# Пилсудский

Марк Александрович Алданов

## Марк Алданов. Пилсудский


## I


В статье этой для людей, знакомых с польскими делами, не будет почти ничего нового. В ней рассказывается жизнь знаменитого государственного деятеля Польши. Если бы это было возможно, я воздержался бы вообще от каких бы то ни было оценок. Жизнь Пилсудского достаточно богата фактами, а факты, как всем известно, "говорят за себя сами".

Читатель знает или увидит, что у нас нет оснований относиться с особой симпатией к польскому маршалу. Но как бы мы к нему ни относились, в истории Польши Пилсудский связал свое имя с событиями огромного, исключительного значения. Для того чтобы найти в ней людей, которые в этом смысле могли бы быть поставлены вровень с ним, надо обратиться даже не к Понятовскому или Костюшко, а к Баторию, к Собескому, к счастливейшим из Ягеллонов. Это необыкновенный человек. Необыкновенны его энергия, его дарования и в особнности его судьба.

Говорю: в особенности судьба. Пилсудский -- profiteer de la guerre [Человек, получивший выгоду от войны], разумеется, отнюдь не в грубом и не в вульгарном, а в историческом смысле этого выражения (в таком же, в каком оно может быть отнесено, например, к Людендорфу или к самому Наполеону). Судьба очень легко могла уготовить создателю "боювки" виселицу. Война принесла ему славу, власть, маршальский жезл. Самое же удивительное в участи Пилсудского то, что всего этого он добился, "поставив не на ту лошадь": случай в истории едва ли не единственный.

Юзеф Пилсудский родился в 1867 году в Жулеве. Он принадлежит к литовскому дворянскому роду. Крепкая, дружная семья Пилсудских была проникнута старинными польскими традициями. Пилсудские были богаты: их имение заключало в себе больше восьми тысяч десятин. Но неудачные агрономические затеи отца, затем случившийся в 1874 году пожар очень уменьшили достаток семьи. Она переехала из имения в Вильно. В виленской гимназии и получил воспитание будущий польский диктатор.

Сам Пилсудский говорил, что основное направление его жизни и деятельности дала эта гимназия. Именно из нее он вынес свою ненависть к России. "Во все мое гимназическое время я страдал беспрерывно. Много позднее ночные мои кошмары облекались в образ русского учителя..." "Я ненавидел врага и стыдился своего бессилия. Мне так хотелось вредить России..."

Слова эти, в своей чрезмерности" звучат непонятно, даже несколько дико. В субъективной искренности Пилсудского сомневаться трудно. Виленская гимназия, породившая такие чувства в душе своего воспитанника, конечно, выдала сама себе аттестат. Но вполне ли соответствовали эти переживания подлинным фактам -- другой вопрос. Официозные биографы Пилсудского уделяют целые страницы описанию преследований, которым подвергались в этой гимназии ученики-поляки. Некоторые из биографов, во всяком случае, сгущают краски [Так, Сигизмунд Клингсланд сообщает, что за изучение польской литературы и истории, а особенно за проступки политического характера воспитанников жестоко секли. (S.Klingsland. Pilsudski, p. 20). Телесные наказания были, однако, отменены в русских средне-учебных заведениях за несколько лет до рождения Пилсудского]. Как бы то ни было, из гимназии Пилсудский вышел революционером. Он поступил на медицинский факультет Харьковского университета, скоро был исключен за участие в беспорядках и вернулся в Вильно.

Социалистом Пилсудский стал в 1884 году. В семнадцать лет всякие недоразумения допустимы, но это недоразумение несколько затянулось: не более и не менее как на тридцать четыре года. Точную хронологию дает здесь возможность установить одна забавная сценка, которую описывает в своей книге "Восстановленная Польша" Казимир Смогоржевский [Casimir Smogorzewski. La Pologne restaurée, p. 324]. В ноябре 1918 года к Пилсудскому явилась делегация польской социалистической партии и, естественно, назвала его "товарищем Пилсудским". Маршал, бывший, очевидно, в хорошем настроении духа, любезно остановил делегатов.

-- Господа, я вам не "товарищ", -- сказал он. -- Мы когда-то вместе сели в красный трамвай. Но я из него вышел на остановке "Независимость Польши", вы же едете до конца к станции "Социализм". Желаю вам счастливого пути, однако называйте меня, пожалуйста, "паном".

Это заявление Пилсудского, впрочем, не мешает многим социалистам (не только польским) по сей день считать и даже называть за глаза Пилсудского товарищем. По словам Смогоржевского [Там же, стр 324], Пилсудский гордится тем, что никогда в жизни в глаза не видал "Капитала". Сколь отрицательно ни расценивать историческую роль Карла Маркса, трудно поставить это обстоятельство в особенную заслугу Пилсудскому, тем более что он ее разделяет с очень большим числом других людей, среди которых немало убежденных марксистов. Кроме того, у другого исследователя [J. de Carency. Jozeph Pilsudski, p. 32] мы находим указание на то, что Пилсудский прочел "Капитал". Во всяком случае, читал ли Маркса Пилсудский или не читал, марксистское (и вообще социалистическое) начало лишь в самой ничтожной степени сказалось в его взглядах. Он был неизмеримо ближе к пану Володыевскому и Конраду Валленроду, чем к Бебелю или Плеханову.

В это время одна из последних добровольческих организаций послала в Вильно делегатов с предложением кружку польской молодежи принять участие в покушении на жизнь императора Александра III. Кружок виленских революционеров (старшему было, вероятно, лет двадцать) обсуждал это предложение, но колебался, какой дать делегатам ответ. Пилсудский высказался решительно против участия в предлагаемом деле, находя, что поляки вообще но заинтересованы в перемене русского государственного строя.

"Еще неизвестно, что нам дала бы эта перемена", -- сказал он. Кружок продолжал колебаться. Впрочем, долго колебаться ему не пришлось: о деле стало известно департаменту петиции. Департамент поступил со свойственным ему эклектизмом: каре были подвергнуты и сторонники и противники террористического проекта; Пилсудский был в административном порядке сослан в Сибирь, на Лену.

В ссылке он пробыл пять лет, С русским обществом он там не сблизился. Его близкий друг, известный польский (отчасти и русский) писатель Вацлав Серошевский, рассказывает, что в Сибири нынешний диктатор "узнал всяких русских, от бродяг до министров". Сам Пилсудский впоследствии говорил; "Все они (русские) более или менее скрытые империалисты. Среди них много анархистов, но, странная вещь, республиканцев между ними я совершенно не встречал". Это действительно странно. С какими русскими министрами можно было познакомиться в ссылке на Лене? И неужели все русские ссыльные и ссыльнокаторжные были монархисты и империалисты?


## II


Отбыв ссылку, Пилсудский вернулся на родину. Почти в то же время создалась польская социалистическая партия. Он сразу стал одним из ее вождей. Ему и молодой его жене, такой же революционерке, как он, было поручено создать нелегальный орган печати; "Работник". Этот революционный журнал Пилсудский издавал в течение нескольких лет. Он же его редактировал, он же писал статьи, он же их набирал, он же печатал и распространял журнал. Типография помещалась в стенном шкафу" а бумага хранилась в диване. "Работник" постоянно переносился из города в город, вместе с ним переезжали и издательство, и редакция. Тридцать пять номеров было выпущено благополучно, но на тридцать шестом, в Лодзи, журнал постигла неудача. Полиция выследила редактора и нагрянула в типографию как раз в ту самую минуту, когда там набиралась статья "Торжество свободного слова". Быть может, именно это обстоятельство привело в веселое настроение производившего обыск жандармского полковника Гноинского. На радостях он тут же рассказал Пилсудскому анекдот. В царствование Николая Павловича к главе Третьего отделения явился уезжавший за границу приятель и спросил, не будет ли какого поручения. "Есть, есть поручение, -- ответил будто бы глава полиции. -- В Нюрнберге стоит памятник Гутенбергу, изобретателю книгопечатания... Когда будете в этом городе, пожалуйста, плюньте от моего имени в лицо Гутенбергу: все зло на свете пошло от него". "Вот, теперь вы видите сами, -- сказал веселый полковник, показывая на изъятую из шкапа "типографию", -- все зло от Гутенберга..."

Из Лодзи Пилсудский был перевезен в Варшаву и там заключен в десятый павильон цитадели, куда сажали наиболее важных государственных преступников. Десятый павильон имел особую администрацию и особую кухню. От войск был внутренний пост в коридоре здания у выходных дверей. Дальше по коридорам несли службу жандармы, -- ни часовой, ни проверявший его дежурный по караулам не имели права заходить в глубь помещения. Вероятно, вследствие этой таинственности в варшавском обществе распространились мрачные слухи о десятом павильоне: говорили, что там жандармы отравляют заключенных. Фантастические слухи эти были настолько упорны, что проникли и в русскую военную среду. В связи с ними инструкция властей вменяла в обязанность дежурному по караулу пробовать пищу заключенных. В числе других русских офицеров, выполнявших эту обязанность" был капитан генерального штаба А. И. Деникин, тогда для ценза командовавший ротой в Варшаве [Сведения эти любезно сообщил автору настоящей статьи сам генерал А.И.Деникин].

Польская социалистическая партия приняла решение устроить своему вождю побег. Но бежать из десятого павильона считалось невозможным делом. Был выработан искусный план. Пилсудский стал симулировать умопомешательство. Душевные болезни не входили в компетенцию постоянного врача крепости. Начальство пригласило для консультации первого варшавского психиатра, профессора Шабашникова. Разумеется, Шабашников немедленно признал в заключенном симулянта. После нескольких минут беседы (наедине) он прямо спросил Пилсудского, для чего ведется игра и что, собственно, ему нужно. Узнав в чем дело, Шабашников без колебания написал свидетельство о душевной болезни Пилсудского. "Это был человек большого благородства, -- говорит Сигизмунд Клингсланд и, очевидно, в объяснение столь странного факта, замечает: -- Шабашников был православной веры, и его все считали русским; однако в действительности он был бурятского происхождения".

На основании свидетельства профессора Шабашникова Пилсудский был переведен из варшавской крепости в петербургскую психиатрическую больницу. В эту же больницу поступил в качестве ординатора доктор Мазуркевич, член польской социалистической партии. Русский директор больницы исследовал присланного из Варшавы пациента и так же без большого труда обнаружил притворный характер болезни. Директор больницы поступил, как Шабашников: поговорив с Мазуркевичем, он обещал хранить секрет столько времени, сколько это будет нужно "больному". Вероятно, этот директор был тоже бурятского происхождения.

Остальное прошло гладко. В заранее условленный день больной был вызван для исследования в камеру ординатора Мазуркевича. Ординатор отпустил сторожей, Пилсудский переоделся в приготовленное для него платье" затем оба неторопливо вышли парадным ходом, сели в экипаж -- и исчезли. Пилсудский выехал в Киев, выпустил -- упорный человек! -- очередной номер "Работника" и отправился за границу.

Он обосновался в Кракове. В этот период его жизни, по-видимому, окончательно оформились и окрепли его взгляды на способы борьбы за освобождение Польши. Виды казались ему благоприятными. Вспыхнула русско-японская война. Пилсудский немедленно отправился в Токио: он предлагал поднять восстание в Польше и просил у правительства микадо помощи оружием и деньгами. Правые политические круги Польши считали этот план нелепым и вредным для польского дела. Одновременно с Пилсудским в Токио оказался Роман Дмовский, его противник и соперник на протяжении трех десятилетий. Два противоположных влияния столкнулись. Японское правительство отказалось поддержать Пилсудского.

Он вернулся в Европу. На смену войне пришла первая русская революция. Весной 1905 года Пилсудский основал боевую организацию польской социалистической партии.

Эту главу биографии знаменитого государственного деятеля мы изложим весьма кратко, -- из политической песни можно и выкинуть слово. Впрочем, Пилсудский не отрекается и от этого периода своей жизни. Биограф так определяет задачи группы Пилсудского в тот период: "Боевая организация охраняла партийные квартиры, защищала вождей партии во время уличных манифестаций, уничтожала иногда шпионов, провокаторов и особенно жестоких полицейских деятелей. Наконец, под личным руководством Иосифа Пилсудского она произвела ряд отмеченных неслыханной смелостью нападений на русские почтовые транспорты в целях добывания средств для движения... Нет ничего постыдного в жизни польского национального героя. В 1905 году Пилсудский состоял в войне с царской Россией. Дела в Рогове, в Мазовецке, в Безданах были блестящими военными действиями".

Из этих дел самым громким была экспроприация в почтовом поезде No4 на полустанке Безданы, расположенном в глубоком сосновом бору по 634-й версте от Петербурга. Совершена была эта экспроприация со смелостью действительно неслыханной и с такой же точностью в работе: через несколько минут после ее окончания на полустанок вошел поезд великого князя Михаила Александровича. Подробности безданского дела можно найти в статьях русских газет от 15, 16 и 17 сентября 1908 года. Эпитеты, встречающиеся в этих статьях, особенно в газетах консервативных, теперь трудно читать без усмешки. Авторы едва ли могли думать, что главный руководитель безданского дела через десять лет станет главой государства и будет обмениваться сердечными телеграммами с королями.

Деятельность "боювки" обманула надежды ее вождя. Насколько я могу судить, она вряд ли отвечала и склонностям его характера. От людей, хорошо его знавших, мне не раз приходилось слышать о благородстве натуры и личной обаятельности Пилсудского. Каким образом он мог участвовать в "блестящих военных действиях" указанного выше рода, мне, признаюсь, остается непонятным. "Идеологические провалы" встречаются и у декабристов, однако у них это была теория. Одно дело кровь в чернильнице, другое -- хрипящий в агонии кондуктор поезда, старичок почтальон с простреленным животом... Разумеется, очень легко сказать: "На войне то же самое". Но никакие метафоры, никакие "à la guerre comme à la guerre [На войне, как на войне]" из Бездан Аустерлица не сделают... Будем, однако, помнить, что все это Пилсудский совершал, служа по своему разумению Польше, причем не раз и не два, а сто раз ставил на карту и свою голову.


## III


Настоящая война приближалась. В последние годы перед ней Пилсудский перенес свою деятельность в Австрию. Под его непосредственным или косвенным руководством в Галиции создались общества по военному обучению польской социалистической и демократической молодежи. Ориентация этих союзов выразилась в следующих словах Пилсудского: "Если в близящейся войне мы не станем на сторону Австрии против Россия и не образуем при этом собственной армии, мы можем считать себя навсегда вычеркнутыми из списка живых народов". Венское правительство относилось к деятельности Пилсудского благосклонно, однако без особой горячности. Молодежь воспитывалась в идее борьбы с Россией -- это было недурно. Но молодежь была что-то уж очень левая, и у вождя было прошлое -- оно правительству Франца Иосифа нравилось, должно быть, значительно меньше. Некоторое предубеждение против революционных экспроприаций можно с большой вероятностью предположить у восьмидесятилетнего австрийского императора (если оно есть хотя бы у пишущего эти строки). Одним словом, любви не было ни взаимной, ни односторонней: с обеих сторон проводился принцип: "постольку -- поскольку".

Через несколько часов после объявления войны Пилсудский, во главе небольшого отряда польских добровольцев, перешел русско-австрийскую границу.

Отряд состоял из 159 человек, и Пилсудский рассчитывал, что в русской Польше десятки, быть может, сотни тысяч человек присоединятся к нему" увидев польское знамя. К нему в действительности не присоединился почти никто. По словам польского публициста К.Сроковского, стрелки Пилсудского вызвали в русской Польше удивление, беспокойство и ужас. "Его постигло страшное разочарование", -- говорит Клингсланд. В Галиции воззвание "Временного комитета" польских партий австрийской ориентации вызвало энтузиазм. Но галицийские поляки (как и русские) подлежали призыву в регулярные войска на общем основании. Из добровольцев, не достигших призывного возраста или через него перешагнувших, было составлено два легиона. Австрийский главнокомандующий эрцгерцог Фридрих назначил Пилсудского командиром первого полка первого легиона. Характерную черту мы находим в самом приказе о назначении. Эрцгерцог, видимо, не знал, как назвать Пилсудского: никакого чина у будущего маршала не было, -- медицинский факультет Харьковского университета военных чинов не давал. Главнокомандующий назвал полкового командира просто "господином", -- вероятно, это единственный случай в истории военных приказов.

Во главе своего отряда Пилсудский первый вошел в Кельце. Поляки сражались превосходно, со свойственной им храбростью. Пилсудский был русский подданный, и для него плен мог означать расстрел, если не виселицу. Свое испытанное бесстрашие он проявил и в боях. В Кельце ему пришлось остаться недолго. Русская мобилизация заканчивалась, началось катастрофическое отступление австрийцев. Серьезного военного значения в столкновении миллионных армий легионы, конечно, иметь не могли. В меру сил помогала центральным державам и созданная тогда же Пилсудским "Польска Организация Войскова" (P.O.W.). Она несла тайную разведочную службу и совершала партизанские операции в тылу русской армии, доставляя свои сведения через германского полковника Зауберцвейга самому фельдмаршалу Гинденбургу,

Каков был политический расчет Пилсудского? Страстные поклонники маршала уверяют, будто он с самого начала поставил себе определенную цель: помочь центральным державам разгромить Россию в твердом расчете на то, что потом центральные державы будут разгромлены Францией! С этим якобы планом Пилсудский приезжал в феврале 1914 года в Париж, желая заинтересовать и увлечь им вождей французской демократии. К таким утверждениям, разумеется, трудно отнестись серьезно, -- вероятно, сам Пилсудский с улыбкой читает иные писания своих фанатических поклонников. Они вдобавок оказывают ему довольно плохую услугу. Надежда на то, что французских радикалов и социалистов удастся в феврале 1914 года увлечь идеей мировой войны (да еще в такой хитроумной комбинации: сначала дать разбить союзника, а затем своими силами прикончить врага), надежда эта могла бы, конечно, свидетельствовать только о политической наивности Пилсудского. О самой же комбинации с ее матом в два хода не стоит вообще и говорить. Всякий прекрасно понимает, что игра в 1914 году была одна: кто воевал с Россией, тот воевал и с Францией. Если бы кампания 1914 года закончилась крушением русского военного могущества, все союзное дело пошло бы, разумеется, прахом. Сколько еще других "если", вплоть до американского вмешательства, должен был бы учесть в этаком расчете Пилсудский! Содействие поражению русских войск, сопряженное с надеждой на французскую победу, было бы и в военном, и в политическом, и во всяком другом отношении совершенной ерундой. Пилсудский человек очень умный, и таких изумительных замыслов он питать не мог.

Дело" конечно, обстояло гораздо проще: как многие умные люди, как Фердинанд Болгарский, как Энвер, как Талаат, нынешний польский диктатор в 1914 году сделал неверную ставку. Завороженный военным могуществом Германии, он был, по-видимому, уверен в ее победе над союзниками. Весьма возможно, что Пилсудский недолюбливал немцев и любил французов и англичан. Но на первом плане у него, естественно, стояли интересы Польши. По его мнению, победа центральных держав могла повлечь за собой создание польского государства под скипетром Габсбургов, -- он поэтому со всей искренностью и присягнул 5 сентября 1914 года императору Францу Иосифу. Считаясь с необыкновенной импульсивностью натуры Пилсудского, можно многое отнести и на счет его слепой фанатической ненависти к России [В интервью с г. Клодом Ане (в 1919 г.) Пилсудский откровенно это и сказал. "А если бы союзники потерпели поражение?" -- спросил интервьюер. Маршал ответил, что и в этом случае положение Польши стало бы лучше прежнего ("Petit Parisien" 23 марта 1919 г.)].


## IV


В истории двух последних десятилетий многое еще покрыто тайной. Но главное стало известным. Одни политические деятели опубликовали свои воспоминания. Другим посвящены подробные биографические труды. Не скажу, чтобы они были всегда интересны. Лихтенберг, один из остроумнейших писателей восемнадцатого века, уверял, что биографии сильных мира стоит читать лишь в том случае, если издание было сожжено рукою палача, -- иначе, ясно, в нем нет ни одного слова правды. Это, конечно, шутка. Но надо по справедливости признать, что в XVIII веке перед сильными мира все же не разливались те потоки грубой лести, какие порою встречаются в биографиях героев современного, демократического и недемократического мира. Правда, и живут эти биографии не очень долго, как не вечны и некоторые их герои. Гейне говорил о Мейербере: "Он будет бессмертен всю свою жизнь и даже немного дольше, потому что он заплатит вперед". Теперь многое изменилось; если есть восторженные биографы у любого Рокфеллера, то есть они и у Свердлова, и у Камо...

Время очень понизило расценку руководителей германской политики недавнего времени. Из опубликованных в последние годы разных немецких мемуаров начинает понемногу выясняться история того акта, которым центральные державы "восстановили польское королевство". Кто только в пору войны не восхищался (хотя бы с ненавистью) работой германской государственной машины? Это был самый мощный военно-политический аппарат, когда-либо существовавший в истории. С совершенной, безошибочной точностью он исполнял все то, чего хотели управлявшие им люди. Однако из появившихся многочисленных мемуаров мы теперь видим, что люди эти сами не знали, чего именно они хотели.

Бисмарк говорил в 1883 году князю Гогенлоэ, что война между Россией и Германией неизбежно приведет к созданию независимой Польши. Пророчество канцлера тяготело над всеми его преемниками. Бетман-Гольвег в своих "Размышлениях о войне" прямо утверждает, что с немецкой точки зрения было невозможно хорошо разрешить польский вопрос: могло быть только более или менее плохое решение [Th. v. Beethman-Holweg. Betrachtungen zum Weltkriege. Bd II. S. 91].

В Вене виднейшие государственные деятели стояли за так называемый "австро-польский проект", т.е. за включение всей, или почти всей, Польши в состав габсбургской империи. К этому склонялся и сам император Франц Иосиф. В начале войны не возражало против такого решения и правительство Вильгельма II: в 1915 году германский посол Чиршкий передал даже соответственное письменное предложение барону Буриану. Вильгельм ставил, однако, и обязательное условие: он требовал, чтобы в будущем венском парламенте большинство было обеспечено немецким элементам населения. Это условие, по-видимому, озадачило Буриана, как он ко всему ни привык за долгие годы австро-венгерского парламентаризма. Барон Буриан указал послу, что обязательное условие трудновыполнимо: состав парламента все же, до некоторой степени, зависит и от избирателей.

Впрочем, германское правительство скоро изменило свой взгляд на польский вопрос. Об австро-польском проекте не хотел слышать и граф Тисса, в ту пору еще почти всемогущий в Вене. Тисса не желал превращения двуединой монархии в триединую. Он вдобавок недолюбливал поляков. Выступления Тиссы по польскому вопросу были довольно своеобразны. Граф Чернин в своих воспоминаниях рассказывает, что Тисса предлагал отдать всю Польшу Германии "в обмен на хозяйственные и финансовые комбинации" [Ottocar Czernin. Im Weltkriege. S. 281]. С другой стороны, по словам графа Андраши [Julius Andrassy. Diplomatie und Weltkrieg. S. 163], Тисса ровно ничего не имел и против того, чтобы Польша осталась за Россией.

Бетман-Гольвег колебался. Ему не очень хотелось восстанавливать Польшу. Но он боялся России. Колебания были профессией Бетмана-Гольвега. Порою оставляла желать лучшего и его осведомленность [В своих воспоминаниях он говорит, что патриотическое воодушевление в России в годы войны питалось деньгами Антанты и возможностью огромных заработков на военных заказах. Чем не большевик!]. Сам император Вильгельм менял решения каждые две недели. После отпадения австро-польского проекта возникла мысль о том, чтобы сделать из Польши полусамостоятельное "государство-буфер". И наконец, было решено создать независимое польское государство.

В ту пору государственные вопросы решались военными людьми. Но и среди них существовали разные мнения. Через военных и вели агитацию -- с большим искусством -- польские политические деятели. Они уверяли германских и австрийских генералов, что стоит центральным державам восстановить Польшу, как сотни тысяч добровольцев хлынут в армию с разных концов Царства Польского. Им удалось убедить в этом фельдмаршала Безелера, германского генерал-губернатора Варшавы. Фельдмаршал доложил императору Вильгельму, что провозглашение независимой Польши может дать центральным державам восемьсот тысяч польских солдат [M. Erzberger. Erlebnisse im Weltkrieg. S. 175]. Эта цифра произвела сильное впечатление в военных кругах, -- войска были очень, очень нужны. Правда, в обман дались далеко не все генералы. Чрезвычайно недоверчиво отнеслись к плану и к цифрам Безелера и Фалькенгайн, и Гецендорф, и в особенности памятный нам по Брест-Литовску Макс Гофман, который в своих воспоминаниях чуть не с проклятиями говорит об этой "глупой, несчастной затее" [M. Hoffmann. Der Krieg der versäumten Gelegenheiten. S. 151]. Не слишком верили ей и некоторые штатские политики. Фалькенгайн, начальник генерального штаба, поставил вопрос ребром [E. V. Falkenhayn. Die Oberste Heeresleitung 1914 - 1916. S. 234]: не надо нам ни независимой Польши, ни польской армии. Но звезда Фалькенгайна уже закатывалась. С переходом главной квартиры к Людендорфу дело совершенно изменилось. Как ни странно, Людендорф поверил! На восемьсот тысяч добровольцев он не надеялся, но, по его расчету, триста пятьдесят тысяч поляков должны были влиться в германскую армию вслед за провозглашением независимости Польши. Независимость Польши и была торжественно провозглашена 5 ноября 1916 года [Это нисколько не помешало берлинскому и венскому правительствам обсуждать в 1917 г. план возвращения Царства Польского России в случае ее согласия на мир]. "Освободительный акт всемирного исторического значения" был совершен, преимущественно в целях набора солдат, знаменитым вождем германских националистов и реакционеров.


## V


Отношения Пилсудского с немецким командованием были не слишком хороши. В декабре 1914 года Гинденбург запретил легионам пребывание в германской оккупационной зоне ("Keine Legionare auf unserem Boden"): они должны были оставаться на территории, занятой австрийцами. Однако после восстановления польского государства германское командование в лице Безелера стало усиленно ухаживать за Пилсудским, очевидно, в тех же целях получения восьмисот тысяч добровольцев. Популярность его среди поляков росла, имя Пилсудского начинала окружать легенда. Пилсудский вошел в состав образованного в Варшаве временного Государственного совета и был избран председателем военной комиссии. Он вел очень умную, тонкую, истинно патриотическую политику, требуя от немцев все больших уступок, постепенно ослабляя свою связь с австро-германским делом"

Началась русская революция. Временное правительство провозгласило независимость Польши. По-видимому, в отношении Пилсудского к России произошел перелом. Он подумывал даже о том, чтобы на аэроплане перелететь через фронт: по-видимому, он хотел организовать новую армию из поляков, сражавшихся в рядах русских войск. План этот не был осуществлен. Но пафос борьбы в союзе с Германией с каждым днем слабел в бурной душе Пилсудского.

Ожидания Безелера не вполне оправдались: вместо восьмисот тысяч польских добровольцев ИХ явилось 1373, из которых годными для военной службы оказалось 697. Одураченный Людендорф пришел в ярость. Каким образом старый, опытный воин мог рассчитывать, что после двух с половиной лет войны, при всеобщей повальной усталости даже в Германии, во Франции, в Англии, Польша даст ему, для сомнительных государственных выгод, сотни тысяч новых солдат, -- это остается загадкой. Германское командование приписало неуспех своего дела агитации Пилсудского, интригам его подпольных агентов. 21 июля 1917 года Пилсудский был арестован в Варшаве и отвезен сначала в Данциг, затем в Магдебург.

Лучшей услуги немцы не могли ему оказать.


## VI


Он был освобожден из Магдебургской крепости 9 ноября 1918 года, в день германской революции. В "Die Woche" появился огромный портрет Пилсудского. Освобождать же его приехал титулованный германский офицер и многосторонний, даровитый писатель, до войны парижанин из парижан, сочинявший балеты для труппы Дягилева, одним словом, очень модный человек, которого, в довершение эффекта, считали (и называли в печати) незаконным сыном чрезвычайно высокопоставленного лица, -- в начале ноября 1918 года самого высокопоставленного лица на свете. Офицер этот был переодет в штатское платье и, по словам очевидца, за версту напоминал героя мелодрамы. По его костюму Пилсудский сразу догадался, что произошла революция. Офицер произнес традиционные слова: "Господин Пилсудский, вы свободны!"

Через два дня создатель легионов прибыл в Варшаву. Его встретили как национального героя. "Совет регентства" сложил с себя власть и передал ее Пилсудскому. В качестве временного главы государства он созывал первый польский сейм на основе демократического избирательного закона.

Польша признала Пилсудского, но этого было недостаточно. Судьбы мира и Польши решались не в Варшаве, а в Париже. Там существовал с 1917 года польский Национальный комитет, во главе которого находился Роман Дмовский, личный и политический враг временного главы государства. Национальный комитет не имел государственной власти, но за ним стояли победители. Дмовский с самого начала ориентировался на союзников и пользовался у них большим влиянием. Была у Национального комитета и собственная стотысячная армия, образованная во Франции из американских и немецких (военнопленных) поляков. Она находилась под командой генерала Галлера. Клемансо, Вильсон, Ллойд Джордж, всемогущие триумфаторы 1919 года, могли в ту пору без большого труда навязать Польше какое угодно правительство. Общеизвестна ненависть Клемансо ко всему, что хоть отдаленно и случайно было связано с германской ориентацией. Пилсудский два года сражался на стороне центральных держав. Для того, чтобы об этом забыли в Париже, заключения в Магдебургской крепости было, пожалуй, недостаточно. Одним словом, в ноябре 1918 года еще очень трудно было сказать, кто хозяин Польши: Пилсудский или Дмовский.

Тотчас вслед за своим приходом к власти Пилсудский послал радиотелеграммы союзным правительствам, маршалу Фошу, президенту Вильсону. Видимо, он вначале хотел обойтись без Дмовского и без Национального комитета. Но оказанный ему прием был чрезвычайно холоден. Союзные правительства оставили без ответа телеграмму главы польского государства. Фош передал ее Дмовскому [Мне неизвестно, ответил ли Фош на собственноручное письмо к нему Пилсудского (от 18 декабря 1918 г.), в котором глава польского государства признавал, что Польша обязана своим восстановлением союзным армиям. В конце этого письма была фраза: "Le souvenir des durs combats et des victoires communes ..." -- "Память о жестоких битвах и общих победах..."]. Делегации, посланной в Париж Пилсудским, было отказано в приеме.

Французское правительство очень благоволило к полякам. В ноябре 1918 года ставленник Клемансо, министр иностранных дел Пишон, редко упускавший случай сделать какую-либо gaffe [Оплошность. Пишущий эти страницы собственными ушами слышал, как Пишон, принимая русскую делегацию, в ответ на вопрос В. И. Гурко заверил делегатов честным словом, что Одесса ни в коем случае не будет сдана союзниками. Это было сказано 1 февраля 1919 г., за несколько недель до эвакуации Одессы], на заседании Верховного Совета в Версале выразил желание восстановить Польшу в пределах, существовавших до 1772 года. Близкие к нему органы печати утверждали даже, что Польша в пределах 1772 года всегда составляла страстное желание и чуть ли не главную цель французского правительства [Надо ли говорить, что это было чистейшей фантазией? В числе опубликованных большевиками в 1918 г. секретных документов был договор французского правительства с нашим, по которому России предоставлялась полная свобода в определении западной границы, -- иными словами, свобода делать с Польшей что угодно. С. Д. Сазонов до того многократно (а два раза и весьма резко) заявлял союзникам, что польский вопрос есть внутреннее дело России]. Но благосклонность "Quai d'Orsay" [Набережная д'Орсэ (резиденция министерства иностранных дел Франции)] отнюдь не распространялась на Пилсудского. 29 декабря 1918 года Пишон в палате депутатов заявил, что считает Национальный комитет законным правительством Польши. Это замечание вызвало в палате резкие протесты со стороны социалистов. Один из них, Эрнест Лафон, напомнил Пишону о Пилсудском. В ответ министр иностранных дел воскликнул: "Вы, кажется, не знаете, что генерал Пилсудский сражался против России в рядах австрийской армии!" Официальный отчет отмечает здесь "бурные рукоплескания на большом числе скамей". Депутат Мекилье тут же назвал Пилсудского "бошем".

Из своего чрезвычайно трудного положения Пилсудский вышел с успехом, обнаружив в этом случае и большой ум, и выдающиеся дипломатические способности. Он шел на компромиссы, но не жертвовал для них своим достоинством и не лебезил перед триумфаторами так, как делали в ту пору очень многие государственные люди" В Варшаве образовался против него заговор: несколько правых политических деятелей и офицеров, во главе с князем Сапегой, в ночь на 5 января 1919 года арестовали министров и тщетно пытались поднять войска против главнокомандующего. Из заговора ничего не вышло. Пилсудский искусно замял это дело. Не отказываясь от необходимых уступок, стараясь выиграть время, постепенно укрепляя свою власть в Польше, Пилсудский пошел и на соглашение с Дмовским. 21 декабря 1918 года глава государства обратился к своему старому противнику с письмом, в котором предлагал "забыть интересы партий, кружков" групп" и объединиться для защиты национальных интересов Польши. Предложение это было принято не легко и не сразу, однако было принято. Поляки, которых только ленивый не обвинял в вечной склонности к раздорам и не попрекал историческим "не позвалям", сумели в решительную минуту договориться, -- отдадим полную справедливость их патриотизму и разуму. Дмовский признал Пилсудского главой государства, Пилсудский признал Дмовского делегатом Польши на конференции мира. В результате договора в Варшаве образовалось более или менее нейтральное правительство: обе стороны сошлись на Падеревском. Профессия знаменитого пианиста давала повод к шуточкам, но, в сущности, он был тогда лучшим из всех возможных кандидатов.

Пилсудский блестяще выиграл очень трудную партию. Триумвиры признали совершившийся факт. Клемансо, видимо, махнул рукою: Пилсудский сражался прежде на стороне Германии; но и Галлер, генерал австрийской службы, тоже сражался на стороне Германии. В глубине души Клемансо, вероятно, был одинакового мнения обо всех союзниках (кроме самих французов и, быть может, англичан), вспоминая Италию в Тройственном союзе, некоторые подробности переговоров с Румынией и еще многое другое. Поладить с английским и американским правительством Пилсудскому было менее трудно. Вильсон был выше всего этого и вдобавок сам по телеграфу поздравлял в 1915 году Вильгельма II с днем его рождения. Ллойд Джордж, должно быть, не знал, кто такой Пилсудский, а если и знал, то был глубоко равнодушен к политическому прошлому главы польского государства.

Он достиг цели. Польша была восстановлена. Благодаря необыкновенной своей энергии и в особенности благодаря своему необыкновенному счастью, Пилсудский стал вождем воскресшего чудом государства, его национальным героем. Сказка осуществилась. С гораздо большим правом, чем к герцогу Лозену, можно было отнести к Пилсудскому слова Лабрюйера: "Il n'est pas permis de rêver comme il a vécu" [Нельзя вообразить, как он жил].

Период больших дел, казалось, кончился для Польши. Но перейти от них к делам не столь большим было, по-видимому, нелегко. Это, собственно, и стало главной трагедией Пилсудского. Первоначальный энтузиазм, который он вызывал на родине, понемногу слабел. То же самое случалось с Клемансо, с Ллойд Джорджем, с Вильсоном. Энтузиазм вообще ослабел у всех и ко всему: в течение четырех лет люди, открывая газету, находили в ней мировые события, -- от этого приходилось отвыкать. В Польше "священное единение" продолжалось недолго. Первый сейм отнюдь не оправдал надежд Пилсудского. Его многочисленные враги -- личные, политические, классовые -- перешли в наступление. Дмовский, оставленный не у дел по миновании в нем надобности, не скрывал своих чувств в отношении главы государства. "Поклонники Пилсудского, -- писал он, -- использовали трубы в целях личной рекламы своему вождю и осыпали его похвалами, носившими характер византийской угодливости. Пилсудский уверовал в свою провиденциальную миссию и возомнил себя победителем..."

В 1920 году польские войска под командованием Пилсудского двинулись походом на Киев. По общему отзыву польских исследователей, это была "превентивная" война. Впрочем, наступательных войн в истории никогда не было и не будет: все войны делятся на оборонительные и "превентивные".

Само собою разумеется, превентивная война 1920 года отнюдь не имела целью свержение в России большевистской власти. Если бы такова была ее цель, Пилсудский двинулся бы не на Киев и открыл бы военные действия раньше, в ту пору, когда русская добровольческая армия вела успешную борьбу с большевиками. Советский главнокомандующий 1920 года Тухачевский в своей книге о польско-советской войне прямо говорит: "Если бы дольское правительство сумело сговориться с Деникиным до его крушения, если бы оно не боялось империалистского лозунга "Великая, единая и неделимая Россия", то наступление Деникина на Москву, поддержанное на западе польским наступлением, могло бы для нас кончиться гораздо хуже" [Цитирую по французскому переводу книги Тухачевского].

Впрочем, Пилсудский и сам сказал, имея в виду адмирала Колчака и генерала Деникина: "Все лучше, чем они. Лучше большевизм!"

Действительной целью войны 1920 года была, конечно, "Польша от моря до моря" или, по крайней мере, некоторое ее подобие. В.Серошевский, близкий друг Пилсудского, цитирует в своей книге его слова: "Белоруссия, Литва, Украина -- основы нашей экономической независимости". Талантливый польский писатель тут же -- совершенно серьезно -- добавляет, что Пилсудский мечтает о федерации всех европейских государств, но так как это вещь не легкая, то для начала он хотел бы создать федерацию нескольких маленьких народов во главе с Польшей. Нельзя не оценить это "начало". От такого пацифизма не отказался бы и генерал Людендорф.


## VII


О войне 1920 года я говорить не буду, -- она всем памятна, и пусть о ней судят специалисты. Кажется, они по-разному объясняют странный ход этой войны. Действия Пилсудского вызывали и резкую критику, и восторженные похвалы. Во всяком случае, в те дни, когда большевики подошли к Варшаве, он сумел воодушевить для последнего усилия польские войска, -- маршал, конечно, недаром имеет такое множество фанатических поклонников.

Вожди обеих армий посвятили подробные труды польско-советской войне. Пилсудский в своей умно и тонко написанной книге "1920 год" с уважением говорит о военных талантах Тухачевского, но зато о большинстве своих полководцев отзывается без особой похвалы. Тухачевский довольно пренебрежительно отзывается о стратегии польских генералов, но свою книгу развязно заканчивает так: "Главная причина нашего поражения заключается в недостатке подготовки командующих войсками", Очевидно, самого себя 28-летний гвардейский поручик считал совершенно подготовленным для занятия должности Фоша, Гинденбурга и Алексеева.

Война кончилась для Польши хорошо. Однако июльское катастрофическое отступление нанесло удар популярности маршала Пилсудского. Враги приписывали победу действиям прибывшего из Парижа генерала Вейгана [Отношения между Вейганом и штабом Пилсудского были весьма холодные (чтобы не сказать больше). Сам Пилсудский рассказывает в своей книге, что его начальник штаба ген. Розвадовский сносился с Вейганом посредством письменных дипломатических нот, ибо устные разговоры между ними были "не из самых приятных"] и беспрестанно напоминали о том, что маршал не получил военного образования, да и весь свой опыт командования приобрел лишь на второстепенных должностях. Когда большевики подошли к Варшаве, правые политики потребовали, чтобы Пилсудский сложил с себя командование войсками. Весьма резко отзывались в ту пору о действиях Пилсудского также на Западе. Союзные министры, Бонар Лоу, граф Сфорца, заявили с парламентской трибуны, что поход поляков на Киев был печальной ошибкой. Ллойд Джордж, церемонившийся меньше, беспрестанно повторял в палате общин (особенно в своей речи 11 августа), что "поляки сами во всем виноваты", что "польская армия могла бы отразить врага, если бы во главе ее стояли опытные, способные люди" и что "Польша заслужила наказание". На обращенную к союзникам просьбу польского правительства о помощи глава британского правительства ответил, что, в случае категорического отказа большевиков от перемирия, он посоветует Чехии оказать поддержку полякам. Мильеран прислал Вейгана и тысячу французских офицеров. Однако самая влиятельная из парижских газет писала 10 августа в передовой статье, что если Польша не может больше вести борьбу, то, как ни грустно, ничего не поделаешь: граница между Польшей и Россией, в конце концов, касается только Польши и России. После отступления большевиков тон везде переменился. Но, по принятому выражению, "остался осадок". И даже очень густой осадок.

Остался он и во внутренних польских делах. С самого создания польской конституции началась глухая упорная борьба сейма с Пилсудским. Глава государства вел себя конституционно. Кабинеты сменялись беспрестанно. Кажется, были испробованы все возможные парламентские комбинации. Однако Пилсудский, видимо, все больше тяготился ролью конституционного главы государства. Каковы были тогда его планы и цели, сказать трудно. Еще труднее, пожалуй, сказать это теперь.

В 1922 году маршал отказался выставить свою кандидатуру на пост президента республики. Вместо него не очень значительным большинством был избран его друг и сторонник Нарутович" На улицах столицы произошли беспорядки. Через несколько дней новый глава государства был убит правым фанатиком Неведомским. Призрак гражданской войны показался на мгновение в Варшаве. Власть постепенно сосредоточилась в руках врагов или недоброжелателей Пилсудского. С приходом к власти правого кабинета маршал, занявший было должность начальника генерального штаба, демонстративно подал в отставку и удалился на покой, поселившись в Сулеювке, под Варшавой, на вилле, подаренной ему легионерами.


## VIII


Он ушел в частную жизнь, играл в шахматы, воспитывал дочерей, писал исторические работы. Но, видимо, частная жизнь несколько его тяготила. "Qui a bu boira [Кто пил, тот будет пить]", -- говорят французы. Политические деятели со столь огненной душою уходят на покой не раньше девятого десятка -- как Клемансо. Пилсудский подал в отставку пятидесяти пяти лет от роду. Ровно столько лет было и Карлу V в момент его отречения от престола. Отрекшийся император из Эстрамадурского монастыря давал советы своим преемникам. Пилсудский из Сулеювка советов не давал, -- они были бы, вероятно, плохо приняты. Зато он довольно часто давал Газетам сенсационные интервью, все более неприятные правительству. Ежегодно в день именин маршала к нему съезжались офицеры, служившие прежде под его начальством. Говорились порою политические речи, не очень совместимые с понятиями о воинской дисциплине. Число недовольных все росло в Польше. Курс польской валюты упорно понижался.

В ноябре 1925 года Пилсудский в очень торжественной обстановке выехал из Сулеювка в Бельведер и от имени армии заявил президенту республики Войцеховскому, что генерал Сикорский не должен занимать пост военного министра. Польша изумилась -- и не без основания: представим себе, что во Франции Жоффр приехал бы с подобным отводом к Думергу! Требование маршала было исполнено, -- это не увеличило престижа власти. На следующий день 415 офицеров явились к Пилсудскому; от их имени генерал Орлич-Дрешер произнес речь: "Знай, маршал, что мы пришли не для пустых любезностей: кроме благодарных сердец мы несем тебе и наши шпаги!.." Правительство проглотило и это, -- такая власть может считать себя обреченной.

10 мая 1926 года, в строгом соответствии с законами парламентской механики, в Польше образовался новый -- который по счету? -- правый кабинет во главе с Витошем. На следующий день в "Курьере Поранном" появилось интервью Пилсудского. Маршал называл нового министра- президента бесчестным и продажным человеком. В интервью были угрозы. Витош велел конфисковать номер "Курьера". Правые газеты в экстренном выпуске сообщили о возбуждении "судебного преследования против клеветника". Прошел слух о том, что какие-то злоумышленники пытались проникнуть в Сулеювк и убить бывшего главу государства. А еще через несколько часов понесся по миру другой слух: маршал Пилсудский во главе нескольких полков кавалерии идет на Варшаву! Печать в дружественных державах растерялась: официозы сокрушенно забормотали о мятежном генерале. Впрочем, бормотали на всякий случай с оговорками: "с одной стороны...", "но с другой стороны..."

Слух был совершенно верен. В правительственных кругах Варшавы произошло невероятное смятение. В польской армии, как во всех армиях мира, правые настроения преобладали над левыми. Однако хитрый мужичок Витош большого престижа не имел. Дмовский был в Лондоне. Верные полки находились далеко, в Познани. В столице надежных войск не было. Наше Временное правительство защищали 25 октября юнкера. На защиту последнего парламентарного правительства Польши были брошены кадеты. 17--18-летние воины заняли оба моста на Висле, к ним со стороны Праги уже подходили уланы Пилсудского. Было объявлено осадное положение. Защиту парламентского строя взял на себя сам глава государства, человек мужественный и убежденный. Президент Войцеховский выехал на автомобиле навстречу маршалу Пилсудскому. Встреча произошла на мосту Понятовского, в совершенно оперной обстановке. С обеих сторон моста стояли вооруженные люди. Спешно подвозились пушки и пулеметы. Особенностью картины было присутствие журналистов. Войцеховский прошел по мосту и спросил первого уланского офицера:

-- Знаете ли вы, что я президент польской республики? Офицер ответил, что знает.

-- Как же вы решаетесь восстать против законно избранного главы государства, против верховного вождя всех вооруженных сил Польши?

На это офицер ничего не ответил. На мост уже всходил маршал Пилсудский. По словам очевидца (г. Смогоржевского), он весело улыбался. Не подавая ему руки, президент сказал громко:

-- Господин маршал, над вами тяготеет страшная ответственность. Республиканское правительство, защищая конституцию, не уступит вашему мятежу. Предписываю вам немедленно увести войска.

Маршал ответил шутливым тоном:

-- Дорогой президент, очень охотно. Уберите правительство Витоша, тогда мы посмотрим.

-- Нет! Это законное правительство!

-- В таком случае я сам его уберу.

-- Подумайте! Вы восстаете против конституции.

-- Я уже подумал. Я -- первый маршал Польши. Я сделаю то, что хочу!

-- Нет, мы вам помешаем! Это вам говорю я, президент республики!..

Эффектный диалог мог бы продолжаться долго. Но Пилсудский его оборвал не менее эффектно. Произошло повторение знаменитой сцены обращения "человека судьбы", вернувшегося с острова Эльбы, к высланным против него французским войскам: "Солдаты! Кто из вас хочет убить императора Наполеона?!" Маршал Пилсудский быстро подошел к одному из сопровождавших президента кадетов и спросил его в упор:

-- Решишься ли ты стрелять в первого маршала Польши? По словам г. Смогоржевского, "юноша побледнел и не ответил. Однако в глазах кадет маршал мог прочесть, что они исполнят свой долг. Он круто повернулся и, никому не кланяясь, медленно пошел назад по мосту, по направлению к Праге".

Вслед за этим начался бой. Его результат легко было предвидеть. Кадеты были сбиты с моста и отошли на Уяздовскую аллею, ведущую к Бельведеру.

Им на помощь уже приходили настоящие полки. Президент республики лично напутствовал в бой и ободрял речами солдат. Но и войска Пилсудского получили сильные подкрепления. Завязалась ожесточенная битва. На улицах Варшавы действовали пулеметы, броневики, даже танки. Правительственные здания брались штурмом. В залах министерства иностранных дел шел бой холодным оружием, рвались ручные гранаты. Убитые и раненые исчислялись сотнями. Удивительной чертой этих кровавых дней было то, что на местах сражения беспрестанно выходили экстренные выпуски газет. События действительно очень нуждались в разъяснении. Правые, даже реакционные газеты призывали поляков встать на защиту республики и парламентского строя. Левые органы печати восхваляли военный переворот диктатора. "Работник", уж, кстати, очень находчиво, потребовал установления "рабоче-крестьянского правительства во главе с Пилсудским".

Под вечер пронесся ложный слух о приближении познанских полков во главе с генералом Галлером, военный авторитет которого правые противопоставляли авторитету Пилсудского. Но в Варшаве победа уже склонялась на сторону войск маршала. В ночь на 14 мая начались подготовления к штурму Бельведера. Президент республики велел отслужить панихиду по погибшим защитникам республики, затем выехал из дворца и послал председателю сейма заявление о своей отставке. Через полчаса после этого к Варшаве подошла верная правительству померанская дивизия. Но уже было поздно. Все в таких делах определяется случаем, -- я видел июльские дни, октябрьский переворот 1917 года... В гражданской войне не надо опаздывать, даже на полчаса.

В дружественных иностранных официозах в срочном порядке писались статьи: "...Законные требования доблестного полководца получили удовлетворение... Все искренние друзья Польши с радостью прочтут" и т.д. Писали опять-таки не без оговорок, -- нелегка участь официозов: что, в самом деле, если из Познани придет генерал Галлер!..


## IX


Генерал Галлер не пришел. Победа была полная. Национальное собрание значительным большинством избрало Пилсудского президентом республики. Иностранные друзья радостно поздравляли "мятежного генерала". Пилсудский отклонил предложенный ему пост и без особой горячности благодарил иностранных друзей. По собственному его признанию, маршал испытывал тяжкую моральную усталость -- довольно редкое последствие победоносного переворота. 18 брюмера далось ему нелегко: он тогда не был, как Наполеон, демократом в насмешку.

Фридрих II советовал сначала заботиться о военных успехах дела, а лишь потом о его моральном и юридическом оправдании: нанять философов и юристов никогда не поздно. Пилсудскому цинизм всегда был чужд. Он со всей искренностью искал оправдания пролитой крови несчастных кадетов. Возможно, что отсюда и пошел его нынешний душевный надлом. Формально диктатура установлена не была. По словам маршала Пилсудского, он хотел сделать "последнюю попытку править народом без кнута". Очень придирчивый критик, оценивая эти слова о последней попытке, мог бы, пожалуй, заметить, что не стоило пятьдесят лет так страстно проклинать "кнут проклятого царизма". Но и без придирчивости к словам, без чрезмерного политического формализма следовало осмыслить майский переворот, а с ним и всю жизнь Пилсудского.

По утверждению польских публицистов, сочувствующих перевороту, его причиной был финансовый кризис и коррупция. Валюта действительно падала. Но ведь и франк падал, а о марке и говорить нечего. Нам со стороны казалось, что воссозданное чудом государство с честью преодолевает всякие трудности своих первых лет. Военный переворот -- очень неожиданное и ненадежное средство для поднятия валюты. "Коррупция"? Мы все у Иловайского в его учебнике истории читали о разных странах, в которых на смену государственному строю, отмеченному "падением нравов", приходил другой государственный строй, очевидно, нравы поднимавший. Французскую революцию тоже объясняли падением нравов. Что говорить, очень нехороши были нравы при последних Людовиках. Но при Директории они лучше не стали. Нравы улучшаются в пределах долгих десятилетий посредством воспитательной работы над молодыми поколениями. Пилсудский -- бесспорно, честный человек, бессребреник, оставшийся бедняком на старости лет. Однако нам равно трудно поверить и тому, что все его предшественники были люди нечестные, и тому, что майский переворот искоренил в стране "коррупцию". Переворот был как переворот: группа, стремившаяся к власти, пришла на смену группе, не желавшей с властью расставаться. Победители были искуснее и счастливее своих предшественников. Экономическое положение Польши немного упрочилось, по крайней мере на некоторое время. Отношения с инородцами стали лучше. Однако политический смысл майского дела и особенно его связь с теми идеями, которым всю жизнь служил Пилсудский, остаются довольно неопределенными. Можно даже сомневаться в том, устойчивее ли теперь положение Польши, чем было до прихода к власти Пилсудского, и очень ли далеко молодое государство от самых тяжких событий.

В одной из своих речей маршал сказал: "Нужно создать нечто новое". Он мог бы с некоторым правом утверждать, что нечто новое им и создано. Юристов нынешний польский строй ставит, должно быть, в очень трудное положение. Все мы знаем, что во Франции парламентская республика, в Англии -- конституционная монархия, в Италии -- единоличная диктатура. Но какой государственный строй в Польше, этого не знает никто. Профессор Бартелеми в ученой работе наглядно доказывает разницу между польским строем и фашизмом. Разница совершенно несомненная. В Париже, международной эмигрантской столице, есть эмиграция итальянская, испанская, венгерская. Но о польской эмиграции мы не слышали. Если жив веселый жандармский полковник, рассказавший в 1901 году Пилсудскому анекдот о том, что "все зло от Гутенберга", он, быть может, порою философски улыбается при виде того, что делается в мире. Однако сказать, что в Польше нет никакой свободы слова, тоже нельзя. Жизнь в прекрасной польской столице не говорит о тиранической власти и об угнетенном населении. Все делается именем законных республиканских властей. Однако каждому мальчишке известно, что вся власть в государстве принадлежит "дедушке" (так называют маршала легионеры).

Пилсудский сам иногда об этом напоминает довольно определенно. "Мой выбор (для должности президента республики) остановился на особе Мосцицкого" (речь 2 июня 1926 года). "В случае серьезного кризиса я поставлю себя в распоряжение г. президента республики и смело приму решение" (интервью 30 июня 1928 года) и т.д. В Польше парламент имеет больше прав, чем, например, в Италии. Но Муссолини никогда не говорил с парламентом и о парламенте в таком тоне, в каком Пилсудский говорит с сеймом и о сейме. Из уважения к очень выдающемуся человеку и к высокой польской культуре надо обойти молчанием много фактов -- от статьи "Дно глаза" до недавнего (август 1930 года) интервью Пилсудского, данного депутату Медзинскому, редактору "Газеты Польской". В связи со статьями маршала польские филологи производили разные юмористические изыскания. Однако для юмора эти статьи темы не давали. Разные рассуждения о том, что маршал ставит себе целью поднять своими речами и статьями уважение к подлинному парламентаризму и к настоящему народоправству, можно рассматривать только как шутку.

Какова настоящая цель Пилсудского, сказать не берусь. И в психологии его, и в его политике очень нелегко разобраться. Очень скоро после майского переворота он отправился с визитом в Несвижский замок князя Альбрехта Радзивилла, и там Радзивиллы, Потоцкие, Любомирские, Чарторийские чествовали его пышным банкетом. Эта манифестация наделала очень много шума. Заговорили о кандидатуре маршала на престол. Князь Януш Радзивилл в своей речи напомнил о старинном дворянском роде Пилсудских. Монархическая газета "Слово" на первой странице многозначительно поместила рядом два огромных портрета: слева -- Станислав Август Понятовский (последний король Польши), справа -- маршал Юзеф Пилсудский... За несколько месяцев до того "Работник" выдвигал его кандидатуру на должность главы "рабоче-крестьянского правительства"! Сложная вещь политика...

Теперь, в 1930 году, дело, по-видимому, так или иначе приближается к развязке. Какова будет эта развязка, мы не знаем. Вообще лучше не останавливаться долго на последнем периоде политической карьеры Пилсудского. Повторяю, свести без остатка его жизнь к каким бы то ни было принципам биографу будет весьма нелегко. Жизнь эта особенно наглядно показывает, как мало места занимают в современной политике принципы и как много места занимают в ней страсти.

Пилсудский как-то сказал французскому писателю Тьебо-Сиссону: "Моя политическая программа? У меня ее нет... Каждый из моих соотечественников ждет от меня дел прямо противоположных тем, которых требует его сосед. Как всех удовлетворить? Надо хитрить, лавировать, тщательно скрывать то, что думаешь. От меня ждут поворота вправо: я ухожу налево. Ждут уклона влево, я ухожу направо. Я нападаю на противника врасплох. Это не политическая, а военная игра".

Игра действительно военная. Но на войне противник дан заранее и цель ясна: надо разбить противника. В политике не так все ясно -- прежде всего следует твердо себе выяснить: кто враги, кто друзья, что делать с врагами и что вообще делать? Но Пилсудский, человек очень умный, волевой и даровитый, просто перенес в политику довольно чуждые ей методы стратегии. Отказ от должности главы государства после удачного переворота и благополучного избрания на эту должность, манифестация в Несвижском замке тотчас вслед за внешним союзом с социалистами -- все это проявления той же непонятной тактики: уклон влево, когда ждут уклона вправо, уклон вправо, когда ждут уклона влево. Ни в одном другом государственном деятеле душевное раздвоение не сказывается так сильно, как в нем. Резкая перемена взглядов -- самое обычное дело в политике. Но в маршале Пилсудском живут одновременно самые разные, как будто несовместимые настроения. По-видимому, сейчас над всем у него преобладает ненависть к парламентаризму и воля к единоличной власти. Польский Гамлет убил своего друга Лаэрта, -- не знаю, очень ли он по нем плачет.

По-настоящему же Пилсудский, я думаю, любил и любит только борьбу, в особенности ее вековую форму: войну. В своей книге "1920 год" он называет военное дело "божественным искусством, которое тысячелетиями отмечало вехи в истории человечества". Старый Мольтке когда-то сказал нечто в этом роде, и за это его пятьдесят лет упорно, со вкусом, грызла пацифистская литература. В настоящее время ни один государственный деятель, быть может, даже ни один военный в мире не решился бы сказать о "божественном искусстве войны" то, что сказал основатель польской социалистической партии.

Этот человек жил для Польши, для войны, для славы, -- отвожу Польше первое место. Пилсудский сорвался со страниц исторических романов Сенкевича. Он -- последний пан Володыевский, ныне вступивший в эпоху, когда Володыевским нечего делать. Если бы вспыхнула новая война, если бы началась коммунистическая революция, никто, вероятно, не мог бы заменить Польше Пилсудского. Но в Гладстоны и Линкольны он явно не годится. Существует довольно нелепая поговорка: "Кто сеет ветер, пожнет бурю". Она порою оправдывается, однако далеко не всегда. Пилсудский всю жизнь сеял бурю. Будущее темно, подождем -- увидим. До сих пор успех почти всегда сопутствовал польскому маршалу. "Ничто не имеет такого успеха, как успех".


-------------------------------------------------------------------------


Первая публикация -- газета "Последние новости", Париж, 19, 20, 22 октября 1929 г. Печатается по книге "Портреты", Берлин, 1931 г.