и отчаяние народа русского, захваченного пучиной революционных лет и тоскующего по цветущим овсами и пшеницей полям.
  

БОРИС ПИЛЬНЯК

  
   В начале революции Блок в смятении воскликнул:
   -- Слушайте музыку революции!
   "Двенадцать" -- музыка революции, а не утверждение и не отрицание ее.
   "Голый год", "Иван-да-Марья", "Былье" Бориса Пильняка -- музыка революции, а не искание ее смысла и даже не отдельные вехи ее пути.
   Я понял это, когда услышал чтение Борисом Пильняком отрывков своей повести "Иван-да-Марья". В них на протяжении часа, пока он читал, выла вьюга полей и душ, и случилось только одна, прочно запавшая в память, художественная деталь "сделанного рассказа": мужички на заседании исполкома жуют баранки, "пока говорят про непонятное". Другой раз, просматривая в редакции "Новой Русской Книги" тощенькие тетрадки полученных из России журналов, я прочитал такую фразу: "О Пильняке нельзя говорить, талантлив или нет,-- его надо принять какой он есть, ибо он -- отражение революции".
   Французской революции понадобилось 60 лет, чтобы вспомнить свой быт -- Анатоль Франс.
   Русской литературе -- 70 лет, чтобы события 1812 года ожили под пером Льва Толстого.
   Бессилие современности -- закон. Быть может, только музыка -- музыка революции одна и под силу сердцу, раскрытому, как окно, навстречу урагану и внемлющему его грозные звуки.
  

* * *

  
   Послушать приехавших из России писателей собрался весь литературный Берлин. За сиреневыми столиками "Ландграфа" в уюте отсвечивающих ламп сидели рядом самые неожиданные люди: влево от Гессена, блестевшего плешью и очками, мистер Красин в ловко сшитом -- по-уайльдовски -- сером костюме; за взлохмаченной головой "хозяина русской земли" -- Виктора Чернова -- двойника священника Петрова, поместился Дан в клинообразной ассирийской бороде. Тут же 52 молодых девушки, пишущих стихи, и 52 молодых человека, пишущих стихи и рассказы. Из дальнего угла -- горят глаза Белого, Ремизова, поодаль еще гр. Толстой, Соколов-Микитов, у стойки проф. Ященко -- "Новая Русская Книга", свисающие кудри Пуни, за кудрями -- трубка Эренбурга, чадящая, как паровоз. Посередине комнаты -- рядом А. Э. Коган и Сергей Горный -- на трех стульях "Жар-Птица". Поближе к эстраде молодежь: Росимов -- задумчивый воробей, скрипящий что-то на ухо Федору Иванову. Тот краснеет и прячет манишку, вставшую из-под воротника стрелой. Прокатывается Минский -- коротенький, весь на шариках. Усаживает даму в синем костюме, с барашком вокруг шеи и по рукавам. Дама оглядывается кругом с милой растерянностью: она здесь в первый раз -- Наталья Крандиевская.
   По залу идут двое: первый -- бритый и черный, в кубанке, в ладных сапогах, в серебряном пояске -- советский с головы до ног. Командир красного полка, буденновец, председатель какой-нибудь уездной чрезвычайки? Александр Кусиков. Второй -- небритый и рыжий, волосы стоят, как у ежа, в сером, не по плечу, костюме, выданном в Кремле по ордеру, чтоб в Европе было не стыдно показаться. Борис Пильняк. Искусство внепартийно: приехавших писателей встречают аплодисментами. Газеты в последние дни сообщали, что "есть еще в пороховницах порох" и не в пример "цветам эмиграции" приезжают вот из России настоящий писатель и настоящий поэт.
   Молодой человек в кубанке влезает на эстраду и объявляет:
   -- Говорят, что -- я сволочь!
   -- Да? -- не удерживается кто-то в зале.
   -- Да,-- подтвердил молодой человек.-- Что я -- хитрый и злой черкес...
   Когда от неожиданности в зале захлопали, Кусиков рассказал еще, что у него на Кубани имеются пень и конь. На первом он любит посидеть вечерком, когда "совий сумрак рябьим пером зарю укачивает". На втором он умеет скакать сломя голову. При этом он очень обстоятельно объяснил некоторые моменты своей скачки: с уздой, без узды, с гривой, без гривы...
   Сидевший рядом со мной кавалерийский поручик убежденно заметил:
   -- Врет.
   Покончив с частью биографической, Кусиков приступил к части философической, напомнив сидящим в зале профессорам, ученым и не последним писателям земли русской о том, что "пророк с крестом не убивал", а вот "с мечом пророк казнил не раз", что он, Кусиков, об этом знает и потому совершенно не уверен, что ждет его "в нигде веков". Я бы не сказал, что эти философические открытия кубанского черкеса произвели на слушателей большое впечатление: большинство из присутствующих интересовалось этими вопросами еще прежде -- в шестом классе гимназии, и потому некоторые потянулись из зала к стойке, к приманчивым бутылкам эйерконьяков и шерри-бренди.
   Когда Кусиков, наконец, ушел, на эстраду поднялся Борис Пильняк, облокотился на рояль, открыл тетрадку и громко принялся читать о том, как воют вьюги и свистит песками ветер.
   -- У-у-у...-- представлял он.
   -- Ы-ы-ы...-- убеждал он.
   Первые полчаса мы, литературная молодежь, поднявшаяся в изгнании, сидели, вообще, раскрыв рты. Возможно, что мы ничего не понимаем, что именно вот это завывание и, видимо, не случайное совместное выступление -- и есть подлинное искусство. Как писать о солнце -- стреляет ли оно игольчатыми и розовыми стрелами или не стреляет?-- если это никому не нужно в ходе революции? Когда неосторожной ногой сворочен на сторону муравейник, муравьи не замечают дождя. И, может быть, время кропотливой выписи пейзажа, до деталей разработанных фабулы и характеров в русской литературе прошло, и подлинное творчество -- вот эта, поднятая над головой, праща, мечущая камни, не поймешь куда и за что? Я слушал очень внимательно, но не понял ничего: ни фабулы повести, ни характеров отдельных лиц, и ни один отдельный эпизод не удержался в моей памяти. Как все, я пошел домой с горьким чувством не то разочарования, не то обиды. Было еще ощущение какой-то тупой сиротливости, но кто может требовать от музыканта, чтобы он играл Бетховена в доме, охваченном пожаром?
   Молодой писатель, шедший со мной рядом, уныло спросил:
   -- Вы заметили корректурную ошибку в сегодняшних газетах?
   -- Какую?
   -- Было напечатано: Пыльняк, а не Пильняк.
   -- Разве?
   -- Его сегодняшнее чтение напоминает мне именно пыль. Вздут целый столб пыли -- залезает в глаза, уши, ноздри, прихватывает дыхание, гнездится в складках одежды, а самого столба не видно.
   -- Я бы сказал другое. Мне -- сегодняшнее чтение напомнило музыку, переданную плохим фонографом.
  

* * *

  
   Собрались мы -- поближе присмотреться. В подходе молодых писателей друг к другу всегда есть что-то сторожкое, но нежное. Рыжий нескладный Пильняк, закапанный веснушками, в круглых роговых пенсне -- подарок заграницы -- пришел шумный, но очень простой и ласковый. Говорил, как Маша, жена его, ухаживает за коровой -- купил корову, распродав библиотеку: на что она, раз в Москве только жить -- просыпаться, глядеть и дышать -- есть уже искусство. Еще о том, что надо возвращаться -- жене одной в хозяйстве трудно, еще не свыклась: была до революции врачом, и есть слух, что больна тифом.
   Звал в Россию. Тут писателю помирать, а в России -- от Вержболова до Москвы -- готовый роман. Но упреждал честно: многого там не понять тем, кто не шел в ногу, а и поймет -- донести трудно.
   -- Мы и я, я и мы -- а не я и они, я и он -- она: новая тема. Песни метельные, метель бунтовщическая -- содержание. Изба без "кумпола" -- печь писательская, от которой пляшут по околицам до барских усадеб. Не расскажешь всего о том, как ожили сказки, приметы, поверья.
   -- А в России идет новый период в литературе -- мужицкий. С мужицкой формой и содержанием, ибо "русская революция первым делом была революцией национальной и сняла "кумпол" с той "Академии- де-Сианс", которая была поставлена причетниками" {Не совсем точная цитата из статьи Б. А. Пильняка "Заказ наш", помещенной в журнале "Новая русская книга" -- 1922, No 2.}.
   -- В Москве две литературы: молодая поросль от литературы старой, литературщинная поросль, тринадцать школ (имажинисты, презентисты, ничевоки и пр. и пр.), писательское мастерство, форма -- отлично, а сказать нечего, в двадцать лет рамоли, мышиные жеребчики, губы помадят и похабят.-- Этим умирать. И другая поросль -- без школ всяких, в лаптях, лаптем пишут, а фактура, а содержание -- верстой, как аршином, откладывают, кроят революцию и Россию -- новые закройщики.
   Но я не верил ни одному его слову. Нет, не действие, не напряжение творческого начала несет она, эта посконная пестрядь молодой русской литературы, бьющая из лесов и первобытных пещер, куда революция загнала жизнь. В той жизни не осталось ни сумерек, ни полутени, ни -- плохое это слово -- нюанса. Ночь идет за днем. Удар топора нужнее скользкого касания резца. Маки в поле -- досадны: портят рожь. Над всем этим оголенным, раздетым до основного хребта бытом заправляет отчаяние, и ему служит живая тупь незастроенных русских степей, а не новой правде, потому что никакой новой правды нет! И где ж отыскать ее, если ни война, поднявшая поля к национальному подвигу, ни революция, погрозившая разгадкой человеческого счастья и справедливости, не только не отыскали ее, но даже стронуть не могли с места застывшую каменную глыбу? Свист революции -- тоска, ее кровь -- отчаяние, ее достижение -- уход к 17-му веку, в лес, в пещеру, к лопате и дубине на голову женщины.
   И тогда не державный ход носителей новой, мужицкой правды (в который раз в русской литературе!) слышится в этой новой поступи по неприбранным, звонким от безлюдья полям, а долгий одинокий крик по ночи, колотящийся о землю в предчувствии смерти своей, долгий одинокий крик человека, зовущего жизнь вернуться и зацветить поля овсами и пшеницей, одеть оголенные души, познать радость -- пусть маленькую, как свеча, но необходимую (ф. 2524, оп. 1, ед. хр. 60, л. 26--31).
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru