Аксаков Иван Сергеевич
Письма к родным (1844-1849)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


И.С. АКСАКОВ

ПИСЬМА К РОДНЫМ

1844-1849

ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВИЛА Т.Ф.ПИРОЖКОВА

Литературные памятники

МОСКВА "НАУКА" 1988

   

1844

1

11 часов вечера 5 янв<аря> 1844. Рязань1.

   Вот уж более суток, как я в дороге, милый отесинька и милая маменька2, и я уже почти за 200 верст от Москвы. Почта отсюда отходит в Москву не ближе субботы, и потому это письмо вероятно придет в одно время с тамбовским. Не знаю, получили ли вы мое коломенское письмо?3 Здесь нашел я Чаплыгина4, который мне очень обрадовался. Он, однако, расстроен, кажется, относительно денежных обстоятельств. -- Здесь мы пьем чай и ужинаем, поэтому я не могу представить вам полную картину нашего путешествия. Из Тамбова напишу письмо аккуратное и большое. Я, слава богу, здоров, сижу преспокойно в кибитке; между тем как Оболенский5 должен оставаться в лежачем положении. Что Олинька?6 Долго не буду иметь от вас писем.
   Прощайте, меня торопят, обнимаю вас и всех прочих, Олиньку в особенности.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   А<нне> С<евастьяновне>7 мое почтение.
   

2

Кулеватово Тамб<овской> губ<ернии> 1844 г<ода> янв<аря> 81.

   Наконец, после 3-х суточного путешествия, после ночи, проведенной на мягком диване, окруженный всеми удобствами жизни, расположился я на досуге писать к вам, милый отесинька и милая маменька, милая Олинька и все прочия братья и сестры 2. Хочу обратиться к началу своего путешествия и представить подробно картину нашей дороги. -- Когда мы выехали из Москвы, то погода сначала была благоприятна, но потом пошло снежить, поднялась мятель, и я увидал, какие неприятности готовит нам зимний путь. Шапка, воротник, глаза, все набивается снегом, все мокро, ни до чего нельзя дотронуться, нельзя повернуться -- это все очень несносно, особливо, если до станции далеко. Первую ночь был я в таком расположении духа, что не спал почти; Бронницы проехали ночью и очутились в Коломне часов в 6 утра. Приятно, однако же, после снега и мятели, очутиться в теплой комнате. С помощью погребца3 мгновенно стол покрывается скатертью, стаканами, ложками, закуриваются трубки и сигары, наливается чай, и мы наслаждаемся и теплом, и покоем. Конечно, за эти минуты благодарны мы неудобствам зимы! Потом, когда снова усадишься в повозку и тронутся лошади и зазвенит колокольчик, то разговор сначала идет живо, и мы докуриваем еще на станции закуренные трубки. Но до новой станции долго, колокольчик так однозвучен, вид так однообразен: всюду белая равнина, сливающаяся с серым горизонтом, -- что разговор мало-помалу прерывается, наконец пресекается совсем, и каждый задумывается бог знает о чем. Всякая определенная дума становится неопределенною и неясною, в голове мелькают смешанные образы, сначала те, которые ближе к сердцу, потом, по какому-то часто чудному сближению, за ними выходят и другие... И как-то привольно это состояние, это пребывание в переливе мыслей и образов. И это забвение, эти сновидения наяву так отрадны, что, кажется, все бы тонул в них глубже и глубже, и эти минуты вознаграждают за претерпеваемые физические неприятности. Вечно вращаясь в кругу скучной и пошлой действительности, я по воспоминанию чувствовал потребность в таких ощущениях, которые очищают душу. О, если бы у меня было в это время все легко на сердце!.. Но два или три часа езды утомляют моего спутника, он оживляется, бранит ямщика, я и сам приподымаюсь и начинаю ощущать необходимость приюта на некоторое время; и вот подъезжаем и опять вылезаем; приходит аппетит, о котором мне за полчаса странно было бы и вообразить, завтракаем, курим и опять та же история.
   Оболенским я чрезвычайно доволен. Он добрейший малый и еще меньше имеет прихотей, нежели я. Днем он больше все сидит на облучке, частию для собственного удовольствия, частию для человека (славного и расторопного малого), который на это время занимает его место и высыпается порядком. На станциях иногда просиживаем до часу. Вообще ехали мы очень тихо, ибо дорога преухабистая; к тому же снегу такая бездна, а по дороге так мало езды, что ее совершенно заносит. Мы не встретили ни одного проезжающего! Что касается до денег, то мы распорядились так: первую сотню трачу я, вторую он и т. д. Доехать до Давыдовых4, со всеми издержками, считая и водку ямщикам (а мы не давали меньше гривенника), стоило нам 100 р<ублей>. Теперь черед Оболенского. -- В Зарайске мы обедали, т. е. нашими провизиями и запивали ложками мадерой. В Рязань приехали вечером, остановились в гостинице Варварина, где стоит и Чаплыгин, которому я сделал неожиданный и приятный сюрприз. Он в отчаянии, что ему не шлют денег из деревни, но, впрочем, совершенно доволен, со всеми рязанцами подружился, словом dans son assiette {В своей стихии (фр.).}. На днях вновь, предписал управителю отнести ко Грише деньги5. Рязань показалась мне славным городом. Поужинавши в ней и заплатив ужасно дорого за постой, мы отправились. Чай пили в Суйской, а в Ряжске пообедали. Из Ряжска должно нам было спускаться по крутой очень горе, но лошади не выдержали, понесли, и мы находились в довольно критическом положении, припрыгивая на поларшина, что, впрочем, нас нисколько не смутило: напротив, мы хохотали до слез. Надо признаться, что на 2-ой день нашего пути на меня даже нападал какой-то припадок смеха ото всякой безделицы. Напившись чаю в Черемушке, мы продолжали свой путь до Козлова. На дороге лошади стали в какой-то бакалдинк6. Я спал. Вдруг слышу голос Оболенского, который, с кнутом в руке, ходит около повозки, бранится, бьет лошадей, но все без успеха. Вылез и я и чуть-чуть не провалился в снег, но человек поддержал меня. Между тем, как мой Родольф 7 бесился, я хохотал, потому что эти приключения меня забавляют. Наконец, вышедши из своего затруднительного положения, доехали мы, часам к 6-ти утра, до Козлова. Козлов чудесный городок и, как видно, пребогатый. Здесь мы изменили свой тракт и отправились по Моршанской дороге, в Дегтяных двориках позавтракали и наняли вольного ямщика до Давыдовых. От Дегтяных двориков до Сосновки ехали мы по крайней мере верст 10 или 12 селами богатыми и людными. В одном из них был праздник; и весело было смотреть, как на пространстве 34 или 44 верст все гуляло в праздничном наряде, все пело, а многие и больше все разряженные женщины катались в пошевнях, в розвальнях8, и учтивый возница, какой-нибудь молодой парень, плотный и коренастый, своими выходками заставлял всех хохотать громким, бодрым смехом. На человеке нашем была черкесская шапка, и на мне, как всем вам известно, очки; и это обращало на себя такое внимание девок и девчонок, что они, безо всякого зазрения, указывали на нас пальдами и провожали с громкими восклицаниями, так что Петр наш очень конфузился. В Вирятове взяли мы проводника, потому что было темно и заблудиться зимой немудрено, и отправились в Кулеватово. Погода была чудесная, и я сам сел на облучке. Так было хорошо, что мне и доезжать не хотелось. Наконец, часу в 7-м вечера приехали мы в чудесное имение Давыдова, который принял нас с распростертыми объятиями. Отправившись в свою комнату и несколько пообчистившись там, сошел я в гостиную, где Софья Андреевна сейчас вошла ко мне навстречу и с первых слов поставила в свободную позицию. Какое прекраснейшее семейство! Давыдов (Василий Васильевич) человек лет 30, умный, образованный и притом совершенно русский человек, прост в обращении и вечно весел, радушен и гостеприимен донельзя. Он тот самый, с которым Вы играли, милый отесинька, и просил поклониться Вам от него. Жена его женщина хоть не красивая собой, но премилая и предобрая, русская и москвичка, так же, как и он. Из разных разговоров заметил я, что оба не терпят Петербурга и очень любят нашу добрую Москву, как выражается m-me Давыдова. Она так любит брата, мужа и детей, такая славная хозяйка, такая бесцеремонная женщина, что понятно, почему Давыдов мог предпочесть ее прочим невестам. Вы знаете, что я нисколько не увлекаюсь и говорю это по долгом и здравом рассуждении. Внимание ко мне необыкновенное, но не тягостное. Видно, Родольф навалял им в письмах про меня много, потому что в мое распоряжение предоставили библиотеку и доставили все средства к занятиям. Люди они очень богатые, в Кулеватове до 1000 душ, леса и земли изобилие. Едят просто гастрономически. Вот так можно жить в деревне, как они живут, не отказывая себе ни в чем. Дом огромный и теплый, убран не роскошно, мебель старинная, но уж такой комфорт, что чудо. Вид чудесный, даже зимой. Впрочем, -- это касается Константина, -- я сам понял нынче прелесть природы зимней. Конечно, при том воображаешь себе, что все это покрывается разными красками и живет и что на время только жизнь убежала внутрь и оставила только чистые формы. В саду у них протекают две реки -- Цна и Челновая! Вот роскошь-то! Теперь опишу вам, как у них проводят день. Чай пьют в 9. Потом остаются несколько времени, разговаривая и куря (здесь курьба непрерывная), играют на биллиарде, на котором подвизался и я, чтобы изобличить свое невежество в этой игре; там каждый уходит и делает, что ему угодно. Часов в 12 завтрак, после которого гуляют, или читают, или каждый занимается своим делом. До обеда за час или меньше сходятся, играют в преферанс, разговаривают, обедают часа в 4. После обеда разговоры продолжаются, играют на фортепьяно, поют, потом опять расходятся. Вечерний чай часу в 10-м. Впрочем, дети чай пьют раньше: видите, до какой степени я подробен! Кстати, о детях. Три по-русски одетые мальчика, добрые, веселые и нисколько не стесненные в своем развитии, играют и шумят целый день. За ними присматривает добрый, честный и глупый швейцарец. Есть еще маленькая девочка и еще что-то маленькое, которое С<офья> Анд<реевна> кормит сама, будучи необыкновенно нежною матерью, как я мог заметить. В удовлетворении прихотей себе Давыдовы не отказывают и живут поэтому совершенно как в городе, не стесняясь. Все окружные крестьяне хвалят очень Давыдова и именно за то, что он не оставляет отцовского имения9. Оболенский привязался ко мне еще сильнее. Впрочем, я на него эгоистически рассчитываю. Голос у него чудесный, и он будет доставлять мне там те успокоительные минуты, какие доставляет только музыка. Нынче после обеда пел он один романс Шуберта10, я с необыкновенным участием следил за звуками... Вошел сейчас швейцарец, сел в углу на стул и также углубился... Может быть, звуки романса перенесли его к воспоминанию о другой, родной музыке, во Швейцарию из Тамбовской губернии и вспомнил он про былое время! Судьба, судьба! Меня это так заняло, что я забыл и музыку, и чудесные слова романса. Я теперь, вследствие ли грустного расположения духа, или по другому чему -- не знаю, -- становлюсь часто в созерцательное положение в отношении к жизни, и жизнь отдельного лица (лучше было бы сказать индивидуума?) в массе человечества сильно меня занимает. Недавно сидел я вечером в избе, где потолок был черен, как уголь, от проходящего в дыру дыма, где было жарко и молча сидело человек пять мужиков. Молодая хозяйка одна, с грустным выражением лица, беспрестанно поправляла лучинку11, и все смотрели на нас как-то странно. Мне было и совестно и тяжело. Это освещение в долгие зимние вечера, эта женщина, безо всякой светлой радости проводящая рабочую жизнь, и мы, столь чуждые им... Право -- есть на каждом шагу в жизни над чем позадуматься, если несколько отвлечешь себя от нее. -- На дороге попался нам ямщик, который бывал в Астрахани и ездил там извозом. Он очень хвалил эту губернию, называя ее народною и веселою, потому что там всяких племен много и летом отовсюду нахлынивают мужики на рыбную ловлю. Я удивляюсь, как русский человек отважно отправляется на дальний промысел в места совершенно чуждые, а потом возвращается на родину, как будто ни в чем не бывало. -- Странно, что до сих пор наречие очень мало изменяется. Лица и костюмы все те же, только нет шапок с заломом, но похожих очень на мурмолку12 видел я много. В костюме женщин есть отличие. Вчера видел я настоящие кокошники с спинкой13, и вообще женщины собой гораздо лучше, глаза и брови хороши и нос продолговатее. В Ряжском уезде заметил я один очень хороший и красивый женский костюм. Это род широкого бурнуса, белого цвета с красными каймами и рукавами, как бы вам объяснить... ну такими, как у Верочки в ее шоколадном утреннем капоте с розовыми краями, то, что я называл шоколадом на молоке. -- Здесь дождемся мы князя Павла Павлыча 14, следовательно, проживем еще дня два или три. Потом опять пустимся в путь, но менее разнообразный. -- Завтра начну заниматься "Сводом законов", книг бездна, и мне не будет скучно. Видите -- поездка моя счастлива и, благодаря богу, надеюсь, что счастие не оставит меня. Одно меня смущает: то, что мне долго ждать ваших писем, а мне сильно хочется знать, что у вас делается и каково здоровье милой Олиньки. Кисет ее был в беспрестанном употреблении в дороге. Что Костя и его диссертация?15 Это последнее слово так и выходит вслед за первым, право, как будто спрашиваешь: что Костя и его супруга? Что вечер у Васильчиковых 16? Уж, конечно, некому писать ко мне с такою подробностью, с какою я пишу. Впрочем, я признаюсь, что на бумаге я и откровеннее и разговорчивее, не затрудняюсь в словах, не чувствую беспрестанно смущающего меня недостатка моего произношения. Дядинька Николай Тимофеевич, верно, уехал17. Давыдов вовсе и не думает покупать его дом18. -- Не знаю, получили ли вы мои коломенское и рязанское письма; буду ли писать опять отсюда, также не ведаю по той причине, что письмо это, отправляющееся ныне вечером в Тамбов, будет захвачено астраханскою почтою, которая пройдет, вероятно, в понедельник, следовательно -- 2-ое письмо может быть писано только в четверг, кажется.
   Да, если б я знал, что вы все покойны и довольны, то я также был бы доволен и спокоен. Кланяйтесь от меня всем, кому заблагорассудите, поклонитесь и Надежде Николаевне 19. Я душевно тронут ее участием. -- Итак, пора кончить, ибо пора отправлять на почту. Прощайте, милый отесинька, милая маменька, милая Олинька, Верочка, Костя, Гриша20 и прочие и прочие, цалую ручки по принадлежности и обнимаю всех. Сашу Аксакова обнимаю также21. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Прощайте, будьте здоровы, я же, слава богу, здоров.

Ваш Ив. Аксаков.

   

3

Вторник 12 янв<аря> 1844. Кулеватово.

   За несколько часов перед отъездом пишу вам, милый отесинька и милая маменька: мы продолжаем дальнейший свой путь в Царицын. Вчера неожиданным образом приехал кн<язь> П<авел> П<авлович>, выехав в субботу поутру, следовательно, не проехав и 2-х суток с половиной, между тем, как мы проехали трое. Нынче, встав рано поутру, он занялся работой и поручил мне также несколько, чем я и был занят до сих пор, а еще предстоит укладывание повозки. Сам он отправляется завтра. Въехав в Астраханскую губернию, он начнет ревизию только со мной одним; поэтому не знаю, скоро ли мы попадем в Черный Яр 1, отстоящий в 200 верстах от границы. Это меня огорчает потому, что срок получения писем от вас отдалится на неопределенное время -- и я сам манкирую {Манкировать (от фр. manquer) -- зд. в значении пропустить.} какую-нибудь почту. -- Итак, я здесь прожил 3-ое суток, мирно и покойно, занимаясь и делом служебным, и чтением одной занимательнейшей, по крайней мере для меня, книги "Etudes sur les réformateurs, ou socialistes modernes" par Louis Raybaud {"Очерки о преобразователях, или Современные социалисты" Луи Рейбо2 (фр.).}.-- Стало, еще целую неделю или больше не могу я получить от вас писем, а мне так хочется знать, что у вас делается, что Олинькино положение и здоровье всех вас вообще. И эта мысль мне мешает во всем, и ни внимательность и любезность хозяев не могли рассеять меня вполне. Впрочем, Пав<ел> Павл<ович> своею деятельностью несколько оживил меня, и я предвижу, что он работою не даст нам и духа перевести. Теперь он грозит нас перегнать на дороге, ибо вовсе не прохлаждается, не ест и не пьет на станциях. Впрочем, мы будем его ждать в Царицыне, где проживем дня два или три, чтоб сообразиться, приготовиться и заглянуть еще в "Свод". Однако мне нет времени писать больше, ибо учтивость требует, чтоб я сошел вниз, в гостиную. Где будет можно, напишу обстоятельное и покойное письмо. Прощайте, цалую ваши ручки, обнимаю крепко милую Олиньку, всех сестер и братьев, будьте здоровы и без опасений на мой счет. Я, слава богу, здоров совершенно. Прощайте, до нового письма.

Ваш Ив. Аксаков.

   А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Да, если можно будет, то пришлите с оказией листы, напечатанные в типографии Степанова3. Я забыл об них.
   

4

Черный Яр. Вторник 18 января 1844 г. Вечер.

   Наконец я в Черном Яру и уже приступил к делу, милый отесинька и милая маменька, милая Олинька, Костя, Вера и все прочие! Уф! Столько надо порассказать, что позвольте собраться с духом, припомнить все подробности, ибо я хочу в отчетливости рассказа посоперничать с Костей, зная по опыту, как это будет вам приятно. Не забегая вперед, поведу вас с самого начала, т. е. от Давыдовых. Итак:
   
   Начинается рассказ
   От Ивановых проказ!1
   
   Вам уже известно, как я проводил время у Давыдовых. Они прекрасные люди, и если б не беспокойство об вас да мысль, что все-таки это время лучше было бы провести в Москве, то я был бы совершенно доволен, тем более, что и пребывание у них я считал одним из видов путешествия. Давыдовы, как кажется, меня очень полюбили и получили обо мне, вероятно, большее мнение, нежели я заслуживаю, т. е. о моих занятиях и т. п. Такова моя участь, и все воображают, что я глубокий юрист, между тем как я давно уже забыл все римское право! Мы жили у Давыдовых с пятницы вечера до понедельника. В этот день вдруг прискакал князь Гагарин, который дядя жене Давыдова. Этот неутомимый старик скачет, нигде не останавливаясь; мало того, на другой день часу в 5-м утра он уже занимался делами, часу в 8-м потребовал меня, задал мне работу, объявил, что мы имеем отправиться во вторник, а сам он выедет в среду. Я чрезвычайно ему обрадовался, обрадовался и работе, и, зная его поспешность, не заставил его дожидаться, тем более что я чувствую, что он меня особенно от других отличает. Давыдов, имевший с ним подробный разговор о планах ревизии, сказывал мне потом, что князь на меня много надеется. Я рад: по крайней мере есть побудительная причина усильной работы, желание оправдать доверенность, оказываемую мне преимущественно перед прочими, старшими чиновниками2. -- Вечером во вторник мне было что-то очень тяжело на сердце, и я спешил уехать, но перед самым отъездом вдруг сделался совершенный перелом, и я принял это за хороший знак относительно наших домашних обстоятельств. -- Софья Андреевна, как всякая русская барыня, наделила нас вдоволь провизией, хотя и у меня оставалось: 2 языка, пирог, два тетерева и икра; очень дружески простилась со мною, просила бывать у них в Москве, заехать на обратном пути, и мы, проживши в великолепном Кулеватове 4 суток, во вторник, часов в 8 вечера, сели в повозку и двинулись по тракту в Тамбов. Надо сказать, что за несколько дней перед этим выпало ужасное количество снегу и что Кулеватово отстоит от Тамбова верст с 50. План князя был, чтоб мы приехали в Царицын, приготовили ему квартиру и провели вместе с ним дня два или три в приуготовительных занятиях, потом вместе же вступили в пределы Астраханской губернии. Но путешествие от Давыдовых началось неудачно. Кучер его (мы первую станцию ехали на его лошадях) задел кибиткой за сучья и подломил верх, впрочем, со стороны Оболенского, а ясная погода стала превращаться в бурную. В Горелове, первой станции от Давыдова, не найдя почтовых лошадей, наняли мы вольных и, перезябнув, желали доехать поскорей до Тамбова, чтоб там отдохнуть и напиться чаю. Но снежная погода начинала приобретать характер мятели, мы ехали плохо и с трудом, часов в 6 утра добрались до Тамбова, где попали в какой-то простой трактирчик. Как ни гадко было, однако ж мы остановились там и напились чаю, в комнате, увешанной картинами, представляющими, кажется, подвиги Телемаха 3, и портретами царской фамилии, при звонких трелях двух или трех канареек. Итак, я не видел Сент-Илера 4, да и не полюбопытствовал его видеть: это было ночью, да какою ночью! при такой погоде, которая заставляет человека думать только о себе, о средствах одеться потеплее. Однако ж мне все-таки было и смешно и весело. Надев шинель и накинув шубу, уселся я в повозку, которую мы закрыли и таким образом избавились от снегового сеченья. Долго ехали мы до Кузьминой Гати, где поспешили укрыться в первой избе, вытащили из повозки провизию и закусили, не предполагая вовсе, что мы будем много обязаны этому завтраку. Там видел я мордву, которую называют здесь еще другим именем 5 и которой повинность состоит в перевозке мачтовых деревьев. Видел, как подсмеиваются над мордвой русские, хотя с осторожностью, ибо, как кажется, мордва не больно смирное племя. Сели, отправились в надежде приехать в Сампур (это было в полдень, в середу) часам к трем. Ямщики, однако же, уговаривали нас остаться, выждать погоду, но мы их не послушались, а заложили 5 лошадей с форейтором, ибо снегу, снегу гибель; разве в одной Оренбургской встречается подобное количество. Поехали. Мятель гуляла вволю, и мы, не сделав двух верст, сбились с дороги и решились воротиться. Только что завидели Кузьмину Гать, вдруг погода приутихла, просветлела, и мы опять поворотили в Сампур. Мне еще было смешно, хотя Оболенский и начинал беспокоиться; человека мы посадили между собой, и хотя продувало нас порядком, однако мы терпели, имея в виду приезд в Сампур. Вам известно, что такое буран! Ну, так буран, настоящий буран свирепствовал во всей силе: в 2-х шагах нельзя разглядеть человека, да и смотреть нельзя, так, кажется, и вырвет и забьет глаза. Мы еще закрылись рогожкой, но каково же было ямщикам! Лошади отказывались везти, начинало смеркаться. Оболенский выскочил, сам повел под уздцы лошадей, общими криками побуждали мы их идти, но пользы было мало, мы отстали от обоза, и так как в проклятой Тамбовской губернии по дорогам нет ни верш, ни вех 6, то скоро сбились с дороги, а наудачу ехать было опасно, ибо встречаются буераки, т. е. такие снежные сугробы, сажен до двух и трех глубины, из которых и днем не всегда избавляются. -- Между тем наступил 5 час, и совершенно смерклось. Что делать! Лошади не везут, ямщики закоченели, мы сами иззябли, дороги не знаем, Тяочь, и при всем этом ужасный, неистовый буран! Послали ямщика верхом отыскивать дорогу, сами принялись кричать, но ямщик скоро вернулся, не найдя ничего, кроме стогна сена, а крики наши не могли быть услышаны при таком вихре, да и кто стал бы отвечать и отыскивать нас! Ведь в Тамбовской губернии нет ни сен-бернардских монахов, ни собак! 7 Страшно! Ямщик принялся плакать, молиться богу: "Ах ты, жизнь наша, жизнь, вот, умирай здесь вдруг!" Мы решили остановиться у стогна сена, отпречь лошадей и дожидаться утра. Каково это! Иметь в перспективе часов 13 или 14 ночи, при такой погоде, с ежеминутною возможностью закоченеть и замерзнуть! Отпрягли лошадей и пустили в повозку ямщика и форейтора и накрылись рогожкой. Ямщик и форейтор готовились расстаться с жизнью и отдать душу богу, но так как они прозябли более нас, то я отдал им шубу, а сам остался в одной известной вам шинели, а Оболенский отдал им шинель, оставшись в одной чуйке8. Признаюсь, я никак не мог привыкнуть к мысли, что действительно можно замерзнуть, хотя благоразумие заставляло почти не сомневаться в этом. Могли ли мы надеяться, что выдержим предстоявшие нам ужасные 14 часов ночи! Нет, надежда, уверенность в милость божию не покидала меня; хотя я вовсе не имею особенного права на эту милость, но чувствую, что нахожусь под нею ежеминутно, т. е. это относительно меня собственно. -- Но тяжело было это испытание, и памятны мне эти с таким напряженным терпением выжданные часы! Так как ямщики и человек наш, совершенно одуревшие, обесчувствевшие, готовы были заснуть каждый миг, несмотря на то, что сон в их положении -- верный конец, то мы с Оболенским и положили, сменяясь беспрерывно, будить всех и не давать спать. Странно право, как нравственное чувство торжествует над физикой человека. Мы были одеты холоднее, чем они, менее привычны к холоду и снегу, более изнежены, и притом мы терпели, бодрствовали всю ночь, поддерживали их мужество, ободряли их, и можем смело сказать, что без нас они бы замерзли. Однако ветер сильно прохватывал насквозь нашу жидкую кибитку, и мы вздумали было поставить ее по ветру, т. е. чтоб ветер дул только в спину, а не в лицо. Но это было напрасно. Лошадей запречь мы были не в состоянии: пальцы распухли, без силы, без чувства осязания, да и лошади -- что шаг, то падали в снег от слабости и изнеможения, а снегу к тому же столько, что ходить почти не было возможности. Итак, еще больше прозябнув, сели мы в свою маленькую клетку и стали ждать. Проходит час, другой в беспрерывных буждениях друг друга, спрашиваниях: жив ли ты, спишь ли и т. п. Но всему должен быть конец на свете. Погода стала утихать, хотя холод усилился, -- и показалась заря. Послышались отдаленные крики обозов. Насилу заставили мы уже равнодушного ко всему ямщика проснуться, сесть верхом и ехать отыскивать дорогу или деревню. Я боялся, что он или упадет с лошади и не будет в состоянии подняться, или еще больше заплутается, или, наконец, приехав в какую-нибудь избу, бросится к теплу и забудет про нас. -- Сами же мы вышли из повозки и стали кричать, но никто не отвечал нам, а идти пешком до дороги мы не были в состоянии. Наконец часу в 8-м утра, при резком и сильном холоде с ветром, хотя без бурана, показались лошади и верховые. Долго были мы в мучительной неизвестности: избавители ли это наши? И когда мы увидали, что это они, то удивительно сладкое чувство радости и умиления овладело нами. Бодрые сампурские ямщики привели свежих лошадей и скоро привезли нас на станцию, от которой мы находились верстах в 3-х, не больше. Итак -- более 20 часов провели мы не пивши и не евши, при жестоком буране9, заблудившись верстах в 3-х от станции, с 12 часов полудня во вторник 12 числа до 8 часов утра в середу, 13 января! Едучи в Сампур, надеялся я отдохнуть, согреться, даже выспаться, но не тут-то было. Дом станционного смотрителя был грязен, сыр и холоден, и хотя мы подкрепили себя вином и (извините уже) даже анисовой водкой и поставили самовар, но все-таки не было уютного и милого тепла. Не прошло и получаса времени, как вдруг обсыпанный снегом вбегает курьер (едущий вместе с князем в отдельной кибитке с Булычевым10, Князевым письмоводителем или писцом, служащим у нас в Сенате) -- с словами: "Дал клятвенное жене обещание не пить водки, да есть ли возможность?!" Через несколько минут подъехал и князь. Мы вышли к нему, душевно принимая в нем участие и сожалея, что он в такую погоду должен был ехать, но князь бодро выскочил из кибитки и как будто ни в чем не бывало! К счастию, они не плутали. Положим, что у него хорошая шуба американских медведей, да все-таки в его лета так легко переносить стужу, усталость и голод -- удивительно! Итак, мы все-таки не ускакали вперед его. Напившись кофею и дав мне поручение сочинить письмо Перовскому11 о скверном положении зимних дорог в России, он опять пустился в путь, чем привел в отчаяние Булычева, который, хотя и втрое его моложе, однако чувствовал потребность отдыха. Князь сказал мне, что будет ждать нас, вероятно, в Сарепте, которая нам по дороге, верстах в 20 за Царицыным и в 3 от пределов Астраханской губернии. Он уехал, а мы остались, потому что повозка наша требовала починки. Но отдыхать было нечего и даже стыдно после того, как князь нас видел. Часа три спустя отправились и мы. День был холодный, но ясный. Какие скверные дороги в Тамбове! Вообразите себе обширную степь, на которой летом еще заметна черная дорожная полоса, но зимою, когда все бело и путь не обозначается ни верстовыми столбами, ни вехами, то дорога пролагается наудачу, едут часто целиком12 или попадают на какой-нибудь хребет земли, где снегу поменьше, но который в ширину аршина два или три не больше, так что если попадается обоз, то нет даже возможности объезжать его, потому что с обеих сторон снег по брюхо лошади. Что еще меня бесило, так это мордва. Вообразите, что они для перевозки бревна мачтового, часто вершков 14 в поперечнике, закладывают или закладают, как здесь говорят, лошадей по 18 и больше, по три в ряд, протягивая по обеим сторонам канаты. Сами, в числе 15 и 20 человек, сидят на бревне или верхом и смеются над несчастными, принужденными ждать окончания их длинного поезда. Везли нас плохо, и в Вязовую приехали мы часов в 6 вечера. Здесь большой и красивый станционный дом, хотя прехолодный. Не спав 2-х ночей сряду, устав и физически и нравственно, решились мы здесь выждать ночь, отдохнуть, соснуть, напиться чаю, поужинать, и тем более, что на дворе был сильный мороз; следовательно, как мы ни укутывайся, а все-таки воротники покрыты были бы морозною пылью, нос плакал бы, скулы ломили... лучше остаться. Накурившись вдоволь и разостлав шубы, не раздеваясь, легли мы спать и проснулись на другой день рано поутру с сильною головною болью, которая, впрочем, скоро прошла.
   Свое путешествие устроили мы таким образом: поутру где-нибудь закусываем и пьем чай, которого Оболенский истребляет невероятное количество. Погребец оказывает нам необъятные услуги. Потом та же самая история ввечеру. На каждой станции, покуда закладывают лошадей, мы выходим и закуриваем сигары, ибо дорогой курить нет возможности, а ввечеру даже зажигаем свои свечки во время чая или ужина. В теплой избе скоро забываются все неприятности дороги; даже беспрерывная смена лиц, декораций, обстоятельств веселит и тешит.
   Часу в 9-м вечера, в четверг, приехали мы в Новохоперск, где остановились у какого-то мещанина. Мы расспрашивали о езде в землях Войска Донского, и мещанка, толстая новохоперка, рассказывала нам, что прежде возили казаки и возили тихо, потому что каждый казак очень важничает и все считает за службу; живет где на квартире, говорит, что служит, караулит. Когда же содержание станций и лошадей отдано было на подряд, принятый русскими мещанами, то казаки сердились, говоря: "А, Русь к нам идет, Русь к нам хочет", но тем не менее, езда теперь скора и покойна. -- Скоро потом явился в избу и управляющий соседнего помещичьего имения, старый, толстый, любезный холостяк, с красным и полным лицом и волосами с проседью. Он мне показался типом своего класса: шея его была окутана шарфом, шинель с старым бархатным воротником надета в рукава и подтянута кушаком. Он полюбезничал и с хозяйкою и с дочерью хозяйки и с сыновьями ее, а завидев нас, вступил в разговор и с нами и стал доказывать, что хорошую дойную корову непременно надо также кормить овсом... Разумеется, я сейчас же с ним согласился, воображая себе в нем нашего Ивана Семеныча13. Расплатившись с хозяйкой, мы двинулись в путь через земли Войска Донского. К сожалению, Михайловскую станицу, где тогда была обширная ярмарка, мы проехали ночью; к тому же все почтовые дворы построены вдалеке от селений, так что мы и не видали казацкого быта. Но как хороши их станицы! Это род города, где живут и власти, построенный из чудесных домиков, или большею частью из необыкновенно красивых мазанок. Все смотрит весело и чисто. Дороги содержатся в исправности, везде плетеные башенки, чтоб не заплутаться, везут славно. Приедешь на станцию, входишь в чистую, теплую мазанку, не то, что в русскую избу, где вместе валяются дети, свиньи, телята. Но всюду обширная степь и нередко едешь верст 25, не встречая ни кола, ни двора, ни деревца... Казачек я почти не видал, а казаки попадались, с видом довольно воинственным, с люлькой и в усах. Езда через земли Донского Войска показалась мне особенно приятною и легкою, я воображал себе все это летом, особенно в некоторых местах, где неровности земли или степь прорезывающие реки открывали восхитительные виды. Первую ночь мне было так легко и приятно, что я даже не спал всю ночь и не чувствовал сильного холода, хотя красноречивая слеза беспрестанно навертывалась на кончик носа! Впереди мне предстояло увидать Сарепту, чего мне хотелось с самого детства, может быть потому, что я по крайней мере раз 15 переводил из книги практических упражнений на французский и немецкий языки описание Сарепты Измайлова из его "Путешествия в полуденную Россию"14. -- Хотя мятели не случалось более, но, несмотря на то, что мы беспрестанно подвигались на юг, погода была ясная и необыкновенно холодная. "Будет холодно, -- сказала нам раз одна баба на станции, -- посмотрите, какие у солнушка красные уши". -- С Аргадинской станции дорога сделалась лучше, ибо снегу меньше лежало, а где земля повыпуклее, там выказывалась голая земля. -- Везде, где мы ни спрашивали про князя, узнавали мы, что он опередил нас сутками и везде слышали похвалы ему: как такой большой барин ездит просто, со всеми разговаривает и щедро дает на водку! Даже на одной станции одна маленькая, запачканная девочка, ухватясь за платье матери, ломая голову и держа во рту палец, объявила нам, что князь с ней разговаривал и дал ей гривенничек. -- Наконец ровно через двое суток, поздно вечером, приехали мы в Царицын, думая найти там князя. Вообразите наше удивление, когда нам сказали, что он раздумал и не только в Царицыне, но даже в Сарепте не останавливался и проехал прямо в Черный Яр. Вот тебе на! так и нам скакать, не останавливаясь! В Царицыне по приказанию Тимирязева15 дожидался его казачий конвой, и городничий приказал уведомить себя о приезде князя, который, однако же, отклонил от себя все эти почести. Ямщичий староста в Царицыне, в то время, когда мы пили чай, рассказывал нам много любопытного про Астрахань, где он живал. "У нас в народе называют этот город Разбалуй-город16, а губернию народною, потому что летом изо всех губерний собираются люди на промысел". Кто раз отправился в Астрахань, тот весь переиначивается, забывает все домовое и вступает в артель, состоящую из 50, 100 и более человек. У артели все общее; подступая к городу, она вывешивает свои значки, и купечество спешит отворить им ворота; свой язык, свои песни и прибаутки. Семейство для такового изчезает, и он делается необыкновенно общителен, сейчас знакомится со всеми незнакомыми и, добывая много денег, все растрачивает в гульбе. Из них самые смирные -- бурлаки, потому что с судами возвращаются вверх по Волге домой, вольнее и дерзче -- бирюки, которые ходят в море, но недалеко. Когда же бирюк весь прогуляется, а домой возвратиться не с чем, нанимается он на купеческие судна, отправляющиеся далеко в море, в Персию и Хиву, получает рублей 300 вперед и живет на корабле в неограниченном повиновении у хозяина, среди сброда таких же отчаянных русских, калмыков, киргизов, грузин, армян, индейцев17 и забывает и посты и обряды. Возвращается в Астрахань озолоченный прибылью и вновь гуляет до безденежья, и вновь попадается под иго жадного купца. Множество народа, смесь, пестрота, сбор людей всех губерний, почти всех наций, разгул, обилие вод -- такова картина Астрахани и берегов приморских этого края. Много рассказывал мне царицынский мужик, много любопытного и умного; я слушал его с большим вниманием и дал ему за это полтора рубля, чем он был доволен до изумления.
   Из Царицына ехали мы до Татьянинской почти по земле; так мало здесь снегу на высоких и крутых берегах Волги, которая и зимой представляет чудную картину. Нам предлагали доехать по льду, но так как это опасно, да и строго запрещено, то мы отказались. Рано поутру ехали мы через Сарепту и решились остановиться в гостинице, содержимой на счет целого братства. Какая прелесть! Какая чистота, предупредительность! Нас встретила девочка лет 14, очень некрасивой наружности, заговорившая с нами вовсе не лифляндским наречием. В одну минуту затопилась для нас печь и подан отличный кофей, с густыми сливками и сдобным хлебом. Улицы чисты необыкновенно, перед каждым домиком ряд пирамидальных тополей; архитектура совершенно особенная. Видел я почтенных сарептских мужей с длинными немецкими трубками. Русские очень любят этих добрых гернгутеров, уважают их, удивляются их искусству и терпению, но однако ничего не перенимают. Необыкновенно странное впечатление производит на вас эта немецкая добродушная республика в глуши России! К сожалению, мы спешили и, напившись кофею, поехали и скоро вступили в пределы Астраханской губернии.
   В Татьянинской узнали мы, что исправник ждал на станции18 князя в продолжение 4-х недель, там и разгавливался после филиппок19, там встретил и новый год, но не умел встретить князя, ибо спал в это время. Можете представить себе его отчаяние. Впрочем, он ожидал, что князь приедет с громом и треском, в карете. Князь немедленно продолжал свой путь, дорогой заезжал в волостные правления не ревизовать, а так посмотреть, объявил старикам, что будет от обиженных принимать просьбы на простой бумаге в Черном Яру. Еще несколько слов про него. Он то, что французы называют: un homme parfaitement bien élevé {Безукоризненно воспитанный человек (фр.).}, т. е. никогда не позволит себе ни одного грубого, дерзкого, русского слова ни с кем, даже с курьером, всегда учтив и прост между тем в обращении. А чиновники здешние ожидали противного и готовились слышать ругательства, на которые, говорят, Курута20 не скупится в Тамбове. Это обращение князя как ревизора делает то, что и канцелярия его вся, не исключая и тех, которые по натуре своей склонны к противному, деликатна и учтива. -- Проехав верст с полтораста безграничными степями, но по прекрасной дороге, ибо снегу ни слишком много, ни слишком мало, и везде стоят путеводительные столбы, прибыли мы часу в 9-м вечера в Черный Яр, где на почтовом дворе дожидался нас солдат, чтоб отвести нас на назначенную нам квартиру. Мы немедленно, в дорожном костюме, отправились к князю, который принял нас с обычною учтивостью и любезностью, потолковал о деле и скоро отпустил нас домой. -- Воротившись на квартиру, приступили мы к питию чая, как вдруг мальчик приносит мне ваши письма, полученные накануне, т. е. 16 января: мы приехали 17, в понедельник вечером.
   Как обрадовался я вашим письмам, как благодарен я всем написавшим и как во многом успокоен. Теперь пойдет все хорошо, я уверен, сам не знаю почему, и спокойнее и довольнее. Что же собственно до меня касается, то, сделайте милость, не тревожьтесь: мне прекрасно во всех отношениях, я чувствую какое-то внутреннее освежение, все меня интересует и забавляет, и я был бы вполне весел, если б каждый день мог знать, что у вас делается. Оверу21 показывать решительно нечего, и, несмотря на ухабистую дорогу, я не испытал ни малейшей попытки малейшей боли. Новый бандаж я отбросил: он вдвое беспокойнее старого, к которому я привык и который теперь меня не беспокоит. Итак, Костя подвизается на обычном поприще, но подвигается ли его диссертация? Как я рад, что нервический припадок Олиньки миновался благополучно, а признаюсь -- он-то меня и мучил сильно до сих пор. -- Я собираюсь купить ей калмыцкую шапку, чрезвычайно теплую и покойную, для выездов. -- Да, я вам не все еще досказал. --
   Вообразите меня в скромном домике мещанина Голощапова. Нам отведены две комнаты. Одна из них украшена двумя огромными старыми масляными красками писанными портретами, представляющими какого-то красавца, кажется, персидского шаха и султаншу. Живопись забавно оригинальная! Другие картинки большею частию лубочные, изображающие мучения ада, Еву и змия, грехопадение и т. п. В углу 5 или 6 образов в старинных окладах; в противоположном -- изразцовая, украшенная голубыми узорами печь. Комнаты темненькие и низенькие, с неопределенными обоями, с панелями и старинными зеркалами. Везде стоят наши вещи, все в лирическом беспорядке, а в другой комнате на полу, на шубах устроены нам постели. Хозяева наши помещаются в другой половине. Прочим чиновникам также отведены квартиры, но поскромнее; и гостеприимные хозяева их, все купцы и мещане, угощают их донельзя, не принимая за это скудной чиновничьей платы. Но мы от этой неприятной приятности, слава богу, избавлены: хозяева наши, которых мы совсем и не видим, люди бедные, и мы объявили, что будем платить за все. Вот вам, как прошли у нас эти два дня, т. е. вторник и середа. Встаем часов в 7 утра, одеваемся, курим и пьем чай. Потом заходим на минутку к князю и идем работать по присутственным местам. Часа в три кончаем, прогуливаемся, мы (т. е. я с Оболенским) заходим к князю, у которого иногда завтракаем, возвращаемся домой, а по вечерам пишем письма. Там опять чай, куренье, спанье и т. д. Впрочем, так прошли эти два дни, но будущие пройдут не так. Из чиновников здесь Павленко и Немченко22; они приехали прежде князя и приступили к ревизии, которою Гагарин сам не обязан и не доверен заниматься, именно повторного канцелярского порядка. -- Разрешение же просьб, смена чиновников, проекты улучшения, приказания -- все это ляжет на сенаторе. Князь все эти дни в ожидании Строева23, обозрев беглым взглядом почти все присутственные места, почти не выходил из дома (он помещен великолепно, особенно для здешних мест) и занимался чтением "Свода" и рассмотрением жалоб и ведомостей. Павленко обрадовался мне чрезвычайно, ибо я один мог разделить с ним работу, и вчера и нынче я ревизовал вместе с ним земский суд. Идет прекрасно. Смешно только мне подобострастие, которым нас здесь окружают. Здесь проведем мы дней 8 еще и дождемся всех наших чиновников. Lorsque vous rouvrez ma lettre, alors voyez, si la lettre n'a pas été décachetée, car je soupèonne que le coquin de maître de poste a grande envie la de lire {Когда вы вскроете мое письмо, посмотрите, не было ли оно уже прежде распечатано, так как я подозреваю, что мошеннику почтмейстеру очень хочется его прочесть (фр.).}. Раз 50 в день помянешь Гоголя24.
   Можно бы еще написать, но рука устала, да и оставлю материи на следующие письма. А кажется, письмо довольно обширно и подробно: чуть ли я не одержал верх над Константином. Верно, письмо это будет читано милой Олиньке в три приема, по листам, с утренним, обеденным и вечерним мороженым. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, крепко цалую ваши ручки и обнимаю вас, будьте здоровы и не беспокойтесь обо мне; обнимаю милую мою Олиньку: глубоко, душевно благодарен ей за то, что она умно и хорошо повернула свой нервический припадок. Милую Веру (которой я также очень благодарен), милого Костю, Гришу, Надю, Любиньку и всехпрочих обнимаю25. А<нне> С<евастьяновне> мое поч-ние. Обнимаю Сашу Аксакова. Прощайте, ожидаю писем от вас и Кости.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   По получении сего письма пишите в Енотаевск раза два, а потом уже в Астрахань.
   Это письмо уже 5-ое; я писал из Коломны, Рязани и два из Тамбова. Получили ли вы их?
   

5

Черный Яр. 22 января 1844. Суббота.

   Опять пишу я к вам из Черного Яра, милый отесинька и милая маменька, милые сестры и братья, но я думаю, что письмо это будет последнее из этого скучного города. Обращаюсь опять к рассказу всего недосказанного и описанию нашего житья-бытья. -- Черный Яр -- собрание низеньких и маленьких мещанских домиков, разделенное на улицы, имеет две церкви, каменный дом присутственных мест и ни одной лавчонки! Нет возможности что-либо купить или достать. Мы попали на квартиру к одному бедному мещанину и хотя объявили, что готовы платить за удобства и хороший стол щедрою рукою, но, несмотря на то, должны питаться очень дурно и невкусно приготовленною пищею. Обед наш состоит обыкновенно из щей, оставляющих после себя самые неприятные воспоминания, пирога, которого и половина не съедается нами, и какого-нибудь жаркого, например, худо общипанного гуся и вялой говядины. Нынче только нашло на меня вдохновение, и я приказал изготовить полбарана с кашей, и хозяйка наша довольно успешно выполнила это поручение. Оболенский, по крайней мере, пьет чай раза четыре в день, я думаю, чашек до 20; я сам пью больше обыкновенного, но единственно по необходимости. Впрочем, мы здесь временно и на биваках, и я только забавляюсь этими неприятностями. Другие наши товарищи и сам князь Гагарин стоят на квартирах купцов богатых, занимающихся рыбною ловлею и выписывающих все нужное из Москвы или из Астрахани. Икру выделывают сами, и икра такая (я отведывал ее, завтракавши раз у князя), что невольно вспомнишь Гульковского1. Мы ходили на берег Волги, в какой-нибудь полверсте отсюда. Город прежде стоял на берегу, на самом Яру. Действительно, настоящий яр: берег так крут, что страшно стоять на нем, вышины он саженей 15, коли не больше. Но так как вода все подмывала его и земля начала обваливаться, то это место и оставлено, и уже три улицы снесены. Зато вид отсюда чудесный, даже и зимою, а летом, летом-то!.. Город необыкновенно певучий. Мы здесь 5 суток, и нам прожужжали уши беспрерывными, не умолкавшими ни разу песнями. Все здесь спешат жениться до поста, и каждый день свадьбы по четыре. А свадьбы эти празднуются следующим образом: вместо визитов молодая, в сопровождении 10 баб или больше, катается в одних санях по городу, с песнями. Люблю я хор мужских голосов, но от женского визжанья -- упаси боже! Это катанье продолжается целый день и до глубокой ночи. Я как-то встретил раз эти певучие сани. Они остановились, и какая-то неистовая баба, покрытая рогожкой, с растрепанными волосами, начала с криком и кривляньями плясать в санях. Бабы вторили ей с какими-то движениями рук, а по сторонам два мальчика играли на гудке и балалайке. А нынче я встретил сани, в которых эти любезные особы женского пола сидели с венками из цветов на головах или, лучше сказать, на платках, которыми повязаны головы. Можете вообразить, как это мило и пристало к лицам русских баб, из которых перед всякой наша Надежда (что в отставке2) просто красавица! Хотел я узнать, какие это песни, узнать поближе нравы и обычаи, но жители как-то дики и, кроме подобных саней, почти никого не встречаешь на улице. А если кто и встречается, так верно с просьбой и жалобой. Впрочем, много значит и то, что всех нас знают, что мы лица официальные. Поэтому и в словах и в разговорах надо здесь беспрестанно остерегаться, и я уверен, что каждое наше чиханье известно всему городу. -- В здешнем земском суде нашли мы такое наивное невежество законов и служебного порядка, что члены "оного" не только не умели приготовиться к прибытию ревизора, но даже и в оправдание свое приводят то, чего не скажет и последний писец в сенате. Видно, они воображали, что земский суд такое место, которому сам бог покровительствует, а городок их такой городок, от которого хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь3. -- Удивительно, право, как люди могут жить покойно и счастливо в такой глуши, безо всяких интересов или с такими мелкими интересами, в такой грязной жизни, что жалко, просто жалко. И по крайней мере 7/8 человечества плещутся в такой животной жизни! Нет, уж я в уездном городе ни жить, ни служить никогда не намерен. -- В середу вечером приехали Строев, Розанов, Яснев и Думбровский4. Последние трое на другой же день отправлены князем в Енотаевск для начатия ревизии. Строев, заходивший в Тамбове к Сохацкому5, привез мне ваше письмо от Сент-Илера; хотя оно и раньше писано полученного мною здесь, но все-таки мне было приятно получить его. Досадно, что Сент-Илер может подумать, будто я не хотел заехать к нему, напишу ему, чтоб объяснить, что я проезжал через Тамбов ночью. У Строева видел я вчера две до меня касающиеся бумаги. Розанов был представлен князем в старшие чиновники, но министр отвечает ему, что он, по сравнении Розанова с Аксаковым, отнесся к министру финансов о Розанове как о младшем чиновнике. На это князь пишет ему, что, "отдавая всю должную справедливость способностям Аксакова, он, тем не менее, полагает, что Розанов должен считать себя обиженным, ибо Аксаков служит полтора года, а Розанов, кажется, 15 и старше по службе в Сенате и самого Павленки". Вся почти здешняя ревизия произведена совокупными трудами Павленки и моей персоны, ибо прочия лица так, ничего... В четверг поздно вечером присылает за мной князь и дает поручение на другой день съездить в Старицкое волостное правление, верстах в 20 от Астрахани, обревизовать его и все тамошние сельские учреждения, а вечером быть у него с докладом. Я и отправился в пятницу, разумеется, с Оболенским, выполнил это поручение довольно успешно и успел воротиться засветло. Вчера вечером пили мы все чай у князя, который рассыпался любезностью, остроумием, шутками и хотел, чтоб я ехал поскорее к нему в Астрахань (он нынче отправился из Черного Яра с Строевым ранехонько поутру), но Павленко просил меня оставить с ним для окончания здешней ревизии, и князь согласился оставить меня (разумеется, и Оболенского) до середы. Из Енотаевска, говорят, ехать санным путем уже нельзя, но князь поедет в своей карете, к несчастию, двуместной. Он уговаривал меня, узнав, что у меня есть та же постоянная болезнь, какая и у него, -- если я его застану еще в Енотаевске, не ехать на перекладных, а, оставив всякую совесть, сесть на козлы каретные, так как он, едучи с Строевым, не может предложить мне места внутри кареты. -- А надо признаться, что жизнь в Черном Яру довольно скучна. Поутру, т. е. от 9 до 3-х где-нибудь за несносной работой в присутственном месте, там обедаешь -- и решительно нечего делать. К несчастию, со мною ни одной книги! Ну и беседуешь с Немченко и Павленко, который, впрочем, очень умный малороссиянин.
   Не думайте, однако ж, поэтому, что я недоволен своей поездкой. Нет, я почти доволен всяким новым случаем в жизни, всяким новым положением, всем, что раскрывает мне жизнь и меня самого. Так и теперь. Я рад даже и тому, что нахожусь в таком положении и с такими людьми, что не с кем перемолвить слова о чем-либо, не касающемся службы. Товарищ мой -- светский человек, говорящий по-французски отлично, но во всем другом глубокий невежа и жестоко ограничен. Соучастия к каким-нибудь высшим интересам или современным вопросам -- никакого. Стихи он любит, только "чтоб были хорошие", и очень удивился, когда мне пришлось вспоминать стихи не мои -- нет, он и не подозревает за мною этого греха, -- а Пушкина; даже признался -- так как я с ним довольно короток -- что я ему очень этим надоел! Хотя он сознает мое преимущество, но не в состоянии измерять бездны, нас разделяющей, и я ежеминутно должен принаравливаться к объему его понятий и всячески остерегаться оскорбить его самолюбие, тем более что он добрый малый и очень меня любит! Ох, уж эти мне добрые малые! Следовательно, в его присутствии я не могу дышать свободно, потому что нет и не может быть того, что бывает между двумя людьми, если и не сочувствующими вполне друг другу, так способными понять друг друга. Таково почти мое отношение и к прочим, которые все меня очень любят и уважают, как "славного малого" и хорошего, умного чиновника! Воображаю себе удивление их, если б они узнали, что этот чиновник пописывает стихи, да еще против них! -- Впрочем, я люблю бывать в таком стесненном положении, проходить сквозь такую школу. Сосредоточиваясь внутрь себя, приобретаешь притом умение ладить с людьми, смотришь на них как бы со стороны, из глуби себя и лучше познаешь их, часто, кажется, видишь их насквозь, прозреваешь сцепление и последовательность движений в чужой натуре. Впрочем, изо всех членов свиты сенатора я все-таки чувствую себя привольнее с Оболенским, хотя есть люди и умнее его. Я все-таки чувствую себя с ним равным, потому что он человек и благовоспитанный, и хорошего тона. О честности его смешно и говорить, так же как и о моей. Поэтому я жду с нетерпением приезда Бюлера и Блока6; нам будет отраднее вместе, хотя мы на лучшей ноге и с прочими.
   Нынче (т. е. в воскресенье) были мы у обедни в соборной церкви, где служили и молебный, по случаю обручения Елизаветы Михайловны7. Служило два священника с протопопом довольно хорошо. Собор этот выстроен здешним купцом Голощаповым. При нас причащалась молодая новокрещенная калмычка. Потом были на базаре, где видели калмыков, киргизов и верблюдов, которых первые заставляли визжать, становиться на колени и вставать снова. Какое чудовищное и безобразное животное верблюд! Длинная рыжая шерсть падает с шеи, тонкой и неуклюжей, в носу продета палочка, которою им управляют, ноги длинные, уродливые горбы... Поверяли городские весы, ходили по лавкам. Впрочем, нет ничего беднее торговли самого города. Богатые купцы, промышляя обыкновенно рыбою, посылают ее почти всю в Москву, а потребности здешних жителей так ограниченны, что, кроме муки, говядины, горшочков и веревочек, почти ничего нельзя достать.
   Поев вчерашнего бараньего бока и каши, смешанной с зернистой икрой, наконец добытой в малом количестве нами (это смешение очень вкусно, советую попробовать), выкурив сигарку, отправился я с Павленкой в магистрат, где мы оставались часу до 6-го. Начало вечера провели мы с Оболенским у Павленки же, где безбородые племяннички бородатого хозяина угощали нас плохим концертом на плохой скрипке. Должно быть, франты оба, особенно скрипач, потому что у него к панталонам каким-то образом пришиты штрипки. Штрипки! Этого нет ни у кого в городе, у всех панталоны или в сапогах, или болтаются просто около сапог, а у него штрипки. Я понимал вполне его достоинство, но, напившись чаю, поспешил уйти, чтоб докончить письма к вам. -- Нет, никак не останусь здесь долее вторника; скучно, тем более что почта пришла, а от вас нет писем! Должно быть, они адресованы в Енотаевск, и я ужасно глупо сделал, что в последнем письме просил вас писать раза два еще в Енотаевск, где мы пробудем не более полсуток и зашлем на почту, а потом прямо в Астрахань. Покуда до Енотаевска можно будет доехать санным путем, а уж там как -- не знаю. Впрочем, надо признаться, что вместо приятного тепла нас здесь встретила стужа, какая и в Москве не часто бывает, -- а вчера выпал снежок, и сделалось теплее. Здесь недостаток не в холоде, а в снеге.
   Завтра день именин Гриши, а послезавтра Марихен8. Поздравляю и вас, и их обоих, и всех, и желаю, разумеется, провести вам эти дни приятно. Буду вспоминать об вас в эти дни, сидя на шатающемся стуле в комнате старой и грязной присутствия магистрата. Не будет ли приезд министра иметь какое-нибудь влияние на службу Гриши?9 Что деревенские дела? Не случилось ли какой-нибудь перемены в домашнем управлении? При месте ли le sombre Ministre des affaires intérieures? {Мрачный министр внутренних дел? 10 (фр.).} Далеко ли подвинулся в образовании Ефим?11 Постоянно ли сидит в передней Семен?12
   А рад я, что я не старший чиновник. Не лежит на мне обязанность открывать злоупотребления неприятными средствами, не приносят ко мне глупых, кляузных просьб, неразборчиво писанных и длинных. Уж таков русский народ! Как узнали, что можно подавать просьбу, принимают, да на простой бумаге, всякий, не в чью пользу решено дело, идет жаловаться. Особливо неграмотные крестьяне, которые наймут какого-нибудь пьяницу, отставного писаря написать им просьбу и отправляются с нею, а когда спросишь -- в чем дело, на что жалуетесь, так нельзя добиться иного ответа, как: мы люди глупые, там должно быть написано. Не приходят ко мне и ябедники, и чиновники, от которых разит вином, с жалобою, что их обидели другие чиновники, сказав, что они употребляют горячие напитки. И тут пойдут слова: честь, благородство, добродетель! Вспомнишь Гоголя и посмеешься. Но что хорошо в мире искусства -- часто отвратительно в жизни. Даже грустно! Сколько в тебе дряни и гнилья, Россия!
   Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы. Крепко цалую ваши ручки, обнимаю вас и всех братьев и сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. (Это бы надо литографировать, ибо повторяется!) Я, слава богу, здоров. Много приходит в голову мыслей, которых нельзя писать по почте. Что пишут из Петербурга? Да пишите мне подробнее об Олиньке и способах ее леченья. Теперь у меня нет насморка, и потому я ее заочно цалую смело.
   

6

Астрахань. 29 января 1844. Суббота.

   Прежде всего начинаю тем, что я не только удивляюсь, но и очень беспокоюсь, не получая от вас писем, милый отесинька и милая маменька. Я получил от вас только одно письмо в Черном Яру; в Енотаевске заходил на почту -- ничего получено не было; пришла почта и от 16 января -- опять нет ничего! Странно, очень странно! А я бы заслуживал в ответ писем длинных, потому что до сих пор почти каждое письмо мое было двухлистовое. Впрочем, это будет покороче, ибо я в хлопотах после приезда не знал, что почта отходит нынче. -- Итак -- продолжаю свой рассказ. -- В Черном Яру после князя прожили мы дня три. Накануне нашего отъезда сидели мы дома с Оболенским, пили чай и скучали. Я желал хоть какого-нибудь происшествия... Вдруг раздается ужасный крик со всех сторон: "Пожар", "Горим!" Забили в набат, толпы народа, кто с чем попало, побежали по улицам, бабы визжат и плачут, постигая в полной мере всю опасность пожара в таком гнилом деревянном городишке и при сильнейшем ветре. Мы в одну минуту были на месте пожара. Горел сенной сарай, и если б не самоотвержение и не дерзость казаков и некоторых жителей города, то Черному Яру пришлось бы плохо, потому что трубы здешней пожарной команды не в состоянии действовать, а полицейские служители были почти все пьяны. Однако пожар кончился через полтора часа, никаких несчастных случаев не воспоследовало, только один казак сломил себе ногу, упавши с крыши. -- Во вторник продолжали мы свою работу и вечером, простившись с портретами персидского шаха и султанши и расплатившись великодушно с хозяином, отправились часов в 10. Перед отъездом зашли проститься к Павленко, хозяин которого, купец Бровкин, отпустил нас не прежде как заставив сесть, помолиться богу, выпить бокал донского и почтить его, Бровкина, или его бороду, троекратным целованием. -- Поехали. Во-встречу нам дул сильный и холодный ветер, называемый по-здешнему моряна, т. е. с моря, что было не очень приятно. На последней станции до Енотаевска, именно на Копановской станице, узнали мы, что далее ехать санным путем невозможно, и мы было решились бросить повозку и ехать на двух телегах, как вдруг является казак: "Полковник Донцов просит к себе откушать чаю". Мы было отказываться, но должны были склониться на настоятельные требования. Дело в том, что на этой станице живет казацкий полковник Донцов, старик лет 66, хлебосол, не пропускающий почти ни одного проезжего без зова, купца или дворянина, все равно, так что на станции даже лошадей трудно получить не побывавшему у полковника. Нам и прежде говорили про него, и мы знали, что князь думал также проехать мимо, но Донцов сам явился на станцию, и так как в принятии его приглашения нет ничего неблаговидного, ибо он даже и не подлежит нашей ревизии, то князь не захотел обидеть старика и отобедал у него. Мы пошли к Донцову и нашли в нем старого радушного казака, много служившего и совершившего много походов. Он заставил нас выпить у него по два стакана кофею, по два стакана чаюй отзавтракать. Мы его вполне вознаградили за это, дав ему повод поговорить про Ермолова, при котором он служил и которого просто боготворит. Показывал он нам и письмо Ермолова к нему1, написанное года два тому назад по какому-то случаю. Старик не может читать его без слез. Хоть ему и 66 лет, но нельзя дать на вид и 50, так он бодр и свеж; в этой станице он родился и в этой станице привелось ему быть полковником и доживать свой век. Узнав, что мы хотим отправляться на телегах, он предложил нам бричку, которая была оставлена у него одним проезжим из Астрахани, с тем, чтоб она с оказией была отослана обратно. Мы приняли его предложение, нагрузили бричку и поехали, распростившись с ним дружески. -- В Енотаевске первым моим движением было пойти на почту; не найдя ваших писем, но приказав, чтоб имеющие быть немедленно присылались в Астрахань, зашел я к Розанову. Розанов производит свою ревизию тихо, но аккуратно. У него теперь есть предписание князя о задержании Бюлера и Блока при себе для совместной работы. -- Это будет служить наказанием сим господам за медленность прибытия, потому что в Енотаевске жить не очень весело. В самом деле, это непростительно, особливо Бюлеру, который столько хлопотал о назначении его на ревизию. -- За Енотаевском пошли степи уже песчаные, снегу ни порошинки, но так как почва довольно волнистая, то виды очень хороши, особенно местами, где есть кустики или деревца. Мы ехали почти по берегу Волги. Мне было как-то жалко за Волгу, что скоро она должна утратить свою самобытность, истощиться в рукавах и бесчисленных устьях и умереть в море. --- Наконец на другой день, т. е. в четверг, часу в 11-м утра, после беспокойной дороги (бричка хоть и покойнее телеги, но недалеко ушла от нее и вдесятеро беспокойнее тарантаса и зимней повозки) подъехали мы под самую Астрахань, т. е. к тому месту, где мы должны были переправляться через Волгу, ибо Астрахань стоит на другом берегу, расстилаясь обширно и красиво. Так как ехать в бричке по льду -- довольно тонкому -- опасно, да и запрещено, то мы перешли ее пешком, а бричку везла одна лошадь. Нам сказывали тут, что князь переправился в санях, а карету его тащили калмыки. -- Переправившись таким образом, доехали мы на своей бричке до дому Сапожникова2, где встретил нас князь и сам указал нам наши комнаты, которыми мы очень довольны. В этом доме помещается он, Строев, Булычев, Оболенский и я, остальные господа будут жить в отдельном доме, напротив нас. Дом большой, прекрасный и богатый, но самого хозяина нет, ибо он не живет более в Астрахани. Некогда мне теперь описывать вам ни самого города, ни подробностей нашего помещения и препровождения времени -- это будет содержанием следующего письма, -- скажу только, что помещены мы прекрасно, но дни проходят как-то глупо, ибо работа не вполне определилась, и время проходит незаметно, в хлопотах, чего я не люблю. Надеюсь, что это все устроится и будут определенные свободные часы, которые можно будет посвятить себе. Впрочем, о свободном времени как-то совестно думать, когда Гагарин с 4-х часов утра работает неутомимо и один больше делает, чем мы все в совокупности. О губернаторе и губернаторше отлагаю до следующего письма. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, цалую ваши ручки, будьте здоровы. Обнимаю милую Олиньку и всех прочих сестер и братьев. Я, слава богу, по обыкновению, здоров.

Ваш Ив. Аксаков.

   Итак, до следующей почты.
   

7

1 февраля 1844. Астрахань. Вторник.

   Наконец вчера получил я ваши письма от 18 января, милый отесинька и милая маменька! Слава богу: они доставили мне большое утешение, ибо я до тех пор две почты сряду не получал писем. Прежде всего поздравляю вас с окончанием Костиной диссертации и со днем рождения Веры1. Теперь буду продолжать свой рассказ. Из последнего письма моего вы еще не могли получить настоящего понятия об Астрахани, -- постараюсь в этом представить вам полную картину Астрахани2 и нашего житья. --
   Подъезжая к Астрахани по берегу Волги, вы живо чувствуете, что вы далеко от России. Кругом тянутся татарские деревни и торчат вострые и узкие крыши или шпицы мечетей. Лесу нет, но почти около каждого домика пирамидальные тополи, ращению которых здешняя почва благоприятна. Редко попадается русская телега с русским мужиком, но всюду встречаются двуколесные тележки с калмыками, татарами, киргизами, грузинами, армянами, персиянами. Эти деревни сопровождают ваш путь вплоть до места перевоза, где тонкий, не сплошной лед, по которому и в январе проходить опасно, свидетельствует об умеренности зимы. В самом деле, здесь в январе такая же почти температура, как у нас в апреле. -- Я подвел вас к самой Астрахани, теперь вступим в нее. Астрахань совсем не похожа на прочие губернские города: она больше их и имеет свой самобытный характер. Почти опоясанная водою, Волгою и Кутумом3, она представляется издали на некоторой возвышенности -- пестрою, разнообразною массою домов, церквей, кирк, мечетей, осененною целым лесом мачт. Словом, Астрахань наружностью своею произвела на меня приятное впечатление. Правда, улицы не мощены, не ровны, много сломанных заборов, пустырей, грязи и спокойно прогуливающейся скотины, но много прекрасных каменных зданий, старинных, оригинальной архитектуры церквей и к довершению всего -- портрет, хоть не совсем схожий, Кремля. Здешний Кремль, построенный царем Федором Иоанновичем4, чрезвычайно ветх и стар, стены маленькие, цвета глины, но расположены наподобие московского. Обширный базар, и всюду здания, вмещающие в себе лавки, большой Индейский двор5, обращенный, кажется, под какое-то присутственное место, свидетельствуют о прежнем процветании астраханской торговли! Теперь многое пусто, и на базаре нет шума и говора, не видно живой деятельности.
   Дом коммерции советника и почетного гражданина Сапожникова, где живем мы, расположен очень удобно и стоит за мостом, почти на берегу Кутума. Сапожников -- один из богатейших капиталистов-рыбопромышленников, благотворитель Астрахани, учредитель многих полезных заведений, не живет более здесь, но все-таки снимает постоянно острова в устьях Волги и другие воды, которыми заведывают его приказчики. Надо быть здесь, чтобы судить о здешней рыбопромышленности: это целая система, имеющая совершенно свою жизнь, свой язык, обычаи, обряды и суеверия! На островах, снимаемых Сапожниковым, живет до 400 рыболовов, поселенных там им же. Лов производится даже зимою, и во время недавно бывшей здесь бури оторвало огромную льдину с 28 людьми, но, к счастию, опять прибило к берегу. Я заказал здешнему управителю6 20 ф<унтов> икры паюсной, и он нынче напишет, чтоб немедленно поймали осетров и сделали икру; возчиков имеют они много, и икра эта может быть у вас дней через 40; может быть, она уже и попортится дорогой, но все-таки будет свежая икра, родившаяся только 6 недель тому назад.
   Мы живем вверху: у нас большая комната, передняя и особенный вход. -- По стенам развешаны картины единственной моему понятию доступной школы -- фламандской, и прибито вдоль стены, горизонтально, длинное, узкое зеркало в золотой раме. Из окон вид чудесный. С одной стороны Волга с множеством судов (теперь закованных льдом), с другой -- город, а вдали степи. У нас даже свой балкон, и комбаты так хорошо отделены, что можно курить и петь. Внизу нам не было бы такого удобства, потому что комнаты князя близко, а он терпеть не может табака. Внизу в большой комнате помещается канцелярия, -- отдельные комнаты для Строева, Булычева и Думбровского, который теперь с Розановым в Ено-таевске. Там зала и комнаты князя. Кругом галереи и балконы, есть сад с оранжереей и банею, которою я уже воспользовался.
   В день нашего приезда получили мы двоекратные приглашения от губернатора ехать в Собрание. Думают доставить этим удовольствие молодым людям, но в отношении меня совершенно ошибаются! Мы слишком в тот день устали от дороги и не поехали. Князь посылал меня и Оболенского сделать визит губернаторше, да я отказался, но Оболенский поехал. На другой день губернатор был у князя, который меня ему и представил. Тимирязев человек очень умный, но и очень гордый: конечно, присылка ревизора есть для него смертельная обида, да нечего делать! Князь держит себя совершенно иначе, нежели прочие сенаторы-ревизоры; я нахожу, что это очень умно, тем более что он находится в чрезвычайно фальшивом положении в отношении к губернатору, против которого направлена ревизия, который это знает и который лет 25 тому назад был довольно коротко знаком с Гагариным. Князь объявил ему заранее, чтоб он не приглашал его ни на обеды, ни на балы и что он, будучи очень занят, не может делать к ним в дом и жене его частых посещений. Конечно, видаясь с ним, князь любезен как светский человек, но качество ревизора, долг службы, все заставляет его поступать так, чтоб не могло родиться у него пристрастия, ни даже у других подозрения в пристрастии. Мы, конечно, должны соображаться с его действиями и избегать всяких особенных знакомств с жителями, хотя, впрочем, учтивость требует и обязывает нас делать иногда визиты губернатору и жене его, которые не смеют и приглашать, боясь отказа. -- Впрочем, разъезжать было бы некогда. Астрахань, кроме учреждений, общих всем губернским городам, имеет своих особенных 19; всего 39! Прошу покорно разобрать каждое место, рассмотреть все дела и действия за три года, разрешать просьбы, да еще обследовать многие вопросы правительственные!
   Однако князь таки нашел средство послать меня к губернатору. Именно -- он приказал мне отвезти ему бумаги от его имени с благодарностью. Тимирязев принял меня очень любезно и представил жене. Жена же сия выше Армфельдовой7, худощава, хотя стройна и носит на себе следы давнишней красоты (ей теперь лет под 40, и я подозреваю, что она румянится). Она очень умная и ловкая женщина, властвует над городом и в подражание императрице танцует. В разговорах своих старает вызнать положение дела, мнения князя и потому надо быть очень осторожну. "Nous autres personnes, nous sommes enterrées vives ici" {Мы же здесь заживо погребены (фр.).}, -- говорит она, и мне, право, стало ее жалко: каково прожить светской женщине 10 лет в Астрахани! Я заранее объявил ей, что я un jeune homme fort peu aimable, fort peu galant, совсем не habitué des salons et que j'ai la danse en horreur {Молодой человек весьма мало любезный, весьма мало галантный, совсем не завсегдатай салонов и что я ненавижу танцы (фр.).}. Этим хотел я избавиться от приглашений на танцы и думаю, что воля ревизующего чиновника будет уважена. А мы, как нарочно, попали на масляницу, следовательно, неделю увеселений. Нам здесь готовили много празднеств, но князь не намерен принимать их, однако посылает нас завтра в Благородное собрание и в пятницу на déjeuner dansant {Утренник с танцами (фр.).}. Интересно было бы посмотреть астраханскую публику, но я не поеду, ибо щедро высыпает золотуха, и я ношу платок. Следовательно, Оболенскому придется отплясывать за всех. Несчастные дамы, воображавшие с восторгом о приезде 11 молодых людей! Жалко, что нет Бюлера: он бы, по крайней мере, был нам в этом отношении очень полезен. Итак, если князь не живет с пышностью и блеском сенатора, старшего в губернии чиновника, так, по крайней мере, пребывание его внушает страх и уважение. В пятницу и субботу Тимирязев как начальник губернии и хозяин показывал князю все здешние учреждения: князь с Тимирязевым, в мундирах, ехали впереди в коляске, а мы, т. е. Строев и я, первый день в пролетках, второй в коляске ехали сзади. Всюду обнажались головы, отдавались почести, чиновники у ворот встречали с рапортом, и при выходе из каждого места мы находили толпы народа, любопытного и без шапок стоящего. Торжественность такая, что невольно, кажется, наводила искушение закричать "ура!". Этого-то я и боялся, и действительно, в одном месте мальчишки не выдержали и побежали было за нашей коляской с криками "ура!!!" -- Были мы и в театре, довольно порядочном для Астрахани, содержателя Воробьева; был я, наконец, у Бригена8. Человек он добрый и прекрасный, но немец, и поэтому как-то атаманство ему не к лицу. Жена его и еще какая-то немка, увидавши меня, закричали: "Ach, ach, ausserordentlich, ausserordentlich!" {Ах, ах, чрезвычайно, чрезвычайно! (нем.).} Что такое? Выходит, что я ужасно похож на Веру. Эта немецкая семья, добрейшая, честнейшая, все что угодно, да все-таки немецкая -- не очень будет привлекать меня, хотя нельзя не бывать у них. --
   Дни наши проходят пока довольно безалаберно. То дела много, то дела нет, работы еще не обозначились, и ревизия собственно присутственных мест еще не начиналась. Более всех работает князь, читая все бумаги и сведения, ему доставляемые, и отдавая уже нам к исполнению. Работает он часов 14, если не больше, в сутки. Встает часу в 5-м, мы в 8-м, а Строев еще позже, тем более что любит прохлаждаться за чаем с сигаркой. Работаем кое-что, иногда уходим гулять перед обедом, который бывает в 4 часа. Обед хороший, французский, и поэтому для меня неудовлетворительный, тем более, что завтраков и ужинов нет. Так что я пью три раза в день чай: поутру, после обеда, собираясь с другими у Строева, и потом часов в 10 вечера у себя, куда собираются прочие в свою очередь. Строев человек умный, только слишком любит восточный кейф; признаюсь, я и сам что-то обленился, от того ли, что нет определенной работы. Завелись мы для завтрака икрой зернистой (какую в Москву даже и не привозят) и заказали на всю неделю блины. Покуда мы живем очень хорошо между собою; все было бы хорошо, коли не гибель предстоящей скучной работы, неизвестность окончания ревизии, отдаленность от Москвы, медленность почт и неимение книг!
   Думал писать вам еще, но утомился. Одним духом, не вставая, трудно написать два листа такого мелкого письма. А хотелось бы мне написать особое письмо к Косте, поблагодарить милую Веру за ее письма и поздравить. Итак, одна гора свалилась с плеч, но я боюсь, что в радости долго забудут приняться за другую; но, тем не менее, поздравляю всех с окончанием диссертации; по крайней мере, можно сказать себе, что кончен мой труд многолетний!9 Готовятся у меня стихи, но не знаю, когда я их кончу, мало у меня свободных для мысли минут, и притом я почти никогда не бываю один, а с Оболенским, врагом Поэзии! Прощайте, цалую ваши ручки, будьте здоровы, дай бог, чтоб здоровье милой Олиньки шло успешнее и чтоб она с миндального мороженого перешла на суп и цыпленка. Пожалуйста, продолжайте сообщать мне бюллетень о ее здоровье. Крепко обнимаю ее, равно как всех сестер и братьев. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение и еще -- кому угодно. Я, слава богу, здоров, только золотуха меня посетила. Впрочем, летом здешний климат и соляные испарения способствуют ее излечению. Посмотрим, а то уж она мне надоела: это во 2-ой раз во время дороги. Прощайте,

ваш Ив. Аксаков.

   

8

Астрахань. 1844. Февраля 5. Суб<бота>.

   Еще получил я от вас письма, милый отесинька и милая маменька. Слава богу, что все идет у вас лучше, нежели я себе представлял; я думал, что буду получать письма от одной Веры, но благодарю вас, милый отесинька и милая маменька, за то, что и вы успеваете писать ко мне. -- С последнего вторника ничего особенного не произошло, я все оставался дома и потому, что действительно меня обметала золотуха сильнее обыкновенного, и потому, что я отговаривался этим от посещения здешнего Благородного собрания. Собрание это, как сказывали мне бывшие в нем, не представляет ничего особенного, ничего смешного, курьезного и, будучи чрезвычайно малочисленно, очень скучно. Т. е. ничего нет особенного, а все порядочно: поэтому я очень рад, что от него избавился, тем более, что я не танцую, не играю, а между тем как лицо почти официальное привлекал бы всеобщее внимание, и губернаторша не знала бы, как занять меня. С комическою важностью могу я повторять: тяжело быть лицом официальным! Вообразите, что почти гулять нельзя: все знают вас и кланяются, и всякое ваше движение известно. Нынче поутру в Собрании был déjeuner dansant {Утренник с танцами (фр.).}, вероятно, пляшущие блины, но из наших не поехал никто. Досадно, что Гагарин засадил Бюлера с Блоком в Енотаевске1, а то бы первый стал помогать Оболенскому исполнять за всех нас долг учтивости в отношении к Тимирязевой2. -- С нетерпением ожидаю настоящей весны, т. е. того времени, когда лед сойдет и двинутся бесконечные суда по Волге, заколышатся белые паруса, раздадутся песни бурлаков и отовсюду станут приливать русские отчаянные промышленники! Тогда оживится, по крайней мере, скучная Астрахань. Ибо, надо признаться, скучна она зимою! Редко встретите вы умное лицо русского мужика, а все глупые фигуры калмык и киргиз. Да и русские здешние не то, что наши. Они говорят: в России делается так, а у нас иначе! Или лукавые лица всегда друг на друга похожих армян и персиян. Женщин по улице не видать почти совсем; азиатки сидят дома; раз встретили мы двух женщин, с ног до головы покрытых белыми чадрами или попросту серпянкой3. Почувствовав любопытные устремленные взоры, они немедленно скрылись.
   Не знаю, что будет, а ревизия -- как и все -- вещь довольно бесполезная, тем более что всякий ревизор действует против своего убеждения, будучи обязан требовать исполнения таких законов, которые... Я думал убежать от канцелярского порядка, но свойство российского делопроизводства таково, что нет средств выбиться из этой колеи, нет средств не употреблять заученных форм в бумагах и лгать безбожно, важно говоря то, чему ни сам, ни другие не верят! Не знаю, что будет, мы всего десять дней здесь, но работа скучна, тем более что внутреннее убеждение говорит, что она бесполезна. Хорошо бы, если б сбылись предположения князя воротиться на пароходе, т. е. в июле или августе месяце. Как же ему, человеку, привыкшему к свету, должно быть здесь скучно, ибо мы не составляем и не можем составлять ему общества! -- Вообще состав нашей канцелярии плох в том отношении, что мы все люди, служащие по судной части, между тем как судная часть при ревизии играет самую жалкую роль, а должно касаться предметов совершенно чуждых. Для этого надо было бы иметь чиновника из каждого министерства. Зато какая для нас польза! вот, например, мне теперь предстоит приятное чтение ведомостей казенной палаты о сборе с питей, оброчных статей, о недоимках! --
   Первую неделю мы будем есть постное. Предчувствую, как надоест мне уже приевшаяся икра. Этот товар можно иметь дешево, т. е. зернистую по 1 р<ублю> фунт и отличную, но дороговизна и дурное качество других припасов -- невыносимо. Нельзя почти иметь ни хорошей говядины, ни телятины, ни свежей баранины, зато можно иметь соленый виноград! Не только съестные припасы, но азиатские товары, которых я обещал прислать встречному и поперечному, воображая, что они так дешевы, как огурцы, -- дороги ужасно. Все лучшие отправляются в Москву, и собственно в Астрахани торговля этими товарами бедна. Хотел было я купить тармаламы 4 на халат; что же? по 11 с лишком рублей аршин, а аршинов надо 10. Персидские ковры на столы -- рублей 30 самая малая цена! Черешневые чубуки по 15 рублей, а Табаков азиатских и вовсе нет. Оболенский хотел было купить персидскую лошадь, но обжегся: цена умеренная 2000 рублей!! Да что же здесь дешево, спрашиваешь с нетерпением? -- Как что? летом стерляди и другая рыба, излишнее употребление которой производит лихорадку (и которой ты не любишь); осенью виноград, излишнее употребление которого производит лихорадку; наконец, за неимением хорошей воды и квасу, дешевые здешние вина, копеек по 30 бутылка, слабые и кислые! А, ну это другое дело, теперь я доволен.
   Масляница идет очень чинно. Мы раз позавтракали блинами и решили не есть уж больше блинов целую неделю; здесь же в городе также не видно бешеного московского разгула, катаний нет, гуляний нет, и только г<осподин> Воробьев с труппою дает ежедневные представления "по возобновлении в 1-й раз". Но как ни люблю я драматическое искусство, но более в театр здешний не поеду. Даже нечему смеяться, а просто скучно. -- Воображаю себе, как в понедельник вдруг преобразится угомонившаяся Москва! 5 Как потом наступят концерты, и светские дамы поедут в модные церкви, повинуясь утратившему первобытное значение обычаю. Вот в этом я совершенно рознюсь с Костей. Я терпеть не могу прикосновения светской толпы к какой-нибудь высокой истине или мысли. Сейчас мода, мания опошлить всякий внешний вид этой мысли; я был бы недоволен, если б мода пошла на национальность, и, вероятно, лекции Грановского6 скоро потеряют первобытный характер, ибо где светское общество, там везде пустота, возбуждающая насмешку. Особенно эти дамы! "Ah! comme c'est charmant; c'est dommage seulement, que je n'aie rien entendu" {Ах, как это мило, жаль только, что я ничего не поняла (фр.).}, или Сенявина7 записывает! Мне пишете вы, что Костя, свалив с плеч диссертацию, выезжает в общество беспрестанно8 и что дети запирают его на час или два в комнате! Мне жалко, мне грустно, мне досадно видеть человека, как он, унижающегося до светской толпы, страшной своею пустотою; мало того, не чувствительного к ее бессмысленным похвалам, часто некстати, невпопад высказываемым! Человека, добровольно профанирующего высокие мысли и подбирающего чутко будто бы лестные слова тупоумных женщин и близоруких светских судей! -- Посылаю ему стихи 9, которые, я надеюсь, он примет в настоящем их смысле, т. е. как излияние дружеского негодующего сердца. Впрочем, вот еще ему мой совет: пусть он заставит Семена выучить те же самые слова, которыми St.-Simon приказывал уже в наше время будить себя: "Levez-vous, Monsieur le Comte; vous avez de grandes choses à faire!!" {Вставайте, господин граф, Вас ждут великие дела!! (фр.).}
   Как несносно то, что почта опаздывает всегда двумя или тремя днями и как несносно себе воображать, что письму надо идти почти две недели, что оно не может прийти впопад, что сообщаемые известия уже старые... Буду ждать от вас с нетерпением уведомления, как понравилась отесиньке деревня10. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы; крепко цалую ваши ручки. Обнимаю всех сестер и братьев; Вере я бесконечно благодарен, но благодарен также и всем моим милым сестрам; постараюсь отвечать каждой, хотя, впрочем, все мои письма -- им ответ. -- Крепко обнимаю милую Олю; не прикажет ли она прислать себе соленого винограда или персидского ковра под ноги? Верно, она удостоит меня поесть имеющей прибыть к вам через месяц икры? Бумаги Яновского, о которых она спрашивает11, должны быть у Гриши, в числе сданных ему мною; если же их нет там, то в плетеной корзине. --
   Прощайте еще раз, будьте покойны на мой счет, ибо я здоров совершенно.
   А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   P. S. Я не пишу вам нынче больше и потому, что как-то не в расположении, и потому, что писать почти не об чем. --
   

9

8 февр<аля> 1844. Вторник. Астрахань.

   С последнею почтой не получил я от вас писем, милый отесинька % милая маменька; я объясняю это тем, что вы послали их с Бюлером и Блоком, но как эти господа были перехвачены на дороге, т. е. им приказано остаться в Енотаевске с Розановым, то я, вероятно, не скоро получу их. Впрочем, письма эти были, вероятно, писаны вами до получения рассказа о претерпенных нами в степях тамбовских бедствиях. Вообразите, что Оболенский получил письмо от своей матери, которая, хотя не получила еще черноярского письма его, но до которой стороной дошли слухи, что нас выкапывали казаки из снежных сугробов! -- Теперь почта должна прийти завтра, но так как она всегда двумя днями опаздывает, то мы получим письма не прежде пятницы. -- Наконец кончилась и масляница, и мы почти незаметно перешли к посту. Я говорю незаметно потому, что рыба здесь главная пища круглый год. Дни эти, т. е. со дня последнего моего письма, воскресенье и понедельник протекли так же мирно, так же скоро, так же скучно. Работа установилась несколько, и ее довольно много, даже слишком много, ибо нас в Астрахани слишком мало, и мы теперь выписываем из Енотаевска от Розанова Думбровского. Князь дает мне поручение, которое я, приглядевшись несколько к ревизии, уже чувствую себя в состоянии выполнить, т. е. обревизовать мне одному здешний уездный суд, и, чтоб не было слишком конфузно, дается мне в помощь Оболенский. Эту ревизию начну я с субботы. Она, вероятно, займет меня первое время, тем более что я захочу оправдать доверенность князя, который, впрочем, делает мне это поручение с некоторым опасением. По существу же своему работа эта скучна и мертва: надо рыться в старых делах архива, просматривать текущие подлинные дела и т. п. Конечно, зато служба познается скорее; так, например, мне, я думаю, приходилось уже рыться во всех 15 томах, и я в этом приобрел такой навык, что, скажу откровенно, превзошел всех моих сотоварищей, и беспрестанные поручения от князя "справиться в "Своде", сообразиться со "Сводом"" мешают всякой другой работе. Конечно, когда поутру встаешь свеж и бодр, то как-то борзо сходишь в канцелярию, но, поработав часов пять или шесть сряду, иметь в перспективе какой-нибудь устав о казенных питях, о земских повинностях невольно нагоняет зевоту. К тому же для отдохновения нет ни одной книги. У князя есть библиотека, но сам я просить книг у него не хочу, а он не предлагает; к тому же она вся составлена из французов. И поэтому в свободное время поневоле приходится кропать стихи, да и то про себя, ибо Оболенский враг поэзии, мы, к сожалению, почти не разлучаемся, и это все отнюдь не вдохновительно. Последние стихи мои, т. е. те, которые я послал вам, сочинены и переписаны, однако, без ведома Оболенского, во время его сна. Впрочем, все-таки как путешествие, так и самое принужденное положение необходимо благотворны. Полезно познавание всех мелких сторон чужой души, всей пустоты людской и видов, в которых она проявляется. Кстати о стихах. В "Московских ведомостях" прочел я ("Московские ведомости" почти единственное чтение наше), что вышла "Индийская повесть" в стихах Жуковского1. Что это такое? перевод, что ли, носит ли это произведение на себе характер индийской поэзии? Вам, верно, это известно, и я, может быть, спрашиваю о вещи уже старой и никого не занимающей. -- Итак, и Каролина Карловна пустилась в свет и танцы! Ох уж эти мне женщины! удивляюсь, как муж ей это дозволяет2. -- Вообще надо сказать, что господа некоторого кружка, забыв серьезность, важность интересов, их соединяющих или соединявших, много потеряют тем, что прикоснулись к пыли и суете светской. Я говорю это, конечно, не о Павловой, но я боюсь, что сам Петр Васильевич Киреевский3, склоненный вниманием какой-нибудь блестящей дамы или задетый за тщеславие, пустится в свет и начнет танцевать! Я было совсем забыл о Панове; поклонитесь ему от меня, да что он? занимается ли чем определенным, сбрил ли усы4 или еще надеется, что с помощью усов, гладко причесанною головою и миловидною наружностью он много успеет в свете. В глубине души его есть это движение. Что надежнейший из молодых людей, холодный, как называют его, Самарин? Сделайте милость, поклонитесь ему от меня особенно. Вам известно, как я об нем думаю? Я бы желал знать, успокоился ли Костя, уяснились ли вполне его отношения к Самарину?5 -- Ожидал я в газетах найти какую-нибудь статью о лекциях Грановского, но этот Корш6 бог знает что помещает! По крайней мере, уведомляйте меня по временам, что нового и особенного в "Отеч<ественных> записках"? вероятно, в 1-м номере было что-нибудь, заслуживающее внимания. Князь получает еще "Северную пчелу" и "Листок для светских людей" Мятлева7, но этого и читать не достает духа. Раз только, говорят, была помещена в "Листке" вещь замечательно характеризующая; именно: нарисован армейский военный офицер, который с подергиванием плеч и усов подходит, шаркая, к даме и спрашивает воинской скороговоркой: "В каком ухе звенит?" Та отвечает: "В левом". "Как вы знаете?" -- спрашивает выпрямившийся кавалер с изумлением! -- Такими-то пошлостями занимаемся мы здесь в досужное время.
   У Бригена во второй раз я еще не был. Во-первых, все эти дни почти было на дворе грязно и скверно: какой-то дождь с ветром. Во-вторых, потому, что скучно у этих немцев, будь они добрейшие на земле люди. Но делать нечего, пойду к нему на второй неделе. -- Надо знать, что такое астраханская грязь! Просто ходить нельзя. Смешанная с солью, она так вязка, что с трудом выносишь из нее калоши. Эта грязь бывает зимой и весной, частию и осенью; летом же несносная пыль, подымаемая с улиц почти постоянно дующими здесь ветрами. Вы видите где-нибудь зелень, т. е. какое-нибудь жалкое деревцо, которое, по крайней мере, раз шесть в день требует поливки, -- думаете укрыться от пыли и жара... Но где зелень, туда особенно напирают мошки! Нельзя и тут оставаться. В комнату... но в комнате воздух спертый и жаркий, постели так нагреваются, что нет возможности спать на них; забываясь, вы думаете открыть окно ночью, но или удушливый зной, как банный пар, врывается в комнату, или же дует опасный ветер. Вот вам преимущества знойного климата и описание жалкой астраханской природы! Сегодня слышал я рассуждение повара князя Гагарина, негодовавшего на невежество здешних жителей в поварском искусстве. Постом говядины достать здесь нельзя, телят бьют почти только что родившихся, одна картофелина стоит грош, несколько кореньев -- гривну, и живой рыбы достать нельзя, ибо пойманная стерлядь зимою немедленно замораживается и отсылается в верховые губернии8; чухонского масла почти нет 9, бутылка молока 40 коп<еек> , миндаль, которому здесь следовало бы быть дешевле, дороже. Вот вам такса здешних припасов! А город велик и сам по себе довольно многолюден, но дворян-то здесь мало русских, а армяне и персияне немного сделают для самого города. Эти последние господа, с черными высокими остроконечными шапками, надвинутыми на черные брови, с черными, как смоль, усами и бородою, важно и молчаливо сидят у своих лавок. Грузин здесь мало, они все лучше. Впрочем, завтра, после занятий намерен я идти гулять по городу, коли дозволит время; авось что-нибудь найду особенного, а то до сих пор Астрахань почти как худой кремень, из которого мало искр высекается.
   Однако же второй час ночи. Так как мы теперь встаем довольно рано, то пора и ложиться. Итак, прощайте, милый отесинька и милая маменька, крепко цалую ваши ручки; до следующего письма. Надеюсь, что в пятницу получу я от вас письма, ответ уже на мое длинное черноярское писание. Прощайте, будьте здоровы. Крепко обнимаю милую Олю. Ради ее готов познакомиться с одной барышней, Ахматовой10, здешней помещицей, у которой верстах в 50 от Астрахани есть деревня Черепаха, где есть у ней сад, вмещающий в себя до 35 разных сортов винограда. Обнимаю милую Веру, Костю, Гришу и всех прочих сестер. А<нне>С<евастьяновне> мое почтение. Сашу Аксакова цалую. Прощайте.

Ваш Ив. Аксаков.

   P. S. Не можешь ли ты, Гриша, узнать, в каком положении дело Щербатова и успокоился ли по этому делу князь Андрей Оболенский?11 Не было ли писем ко мне из Петербурга. Кланяйся от меня Погуляеву, Воскресенскому и Сазонову12.
   

10

Суббота 12 февраля 1844. Астрахань.

   Вы не поверите, милый отесинька и милая маменька, какое необыкновен ное впечатление произвело на меня то, что, распечатав конверт и выдернув письма, увидал я Олинькину руку1. Она первая бросилась мне в глаза. Живо сочувствую вашему тревожному ощущению и благодарю бога. Счастлив тот, кому вера может служить таким подкреплением! Но когда вспомнишь, что это было назад тому недели две, то невольно беспокоишься о последствиях. Как тяжело это расстояние: нельзя получить ответа ближе месяца. Стало, письма ваши от 29-го не пропали и не были посланы с Бюлером, как я воображал себе прежде; но не понимаю, отчего была такая задержка? Разве оттого, что они были посланы в Черный Яр? но ведь это по тракту. Я должен был также получить, как и все другие мои товарищи, письма" от 2-го февраля, но их нет. Почта должна прийти нынче, но так как она никогда в срок не приходит (прошедшая почта опоздала тремя днями), то я ожидаю их завтра. Получение писем на таком далеком расстоянии, в Астрахани, истинное наслаждение, и эта старая фраза заключает для меня в себе убедительную истину. Князь, получающий по 5-и писем иногда зараз, видимо, тревожится неприходом почты в срок и посылает беспрестанно наведываться, и как скоро получены письма, то все бросают работу и расходятся, чтоб прочесть их наедине. Поэтому просто завидно бывает, когда другие все получили письма, а ты нет, и лицо обыкновенно делается сердитее и длиннее.
   Итак, деревня Вам даже понравилась, милый мой отесинька. Конечно, если отложить дальнейшие претензии на раздолье и приволье, и она может удовлетворить. Только, как мне кажется, не худо было бы один балкон сделать шире да придать более красивости косякам; впрочем, это терпит и легко может быть сделано со временем. -- Из писем ваших вижу я, что вы в ужаснейших хлопотах: беспрерывные посещения, разъезды... С этой стороны, рассматривая эгоистически, признаюсь, я даже рад, что избавился от скучной необходимости занимать скучных гостей. Вы пишете, что Ахматов в Москве? Это, верно, Ник<о лай> Петрович. А тут итальянец с m-me Великопольской2 и проч. и проч. Конечно, по своему глупому обыкновению, я бы часто утекал из гостиной к себе наверх, но все не избежал бы, с одной стороны, гостей, а с другой -- выговоров Веры Сергеевны. Нынешний раз и ее письмо не великонько, нуда она все-таки не манкирует ни разу и притом так занята днем чем бы то ни было, что я ни за что не хочу получать писем длинных, но написанных ночью. Удивляюсь и тому, милый отесинька, как Вы находите досуг писать мне аккуратно поллиста Вашим сжатым довольно почерком. Гриша, я знаю, занят действительно3, а получать письма от Кости я отложил давно всякое попечение, разве лишь перед выездом из Астрахани... Но это не должно служить ему извинением, а то он, пожалуй, скажет: коли отложил попечение, так что ж и писать! Нет, нет, прошу вас всех понуждать его.
   С сегодняшнего дня начал я ревизию уездного суда и ужасно прозяб в проклятом архиве, но согрелся не столько обедом сколько послеобеденным чаем. Не знаю, сколько времени продолжится эта ревизия, но Гагарин дает сколько угодно сроку, только чтоб было хорошо. Теперь опять препровождение времени преобразилось. От 9 до 3-х часов будем мы (т. е. все я с Оболенским) в уездном суде, а после обеда, который бывает в 4 часа, или разработкою утренних замечаний, писанием отношений и запросов от своего лица в уездный суд, или посторонними занятиями. По крайней мере, время занятий будет определено, и в остальное время я могу быть свободным, не то, как прежде. Когда приедут Павленко и Розанов, то, вероятно, все присутственные места и учреждения здешние будут разделены между нами троими, и авось посредством этого разделения можно будет окончить ревизию собственно эту месяцев в шесть, но не ближе. Еще надо съездить на Бирючую Косу, где карантин, на рыбные учужные промыслы4, объехать улусы калмыцкие. Все это, вероятно, заставит нас пробыть лишний месяц, если не два. Кроме ревизии присутственных мест, столько присылается до сих пор поручений из Петербурга, столько просьб, столько разных вопросов, требующих разрешения, что я и не знаю, как это все уладится, устроится, удовлетворится. Будет работа чванно едущим в карете Бюлеру с Блоком5. Смешно вообразить их удивление, когда на дороге их захватило предписание остаться в Енотаевске, где они должны были провести и масляницу. Впрочем, они и сами виноваты. Сверх того у Бю-лера есть письмо к князю от его дочери, и он до сих пор не присылает этого письма. А здесь получено письмо к Блоку, которое я завтра же отошлю к нему.
   Князь все продолжает работать неутомимо, вставать в 5-м часу и заниматься почти во всякое время. Его тревожный характер, беспрерывное брожение мыслей в голове не дают ему покоя. То призовет он кого-нибудь и продиктует пришедшие ему в голову мысли, то примется за разрешение просьб, то займется другим предметом. Никогда никого не держит он и ненавидит медленный ход дела. Впрочем, это уж у него в крови. Так, например, когда ходит гулять с нами, то мы едва поспеваем за ним: легкость ц живость его тела, особенно в его лета, просто удивительны. Всякий из нас любит прохлаждаться, выпить спокойно чашку чая или кофея, выкурить медленно сигару, но у него это не занимает более 10 минут. Я даже не люблю этого: человеку необходимо иметь несколько досужных мгновений, чтоб успокоиться, прийти в себя, собраться с духом, углубиться вовнутрь. Будучи от природы горяч необыкновенно, отчего произошло много неприятных последствий (наприм<ер>, история Спасского6), он умеряет в себе эту вспыльчивость и никогда не позволит себе ни одного дерзкого слова; как человек благовоспитанный, он деликатен и всегда любезен в обращении; даром, что природою обточен аристократически, не имеет почти ни одной прихоти, ни одной привычки изнеженного человека... Есть одна слабость, да и та вовсе не проявляется в таких гнусных видах, в каких изображала ее Москва и его супруга7, la princesse-Mégère {Княгиня-мегера (фр.).}. Да и Свербеев8 в отношении к нему жестоко ошибается. Жалко мне бывает видеть этого человека, некогда блистательного обер-прокурора Общего собрания, имевшего власть министра в Москве9, чего ни прежде, ни после него уже не было, человека столь усердного на службе, столь деятельного, с необыкновенным даром слова, с быстрым соображением, с огромными способностями, -- заживо погребенным в сенаторах. Ему бы непременно следовало быть министром юстиции или главноуправляющим какою-нибудь отдельною частью, особенно распорядительною. Конечно, многое мне в нем не нравится: иногда он уже слишком поспешен, вообще наклонен к насмешке и отзывается аристократическим духом воспитания, т. е. французским. На этом языке говорит и пишет он превосходно, и французским bon mot {Остротой (фр.).} можно у него много выиграть; хотя охотно выслушивает чужие мнения, но довольно упорен в своих взглядах и предположениях, очень часто с моими несогласных. Впрочем, я тут большею частью в стороне; главным его советчиком Строев, с которым он часто расходится в этом отношении. Как ни хочется князю в Москву, он уж, верно, не выедет из Астрахани прежде, чем не уверится, что ревизия его превосходна и блистательна, и уж он, конечно, не удовольствуется пошлым и обыкновенным окончанием всех ревизий. -- Все, что я говорю о князе, есть мое искреннее мнение, вовсе не происходящее от пристрастия или от того, что он обращает на меня особенное внимание, дает мне отдельные, самостоятельные поручения как старшему чиновнику и вообще хорошего обо мне мнения10. Конечно, я не могу не быть ему за это благодарным и не признавать в нем особенной способности с первого раза отличать людей; ибо он с первого моего доклада в Сенате стал оказывать мне особенное внимание. То же самое делал он и с Вас<илием> Вас<ильевичем> Давыдовым, когда тот, никем не знаемый молодой человек, определился на службу в Сенат.
   Нынче последний день нашего поста, и я, признаюсь, очень рад этому, потому что рыба и икра стали мне противеть, особенно уж эта стерлядь, приторная, мягкая; а здесь она главную роль играет в столе. Нет, перейти поскорей к скоромной пище, хоть до середокрестной недели11... Погода у нас стоит довольно переменчивая, но все эти дни было, кажется, не менее шести градусов тепла в тени и ходить в зимней шинели почти нет возможности. Одно скверно здесь: это несносная грязь по улицам, хотя, впрочем, везде устроены деревянные тротуары для пешеходов; но когда переходишь через самую улицу, то нередко оставляешь в грязи свои калоши. Однако прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, цалую ваши ручки, будьте здоровы и веселы и обо мне, пожалуйста, не беспокойтесь. Будьте уверены, что я всегда пишу вам правду и здоров совершенно. Обнимаю милую Веру, Надю, Любиньку и всех прочих сестер и братьев. Кланяюсь кому заведено. До следующего письма, а теперь пора кончить, ибо ночь.

Ваш Ив. Аксаков.

   

11

Февраля 15 1844. Астрахань. Вторник.

   Вчера, воротившись часа в три из уездного суда, нашел я два пакета писем от вас, милый мой отесинька и милая маменька, от 1-го и 5-го февраля. Боже мой, как я обрадовался, с каким наслаждением провел я целый час в чтении писем. По моим расчетам, из ваших писем не пропало до сих пор ни одно, а из моих только одно коломенское. Итак, вы получили описание наших тамбовских бедствий, о которых ходил уже давно слух в Москве, как писали вы и как пишут к Оболенскому. Мне теперь как-то странно читать, что вы так взволновались этим, ибо ощущение того положения давно прошло. Напрасно вы думаете, что я что-нибудь убавил, напротив, я все писал с самою строгою верностью; напрасно также вы относите к великодушию то, что мы отдали ямщикам шубы: тут великодушия вовсе не было, или, по крайней мере, оно играло самую малую роль; мы рассчитывали на ямщиков, полагая, что будут нам полезны для отыскания дороги, и будучи почти уверены, что скорее вынесем холод, чем они. Запрятаться в стог сена мы не догадались, да и вряд были бы в состоянии раскапывать снег. Вот вам, милый отесинька и милая маменька, ответы на ваши вопросы, возникшие при чтении письма; следов после того не было никаких для здоровья, тем более что мы оттуда попали в довольно холодную комнату. Но теперь мы живем тепло и покойно, и прежняя тревога давно забыта. Я совершенно теперь втянулся в работу или, лучше сказать, в ревизию уездного суда, где сижу с 9-ти утра почти до 3-х пополудни; работа эта, состоящая в подробном просмотре всех текущих дел (числом, кажется, до 90), уголовных и гражданских, да решенных за три года, сданных в архив и приготовляемых к сдаче, очень медленна и однообразна. Все замечания кладутся тут же карандашом, потом приводятся в порядок, и я делаю судье запросы, на которые он обязан мне давать письменное объяснение, так что каждое упущение очищено или сознанием или достаточным оправданием. Вам неприятно, что в Черном Яре была у нас дурная квартира и что выражение "отдавая справедливость способностям Аксакова" сухо. Но ведь квартиры занимались по мере приезда чиновников, и князь нисколько не знал, хороши ли они или дурны. Напротив, я очень рад был, что мы стояли у бедного хозяина, с которым расплатились за все, ибо прочие хозяева как люди зажиточные не взяли денег. Что же касается до выражения вышеупомянутого, то я нахожу его чрезвычайно достаточным. Право, вы забываете, что я имею только полтора года службы и 20 лет жизни, между тем как все прочие служат лет по 20, по 15 и 10, что я моложе всех и что, тем не менее, мне дают поручения наравне со старшими чиновниками, поручения отдельные, самобытные, что показывает большую доверенность со стороны князя. Даже если бы я не был так старообразен на лицо, не имел на носу очков, придающих вид важный, давать мне такие поручения было бы скандалезно, обидно для ревизуемых. По поводу этого уездного суда вышла презабавная штука: князь, объявив мне это поручение, сказал потом Оболенскому, чтобы тот узнал, приятно ли мне оно, охотно ли я его принимаю, не хочу ли переждать несколько? что в таком случае он сам подождет и даст мне это поручение после. Оболенский, действуя по-товарищески, рассказал мне весь разговор свой с князем. А я, разговаривая ввечеру со Строевым, сказал ему, что это беспокойство князя кажется мне несколько странным. Строев на другой день и говорит как-то при случае князю, что тот не очень осторожен на слова, что я немного щекотлив и несколько этим обижаюсь. Этого было достаточно, чтоб поднять князя, все равно как к серной спичке поднести огонь. В одну минуту выбежал он в канцелярию, поймал меня и наговорил с три короба: чтоб я не думал, что он сомневается в моих способностях, что он извиняется, если его племянник (которого он и отделал порядком) переврал его слова, что он хотел сказать то-то и теперь повторяет, ибо делает это из душевного расположения ко мне, что он всегда был обо мне наилучшего мнения, иначе не давал бы поручений, которые даются опытным и старшим чиновникам, что он отличил меня с первого доклада в сенате, что, верно, заметил и я сам, и пр. и пр. Действительно, я вижу, что его хорошее обо мне <мнение> возрастает с каждым днем, и поэтому я буду стараться оправдать "оное" и подать ему на закуску порядочное блюдо "упущений и беспорядков" уездного суда. Польза в отношении узнания службы и законов ощутительна мне на каждом шагу, но зато миновались незаменимые впечатления дороги и свободного состояния духа. А пишут из Москвы, что носятся слухи, будто по окончании астраханской ревизии будем мы ревизовать саратовскую. Избави бог, довольно и этой.
   Бригена я еще не видал во 2-ой раз; все не успеваю, но постараюсь как-нибудь съездить после обеда, ибо поутру нет решительно возможности. Впрочем, надо сказать и то, что это ему не должно казаться странным, ибо как князь, так и мы все держим себя на отдаленном расстоянии со всеми. Оно и лучше, ибо, знакомясь с жителем города, мы должны невольно опасаться друг друга, ибо я буду бояться проговориться о том, что он может сейчас передать Тимирязеву, с которым очень дружен; он, с своей стороны, будет также прималчивать, ибо, известив о каком-нибудь беспорядке в губернии, я, по обязанности своей, донесу о том князю. А об чем может быть разговор, как не о лицах, о местах, о событиях в губернии и действиях начальства? Знаю, что человек он очень хороший и деликатный, но поэтому-то я и намерен посещать его только изредка. В письмах своих пишете Вы, милая моя маменька, что беспокоитесь -- не терплю ли я в чем нужды. Право, нет, да и не в чем. Костюм мой очень однообразен, как и всех: поутру в мундире (если в каком-нибудь месте), там в вицмундире, а после обеда в пальто. Рубашек я голландских почти не надеваю, так же, как и Оболенский и другие, ибо с шарфом и жилетом, застегивающимся доверху, ее и не видать. Здесь заказал я себе калоши и купил фуражку, ибо в шляпе круглой ходить как-то неудобно. Что же касается до стола, то обедаем мы все у князя, а имеем свой чай и хлеб, да постоянно сыр или икру. Следовательно, нужды мы не претерпеваем никакой и тратим мало. Сначала мы обзавелись некоторым хозяйством, купили поднос для самовара, некоторую посуду, сундук для шинелей, зеленое сукно на стол, который был слишком грязен, пепельницы для сигар и т. п. безделушки. Наняли прачку за 14 р<ублей>, кажется, на двоих нас с человеком. Сверх того я распорядился еще в Москве присылкою мне сюда жалованья, которого мне, может быть, не придется и употребить. Не знаю, что будет летом: не придется ли мне здесь шить себе летнюю шинель, ибо зимнюю переделывать на летнюю не стоит. Впрочем, я составлю смету: сколько нужно сукна и что будет стоить здесь сшить род суконного широкого плаща, наподобие того, который у Оболенского. Если здесь уже слишком дорого, так я напишу Женеву1, чтоб он мне выслал в Астрахань или камлотовую шинель, которая пригодится мне очень в дороге летом, или же простую суконную альмавиву2, подбитую шотландкой или каким-нибудь черным терно3. По крайней мере, в такую шинель или альмавиву можно закутаться, завернуться, не то, что в пальто. А зимняя моя шинель очень мне полезна и теперь, в сырую погоду, да пригодится и осенью и зимой, ибо зимой в дороге я надеваю шубу сверх шинели. Видите, я пишу вам с полною откровенностью и прошу вас верить моим словам так же, как я верю вашим. Милая Олинька уже третий раз приписывает ко мне: я ей очень благодарен за это, но боюсь, право, не утомляет ли она себя этим? Мне ужасно досадно, что я не мог достать шапки калмыцкой хорошей, чистой, а то бы я прислал ее непременно.
   Нынче приходила к князю целая депутация от татар с просьбою на татарском языке и с предъявлением грамоты, данной им от государя, которую один из них держал над головою. Как дорого ценят инородцы имя государя! Так например, калмыки, которые необыкновенно привязаны к грамоте, данной им Николаем Павловичем 4, даже не понимая ее содержания. Калмыки, впрочем, имеют самостоятельность, хотя в беспрестанных сношениях с русскими, по уголовным преступлениям судятся в уездных судах, нанимаются в работы у русских же и зимой кочуют близ деревень. Татары же еще больше привыкли и к русской жизни, и к русскому судопроизводству, так что они и по гражданским делам сами начинают тяжбы, дают векселя; здесь где-то в отдаленной части города есть татарский питейный дом. Я еще не спросил, что значит эта вывеска, немного странная для магометан; должно полагать, что это питейный дом для татар, принявших христианскую веру6. Надо признаться, что только в России иностранец может жить так спокойно под защитою законов. Кто из русских, торгующих с Персиею, заведет себе там дом и оседлость? Уж, конечно, никто, а между тем здесь множество персиян-торговцев, которые живут себе преспокойно, безобидно, имеют дома, снимают подряды. Еще удивляюсь я и тому, как русский человек мало дичится чуждого себе; и, как кажется, меньше дичится азиатца, нежели немца или француза. Крестьяне, приходящие в Астрахань из великорусских губерний, так скоро и коротко знакомятся с терпимостью, что даже охотно нанимаются у азиатцев, и так как Астрахань издревле была притон беглецов6, то и теперь побеги беспрестанные в Баку, Шемаху и даже персидские владения; по ведомостям присутственных мест видно, какая бездна дел о бродягах и беглецах. Летом удобно скрываться им в камышах, спускаться вниз по Волге в море, а там прошу их отыскивать. Кроме того, многие добровольно отдаются в плен хивинцам и трухменцам7, по предварительному соглашению, с тем чтобы, воротясь чрез несколько месяцев или год, отыскивать свободу из крепостного состояния; а азиатским языкам выучиваются они с необыкновенною легкостью. Но самый-то разгул их будет весною и летом, когда откроются рыбные промыслы. Удивительно разнородны элементы русской державы, и глубокое необходимо изучение настоящей России, чтоб уметь воспользоваться ими и согласовать их, и, надо признаться, что мы часто порицаем некоторые распоряжения правительства напрасно, по привычке или по теории. Боже мой, какая трудная, едва ли разрешимая задача обнять категорическим законодательством все мелкие случаи частной жизни, все отношения подданных, да каких еще разноплеменных! Здесь калмыки, там зыряне, самоеды, чукчи, юкагиры, якуты, лапландцы, там молдаване, евреи, поляки, и конца нет. Но я здесь останавливаюсь, во 1-х, потому, что некогда, ибо письмо такого частого почерка надо писать часа два, коли не больше; во 2-х, что поздно, а в 3-х, что предмет, о котором мне хочется говорить, требует некоторого обдума-ния и послужит содержанием или письма к вам, или к Косте, которого благодарю за неразборчивое письмо8, также как и Гришу, и Веру, и Олю, и всех и всех. Прощайте, обнимаю вас, милый отесинька и милая моя маменька, цалую ваши ручки, берегите свое здоровье. Обнимаю всех и всем кланяюсь. Прощайте, до субботы.
   Весь ваш Ив. Аксаков. Мне теперь очень немного времени, нет досуга, чтоб собирать мысли, копить впечатления, как прежде, поэтому, когда приходится вдруг писать, почти не из чего черпать. Посему надеюсь, что меня извиняют все, если письма мои теперь заключаются не в 2-х листах, а в одном. Итак, до субботы. Любопытно мне, есть результат свидания Гриши с Паниным9. --
   

12

Суббота. 19 февраля 1844. Астрахань1.

   Письмо это, вероятно, придет к 1-му марту, ко дню Вашего рождения, милая моя маменька. Поздравляю Вас и Вас, милый отесинька, и вас всех, милые братья и сестры. Желаю, чтоб ничто не смущало этот день и чтоб будущий год протек для вас яснее и покойнее прошлого. Еще 10 дней осталось до этого дня, 10 дней, в которые много совершится кругооборотов в вашей московской жизни и, вероятно, никаких в нашей однообразной астраханской, с тою только разницею, что, может быть, вместо уездного суда буду я ревизовать земский, или магистрат или сиротский суд, или дворянскую опеку! Вот вам исчисление занятий, ожидающих меня в улыбающейся перспективе. Впрочем, на будущей неделе должны подъехать Розанов (этого мне не нужно), а с ним вместе Бюлер и Блок. Конечно, и этих господ не сильно жаждет моя душа, но все-таки они мне товарищи по училищу2 и ближе мне и Оболенскому по нравственному воспитанию, а то уж больно надоели мне и Строев, и Павленко-Данченко, и Немченко и т. п. Но, несмотря на скуку и однообразие, быстро проходит время. Каково! уже третия неделя поста наступает, а там уж и середокрестная! Но часто здесь обманываюсь я, воображая, что уже весна, апрель месяц, а ничуть не бывало, мы еще в феврале. Впрочем, здесь нам, приезжим, обмануться нетрудно: погода ясная, теплая, льду давно нет, и Кутум и Волга давно свободны, последняя в ожидании прибытия верхового льда, который, говорят, тронется не ближе апреля. Если б было более досужного времени, более свободы и легче, и яснее на душе, то, конечно, и очаровательный вид из нашей комнаты, и прогулки к Волге и по Волге доставляли бы мне более удовольствия. Но бывают минуты отупения, когда человек не может вполне принимать впечатления изящного, но только судить о них умственно, по воспоминанию, и грустно и досадно ему бывает. Это случается, впрочем, и от того, что долго сидел он под гнетом сухой и мертвой работы, и не таковы люди окружают его, чтоб можно было при них свободно предаться своему ощущению.
   Вам, может быть, покажется странным, что письмо мое писано не в том тоне, в каком прежнее. Но письма мои выражают переливы состояния моего духа, которые случаются безо всякой на то причины, а так, вследствие беспрерывной внутренней переработки. Я не давлю в себе этих ощущений, но, скрывая их от посторонних, тем не менее беспрестанно живу своею беспокойною внутреннею жизнью. Я никогда не мог сказать себе: "Я гордо чувствую: я молод!", "Мила мне жизнь, мужчина я", но, напротив, часто повторяю с прискорбием собственные стихи мои:
   
   Мне не живется беззаботно,
   Мне ноша жизни не легка!3
   
   Именно не легка! Бывают со мной, и часто бывают, такие минуты, когда столько толпится в голове разных неясных мыслей, совершенно разнородных, вытесняющих друг друга: и служебных замечаний, и проектов государственных, и результатов созерцательного обращения на жизнь частную человека, на все движение человечества, и все это так смутно, так неясно, так бегло, так мало поддается сознанию и логике, что, несмотря на мучительную нередко тревогу головы, я всегда беден мыслями здравыми, глубокими, обсуженными и со всех сторон неприступными. Иногда займешься какой-нибудь работой делъной(\) и чувствуешь, что, несмотря на пристальное занятие, в голове что-то роется, и едва положишь перо, как вдруг так и обоймет меня целый рой неясных мыслей, глухих ощущений и часто нелепых образов. Потому-то, несмотря на мою положительность и, так сказать, оседлость, я почти всегда рассеян! С трудом могу я освободить свое мышление от обленливающих его, подобно мухам, темных представлений, устремить все свои умственные силы на один предмет; оттого-то неясно, мешковато мое соображение. Это не мешковатость ума пановского4, нет: у меня вечно такая быстрая смена внутренних ощущений, полуродившихся мыслей, недоконченных образов, что меня можно всегда застать врасплох. Спросите тогда, что я думаю? и, верно, я и сам не буду знать определительно, а часто вдруг остановлюсь на какой-нибудь глупости, которую я, без ясного сознания, жую, жую и опять жую... И число тревожащих меня гостей тем более велико, что душа моя сильно симпатизирует всем высоким интересам, всем историческим явлениям, всем страданиям, всем болезненным припадкам современного человечества. И вместе с этим в душе происходит брожение и личных, мелких интересов самолюбия и тщеславия, и, сверх того, все очию предо мной совершающееся, всякое почти незаметное движение других мною замечается, оставляет следы; чужое слово, чужая привычка, жизнь горькая массы и жизнь частная -- все не пропадает для меня даром, все обогащает сокровищницу душевную... Нет, не обогащает, а разве только бременит и сердце и голову! Ибо все, что так стучится, толпится в меня, все это ищет систематизирования, ищет уясниться, стать в ряды, логическою цепью под общие законы. Но, видно, не крепка довольно голова моя, еще слаба сила мысли, и я, утомленный внутренними, втайне свершающимися явлениями, бесплодною работой, развлеченный пестротою невидимою, не выношу на свет богатых плодов моей натуры, но являюсь с пустыми руками, смешной, жалкий, недовольный собой. Не с пустыми, скажете вы. Положим, но что ж это в сравнении с тем, что ежеминутно мелькает, проносится в глубине моего существа! О, если б я был поэт (восклицание довольно старое и пошлое), если б имел дар слова или такого рода вдохновение, которое бы легко выгружало мою душу, но мне трудно поймать мысль за хвост и укладывать ее в стихи или речь, ибо голова моя не ясна, не свободна и часто приходит в тупик. И все это совершается в преисподней моего духа, а внешность моя так же важна, тяжела и бесцветна, как и всегда. Если б я был легко живущий жизнью сангвиник, то это было бы совсем не то, но моя внутренняя жизнь, духовная деятельность (хотя и бесплодная) в совершенном противоречии с вялой физикой, тяжелым и неповоротливым языком! Прибавьте к тому еще, что у меня нет свободных движений души, нет искренних движений, происходящих от увлечения, веры или убеждения, нет определенных свойств, характера, вкуса... Одно только определенно: это неопределенность того, что снует и роется во мне, того, что или задавит меня, или же лопнет мыльным пузырем!
   С кем этого не бывает, кто не испытывал подобного, скажете вы. Согласен, но едва ли кто испытывал это в такой степени, как я испытываю, привыкнув от природы жить внутреннею созерцательною жизнью, совершенно отличною от внешней моей жизни и чуждою окружающих меня людей. В дороге опять другое дело. Там вы качаетесь в неясных ощущениях, будто впросонках, и образы тянутся ленивой вереницей. Но довольно об этом. И то уж совсем некстати разговорился об этом. По крайней мере вы признаетесь, что я довольно откровенен и откровеннее в разлуке; боюсь только, что вы примете все это в другом смысле, припишете этому другую причину, и тут пошло, пошло! И, верно, я болен, и, верно, недоволен и пр. Нет, сделайте милость, верьте мне и принимайте все в настоящем смысле. Обращаюсь опять к нашей астраханской жизни. Время наше проходит теперь так: встаем мы (т. е. я и Оболенский) в 7 часов; одеваемся, пьем чай и в половине девятого сходим вниз, заходим к князю и отправляемся в уездный^cуд. Там просиживаем почти до трех и в три часа бываем дома; кой-что закусываем у себя, обыкновенно сыр; в 4 часа обед, после которого сидим еще вместе внизу (кроме князя), потом или иные идут гулять часов до 7, или идут работать. Все эти дни мне приходилось работать в послеобеденное время, и потому я гулял мало. Потом опять сходим в канцелярию, участвуем в какой-нибудь общей работе, часу в 11-м приходим наверх и пьем чай часу до 12-го. Да, я было совсем позабыл. По сделанной мною смете оказывается, что здесь не только дорого, но почти невозможно шить себе шинели, поэтому я прошу Гришу съездить к Женеву и сказать ему, чтоб он в наискорейшем времени изволил мне сшить камлотовую шинель, конечно, не старомодную, но по тому фасону, какой он сам выберет. А мерка моя ему известна. По окончании же прислать мне это по почте. Чем скорее, тем лучше. Если будет удобно положить в ящик, так уж положите туда ящика три семирублевых сигар: я никак не могу приучиться к трубке и отдал свой табак Оболенскому. Только уж сделайте милость, не кладите туда ничего, милая маменька, особенно сладкого и съедобного и вообще такого, чего бы я не желал выставить напоказ любопытным, имеющим, вероятно, столпиться около полученной посылки. Я шучу, но, право, ничего лишнего не нужно, да, впрочем, Вы, милый отесинька, до этого и не допустите. Однако прощайте. Давно уже обещаю я вам написать больше и все не соберусь. Я почти все не в расположении, как нынче, пустяков писать не хочется, а серьезное плохо клеится. А между тем от полноты сердца и мыслей я когда-нибудь разряжусь большим письмом. Но не надо насиловать, а между тем прощайте, цалую ваши ручки. Что Ваш бок, милый отесинька, видно, не безделица был этот ушиб, дай бог, чтоб он не имел худших последствий. Обнимаю крепко Олиньку, надеюсь, что она ведет себя хорошо и кушает больше. Цалую милую Веру, обнимаю Костю, Гришу и всех сестер. Кланяюсь А<нне> С <евастьяновне>.

Ваш Ив. Аксаков.

   Я не знал, что Валуев 5 приехал.
   

13

Астрахань. 22 февраля 1844 г<ода>. Вторник.

   Вчера получил я письма ваши от 11-го февраля, милый отесинька и милая маменька, но письма эти меня не совершенно удовлетворили, и я жду с нетерпением пятницы, чтобы скорее получить известия о здоровье Олинь-ки. Теперь наше положение несколько переменилось, т. е. стол сделался шире, и я имею удовольствие наслаждаться беседою (начинающею мне казаться в тягость) любезных моих товарищей, Бюлера и Блока. Вообразите, что на их счастье они проехали через Енотаевск ночью, и приказание князя не было им вручено. Сюда они приехали 20-го, т. е. в воскресенье, часов в 5 пополудни. Я совсем было не узнал Бюлера. Вечер они пробыли у нас, рассказывая, как они там веселились в Тамбове на маслянице, но в оправдание свое имеют, впрочем, то, что Блок, натанцевавшись до упаду, как юноша, только что выпущенный, сделался болен; они прожили в Тамбове дней 12 и потом поехали трактом на Саратов, что гораздо дальше, -- для того, чтоб иметь в случае нужды доктора, ибо по этому тракту около семи городов. Князю они представлялись на другой день, часов в 9 поутру, в мундирах, при общем собрании канцелярии: так приказал сам князь, который сделал им блистательный выговор, серьезный и суровый. У этого человека особенная способность на это: за словом он в карман не полезет, а, между тем, не скажет ни одного грубого, дерзкого слова, так что Бюлер и Блок были вполне уничтожены. Он теперь сделался с ними ласковее, но все еще не совсем и держит петербургского льва 1 в почтительном страхе. Мне было очень смешно смотреть на них во время этой сцены, которая, впрочем, продолжалась недолго и после которой я, во избежание вопросов со стороны Бюлера и Блока, немедленно уехал в уездный суд. Бюлер едет с целию собирать всевозможные исторические, статистические, этнографические, географические и прочие "ические" сведения, и поэтому был чрезвычайно рад работе, которую дал ему князь: составить выписку из разных сведений о калмыках2. Он, вероятно, будет писать свое путешествие, которое также не обошлось без приключений, ибо они раза четыре меняли экипажи, а карету оставили на второй станции от Коломны. Что забавно, так это то, что незадолго до его приезда пришел на его имя пакет от графа Бенкендорфа3 с дипломом на звание члена комитета о тюрьмах. Это звание достается чрезвычайно легко, но Бюлер, изучивший, как говорит, эту часть, придает ему особенную важность и потому осматривал везде тюрьмы, по всем губернским городам. Теперь они много отнимают у меня времени и особенно тем, что приходят сидеть у нас в комнате после обеда и после вечерней работы. Бюлер, хоть и добрый малый (кто же не добрый малый, скажешь со вздохом или с сердцем), но довольно тяжел, ибо имеет много претензий. Блок добрый и прилежный мальчик, который будет нам полезнее Бюлера, но зато совершенный ребенок. Боже ты мой, как часто приходится лицемерить или, по крайней мере, показывать совершенно другой вид, чем на самом деле! Право, даже утомительно. Недостаточно Оболенского, который, впрочем, лучше их всех и по характеру, и потому, что без претензий, мало прочих чиновников, нет, подавай сюда еще людей коротких, ибо они мне товарищи, но, тем не менее, совершенно мне чуждых. Я всех бы трех отдал за одного Дмитрия Оболенского4! Здесь больше всех мне нравится Булычев, сенатский регистратор нашего департамента, человек молодой, хоть не получивший обширного образования, но умный, острый и веселый. Он, по крайней мере, заставляет меня часто смеяться. Не знаю, как поведут себя потом Бюлер и Блок, а покуда ничего. Надо прибавить, что князь не то, что петербургские сенаторы и не любит оскорблять людей опытных, особливо членов своей канцелярии, особенным вниманием к нам. Он ласков и добр со всеми, но племяннику его хуже, чем кому-либо другому, ибо князь часто нарочно выказывает, что племянника он ни от кого не отличает. Впрочем, принимает в большое уважение достоинства каждого по службе, и поэтому я отличен от всех прочих младших чиновников, как Строев -- правитель канцелярии -- от прочих.
   Ревизия моя уездного суда еще не кончена, но я надеюсь кончить ее в субботу. Работа эта, самая мелкая, подробная, довольно трудна и тяжела и особенно скучна, тем более что я работаю почти один. Мы теперь точно ищейки или хорошие лягавые собаки: чутьем слышим упущения и беспорядки; удивляюсь только, как не грезим ими. Душа ликует, коли поиски увенчиваются открытием более важным, нежели обыкновенная медленность, неаккуратность, несоблюдение всех формальностей! Надо признаться, что в этом последнем отношении мы в чрезвычайно фальшивом положении и частехонько должны действовать против внутреннего убеждения. Скоро, думаю я, загремит князь Гагарин рапортами сенату и отношениями министрам. И так их уж довольно отправлено и довольно важных. Зато уж из Петербурга наделяют с каждою почтой новыми работами, которые, составляя вещь совершенно побочную, занимают однако ж большую часть времени, и если все будет продолжаться это, как до сих пор, то я не скоро предвижу окончание ревизии. После уездного суда буду я с Павленко ревизовать палату, в которой соединены уголовная и гражданская: Павленко последнюю, а я первую. Эдак пойдет скорее. На этой неделе наша канцелярия должна будет соединиться вполне, ибо Розанов с братиею приедут из Енотаевска.
   На днях князь призывает меня к себе и предлагает свою библиотеку, прося брать книги во всякое время, при нем и без него. Серьезных книг в этой библиотеке мало, и я взял один том "Esquises de la philosophie", par Lamennais {"Набросок философии" Ламенне6.}. Хочу знать, как француз философствует; да взял также какой-то исторический роман, чтоб отводить душу по временам. Я так люблю чтение, даже всякой дрянной повести, что невольно переношусь в мир описываемый или в положение героев, что живу с ними и умею на это время отвлекаться ото всего окружающего. Но и читать можно только урывками, ибо, повторяю, время проходит или в занятиях или в чем другом, чего нельзя избегнуть. Например, приходят в нашу комнату, сидят в ней и мешают и читать, и писать. Это письмо мое также пишется урывками, ибо я, желая непременно кончить уездный суд на нынешней неделе, много теперь занимаюсь.
   

Середа 23 февраля.

   Сейчас воротился из уездного суда и спешу закончить свое письмо, ибо почта скоро отправляется, а мы и без того пользуемся правом опаздывать посылкою писем на почту. Вы пишете, милый отесинька и милая маменька, что я должен купить себе тарантас теперь, но теперь едва ли можно найти, а лучше подождать весны, когда много наедут со всех сторон; да, впрочем, я теперь начинаю отчаиваться -- будет ли ревизия кончена летом? Как бы не пришлось возвращаться зимним путем. Нынче был крошечный дождик, и на улицах сделалась такая слякоть и грязь, что ходить нет возможности. Сыро, прохладно, мокро. Словом, скучная погода. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю всех братьев и сестер и Соничку Самбурскую6. Что ее Раллэ? Что Дуэр?7 Прощайте, право, некогда. До субботы. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   

14

Воскресенье. 1844 февр<аля> 27. Астрахань.

   Сейчас только воротился из уездного суда и спешу написать вам несколько строк, милый отесинька и милая маменька. Вот как: даже по воскресеньям не прекращаются занятия! Признаюсь: много дела, особенно если ревизуешь один. Впрочем, я спешу окончить ревизию уездного суда потому, чтоб приступить к ревизии палаты; сверх того по уездному суду надо заняться промовлением рапорта и отчета. В конце будущей недели еду я в карантин1, т. е. князь, Строев и я, на пароходе; прочие же, если поедут, так в качестве волонтеров. Карантин находится в 90 верстах отсюда, на Бирючей Косе, и путешествие наше не продолжится более четырех дней. Теперь я совершенно один живу в комнате: Оболенский уехал осматривать, во всех ли помещичьих имениях есть сельские магазины?2 Путешествие довольно опасное, ибо все время надо ехать по Волге в лодке, верст за 70 и больше отсюда, а погода не очень благоприятна. Вот уже и середокрестная неделя! Пост пролетит так скоро, что и у преждеосвященной обедни побывать не успеешь, разве на страстной3.
   Письма ваши от 15 февраля получил я 25-го, в прошедшую пятницу. Теперь, стало, я буду ожидать письма ваши по пятницам. Хотя я не буду уже иметь сведения об Олинькином здоровье раза два в неделю, но, по крайней мере, письма, которые буду получать теперь один раз, будут, вероятно, подробны и толсты. Впрочем, Вы, милый отесинька, постоянно писали ко мне подробно и довольно много. Я сам хочу учредить следующий порядок: буду писать вам большие и подробные письма по субботам, а по вторникам только краткие уведомления о себе. Ибо времени и матерьялов на два большие письма в неделю не достает никак. -- Итак, вам понравилась "Жизнь за царя"4, и Костино мнение торжествует, но надо сказать, что, кажется, московская публика разделяет в отношении к ней мнение петербургской: я не говорю о мнении двух-трех наших знакомых; но официальность, которую дают этой опере, делает как-то пошлым и мысль о такой опере. Это очень жаль и мешает понимать эту прекрасную, вполне русскую оперу. --
   Из Тамбова пишут, что Бюлер и Блок оставили неизгладимые в сердцах по себе воспоминания и вскружили всем головы; но Астрахань едва ли это скажет! Если бы вы знали, в каком здесь все страхе! а, кажется, не от чего бы было, но причиною этому именно та позиция, в которую мы себя поставили: отсутствие всякой фамильярности и знакомства с жителями5, разве только по делам службы, и строгое, примерное поведение всех чиновников. Сверх того, тайны концелярии не проникают к любопытным и навострившим уши жителям, и все это дает нам вид грозной и молчаливой инквизиции.
   Благодарю милую Олиньку за приписку, которая, впрочем, не свидетельствует о твердости руки, и я боюсь, что она делает излишние усилия. Обнимаю и цалую ее особенно. -- Вероятно, письмо это не застанет Николая Тимофеевича6, но, если застанет, так поклонитесь ему от меня, обоймите и порасскажите о жалкой, мертвой астраханской природе. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, цалую ваши ручки, будьте здоровы и берегите себя. Обнимаю Веру, Надю, Любу, Соничек7, Марихен (которой постараюсь собрать камушков на Бирючей Косе) и братьев. Прощайте,

ваш Ив. Аксаков.

   А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.
   

15

Астрахань. 1844 г<ода>. 4 марта. Суббота.

   Вы, верно, удивились, не получив от меня письма от прошедшего вторника, милый отесинька и милая маменька, вообразили, вероятно, что я нездоров, что некому за мною, глупым, и посмотреть, и пр. и пр. А причина этому очень проста, я на этой неделе был почти завален работой, ибо в одно и то же время пишу отчет по уездному суду, ревизую совершенно один дворянскую опеку и имею дело, по поручению князя, с рыбной экспедицией (состоящей при губернском правлении), по случаю весенних эмбенских промыслов!1 Так что собственно ревизию присутственных мест Астрахани произвожу пока я один, а прочие работают дома, по отдельным поручениям. Вы знаете, что я, хоть и браню службу, но довольно горячо исполняю свои обязанности2, особенно же где на мне лежит большая ответственность и особенно здесь, когда я попадаю на некоторые следы... А нынче мы отправляемся почти все в карантин на пароходе (верст 90 отсюда) и хотим объехать все 67 устьев Волги, но едва ли это удастся. Во всяком случае, мы проедем дня четыре, следовательно, во вторник опять не буду писать. Нынче в 9 часов вечера отправляемся мы на пароходе, там проночуем и двинемся завтра чем свет. Ветер, кажется, будет нам благоприятный, и потому путешествию этому я очень рад. Жаль только, что скверная и сырая погода, дождик и туманы, хотя тепло: 10 град<усов> тепла. -- Сейчас встали из-за стола; нынче день рожденья князя и пили за его здоровье. Ему 55 лет. Он был очень весел и любезен, что, впрочем, бывает с ним всегда после благоприятной почты, которая привезла мне нынче насквозь промоченную посылку, или "От<ечественные> зап<иски>" без письма. Последние же письма ваши не имеют ничего особенно приятного, но так как вы намерены писать только раз в неделю, то я и не имел права ожидать от вас писем. Кажется, в последнем письме вы прописываете записку Сенявиной3, которая даже не заставила меня улыбнуться, а еще более утвердила меня в моем мнении, выраженном в посланных стихах4. А что ж это Константин не отвечает мне? Все некогда, все вечера да балы? Да когда ж это кончится? Мне очень прискорбно, что Костя расходится с надежнейшим из молодых людей5, что говорю я серьезно, т. е. последние слова.
   Здесь наступила довольно важная эпоха для Астрахани. Именно весенний лов рыбы на эмбенских водах, куда князю очень хочется поехать из карантина, да вряд ли это возможно, тем более что это верст 500 и даже 1000, именно третий участок, около берегов трухменских. Вообще эта статья так интересна, что я, изучив хорошенько все термины, пришлю вам подробное и точное описание эмбенских промыслов, ибо имею теперь дело с экспедицией, откуда легко могу почерпать нужные сведения. Вы не поверите, до какой степени подробностей и мелочей входим мы по ревизии, какой я аккуратный стал человек, даже немножко педант.
   Фон Бригена еще не видал, я имею законные причины и извинения: службу, и действительно, я много занят и имею занятия разнообразные и важные и лестные для меня поручения князя. Поэтому умоляю вас не беспокоиться, если будет иногда случаться, что вы не получите от меня писем. Вот и теперь скоро шесть часов вечера, надо готовиться к отъезду, а главное читать 13 том "Уст <ава> карант <инного>", с которым я уже познакомился и прежде, но не худо повторить. Но прощайте, видите, у меня было благое намерение написать целый лист, но нет времени, нет досуга собрать, повести мысли стройной, логическою вереницею. Прощайте же, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю крепко милую Олю, надеюсь, что она скоро порадует меня хорошими известиями; милую Веру, единственную мою утешительницу, вместе с отесинькой, по части письменной, также цалую и обнимаю, равно как и всех братьев и сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Прощайте, обещаю вам по возвращении длинное письмо!

Ваш Ив. Аксаков.

   Любезный друг Гриша, коли увидишь Порецкого6, спроси его -- про кого говорил он мне в Москве. Пусть он тебе скажет имена, я похлопочу охотно; мы здесь принимаем просьбы с отверстыми объятьями. --
   

16

Астрахань 12 марта 1844 г<ода>. Воскрес<енье>.

   Последняя почта не привезла вам письма от меня, милый отесинька и милая маменька, и это не могло беспокоить вас, потому что вы знали уже о предполагаемом путешествии. Мы воротились в середу, и как приятно мне было найти дома толстое письмо! Но о письме после; прежде всего удовлетворю я ваше желание знать о нашем путешествии.
   Часу в 10-м вечера в субботу отправились мы в коляске и дрожках на пристань, которая довольно далека от нашей квартиры. Ехали мы, разумеется, торжественно и с большим почетом: впереди скакали верховые с факелами, сзади полицмейстер; потом пересели на большой катер и через полчаса времени были на пароходе. Я был в первый раз на палубе, но это, признаюсь, не произвело на меня особенного впечатления, вероятно, потому, что пароход был самого малого размера. Ночь была прехолодная, и я покурил несколько времени на палубе, все ища впечатления, ибо мысль -- курить ночью на палубе -- казалась мне дома поэтическою, и мне было даже досадно, что я не ощутил никакого особенного удовольствия. -- Сырость, холод, туман, черная ночь, сильный ветер, раздувавший мою сигарку, заставили меня сойти в каюту. Надо вам сказать, что в капитанской каюте, чистой и опрятной, поместился сам князь, у которого, сверх того, была маленькая клетушка с койкой. Подле этой каюты находилась еще каюта величиною не более четверти, если не меньше, отесинькиного кабинета. Там поместились мы все шестеро, кто на полу, кто на стуле, кто на прилавке, все в шубах и с покрытыми головами и почти все курящие. Мгновенно эта маленькая комната, где и выпрямиться трудно, наполнилась таким дымом, что один из наших спутников, некурящий, ушел спать на палубу. Благодаря погребцу, приводящему всюду, всегда и всех в восхищение, зажгли мы стеариновые свечи и устроили себе самовар. Хоть в комнатке нашей было довольно душно и парно, но всякий, зная, что на дворе холодно, что он не на суше, считал обязанностью согреться чаем. (Здесь в скобках скажу я о чае. Даром, что мы расточительно поступаем с ним и не пьем жидкого чаю, но его до сих пор не вышло и трех фунтов. Этак, пожалуй, станет остальных пяти фунтов до конца ревизии?) Как ни тесно было нам, но всякое дурное положение, разделяемое в компании молодых людей, только рождает смех и шутки. Наконец все улеглись. Часов в пять утра судорожное потрясение парохода разбудило меня, и я вскарабкался вверх по лестнице на палубу, чтоб умыться свежим утренним воздухом. Причиною потрясения парохода "Астрабада" было поднятие якоря. Иначе сказать: мы снялись с якоря и тронулись. Качки и чувствовать было, нельзя. Это не в море, да и пароход наш плелся по шести верст в час. Так как князь объявил, что он не только сносит, но даже любит табак на воздухе, то мы в этом отношении нисколько не стеснялись, и я жег астраханские сигары беспощадно. Я говорю "астраханские" потому, что я, пользуясь курением как единственным почти наслаждением и развлечением среди скучных занятий, уже истребил все московские сигарки, исключая "Sylva", разумеется, и покупаю сигары жуковской фабрики1 в здешнем сарептском магазине. Пароход наш был с парусами. Полюбовался я на искусство морских маневров, на огромные паруса, надуваемые ветром, на это искусство, с каким человек употребляет в свою пользу своевольные движения ветра, что особенно видно при косых парусах, когда ветер дует сбоку и, сам того не подозревая, заставляет идти судно вперед. Хотя Волга довольно широка в этом месте, местами верст с 12, но берега все-таки видны. Но как жалка, как ничтожна кажется она здесь, где глубина ее, особливо в притоках к морю, не превышает сажени. Поэтому ночью почти нельзя ходить не слишком мелководному судну, ибо надо плыть очень осторожно, лавировать мели и идти проходимым путем. До какой степени обмелела Волга в течение последних 10 лет -- просто удивительно, и это обмеление продолжается и теперь, так что образуются новые острова и новые притоки. Изо всех 67 устьев Волги расшивы (большие суда морской конструкции) могут проходить в море, и то с трудом, только одним каналом, на Бирючью Косу; но при малейшем выгонном ветре садятся на мель, на россыпи. Теперь надо объяснить вам, что такое выгонный ветер. Это московский или верховый ветер, хотя и попутный едущим вниз по Волге, но, вместе с тем, при большей свежести (опять технический термин) опасный потому, что выгоняет воду в море до такой степени, что места, покрытые на сажень водою, часто совершенно обнажаются. Самая большая степень воды в Волге бывает тогда, когда дует моряна и морскими волнами солонит в Волге воду. -- Погода была доводьно холодная и скоро пробудила в нас аппетит, который мы и поспешили удовлетворить сыром, почти единственным нашим завтраком уже два месяца. Плоские берега, покрытые камышом, медленное, едва заметное движение парохода, погода не пасмурна, не серая, но и не красная (род погоды, которого я не люблю), наводят невольно скуку, и наше путешествие начинало мне надоедать; но часов в пять, после обеда, который был приготовлен по всей форме, пароход отказался идти дальше, ибо становилось слишком мелко, и мы должны были пересесть снова в катер, чтоб проехать 10 верст, остававшиеся нам до карантина. Эти 10 верст по милости сильного ветра ехали мы четыре с лишком часа, ибо, чтоб попасть на Бирючую Косу, должны были избегать россыпи. Наконец часу в 10-м вечера саженях в 100 остановились мы от карантинной пристани: так было мелко, что и катер не мог идти дальше. К нам подъехал маленький ботик с фонарями и капитаном порта в полном мундире. Мы перешли на ботик, который шел посредством упирания в дно шестами. Грустно и жалко было мне смотреть на достославную Волгу, которая не умеет поддержать себя на исходе! Но это еще ничего. Саженях в 15 стал и бот. "Лошадь", -- раздался повелительный крик капитана. "Лошадь", -- повторилось на берегу, и минут через 10 экипаж странной формы, похожий на большие охотничьи дрожки и запряженный в одну лошадь, без церемонии въехал в воду и подъехал к боту. Мы переправились в три транспорта и поспешили в отведенную нам квартиру, разделись, уснули спокойно и рано поднялись на другой день, ибо князь собирался смотреть карантинные заведения, роту, стражу и т. п. Карантин, имеющий вместе с правлением до сорока человек чиновников, обитающих на Косе со всем хозяйским заведением, и с 200 человек роты, был не очень интересен в это время, ибо навигация только что открылась, и судов из персидских вод Каспийского моря и вообще из мест сомнительных в приходе не было, следовательно, и выдерживающих карантин -- никого. Но мы, впрочем, приехали по другой секретйой причине. Обозрев гвардионов (так называются карантинные стражи), всю военную команду, выслушав рапорты офицеров и ординарцев князю, дошли мы до карантинного правления, где князь и оставил меня с Павленкой для ревизии дел. Поработавши, воротился я часу в 3-м домой, после обеда отправился опять в правление и воротился часу в 11-м. Чиновники здесь все люди семейные, не дикари, служат, конечно, на этой Косе, куда и попасть так трудно, из тех огромных выгод, которые представляет карантинная служба, но уж, конечно, ни за какие миллионы на свете не согласился бы я жить здесь. Безо всяких средств и удобств жизни, без возможности отделиться от ограниченного кружка общества, члены которого надоели друг другу донельзя, в приятном препровождении времени в окурке товаров хлором и т. п. (впрочем, это еще летом, а зимой и этого нет), -- жить так и не сойти с ума -- значит убить в себе всякое стремление, всякую потребность и сделаться жалким существом, подвластным привычке, которая в состоянии опошлить человека и примирить его со всяким положением. -- Здания карантина довольно красивы издалека, порт и флаг далеко видны с моря. Здесь уже начинается взморье, но еще все довольно мелко. Эти россыпи и мели встречаются и на самом Каспийском море, которое странным образом устроено. Северная или северо-восточная часть его, до Тюк-Караганского залива, почти по прямой линии от Астрахани, не слишком глубока, но южная часть идет каким-то постепенным обрывом, так что в водах, омывающих Каспийскую область и берега Персии, глубина бывает 100 сажен и даже неизмеримою. Это, впрочем, говорят, следствие вулканических свойств почвы, что доказывается присутствием нефти в земле. Здесь, в Астрахани, есть колодцы и на площади, где вместо воды горит нефть. Этим-то подземным нефтяным огням поклоняются индийцы около Баку2... -- Но я продолжаю. На другой день рано поутру отправились мы снова в правление, куда вскоре пришел и князь свидетельствовать денежную сумму. Разумеется, он заставил считать при себе членов, и тут-то надо было посмотреть, как они все, не охотники, видно, до математики, считали, считали, поверяли, и все как-то не выходило. Пот лил с их лиц градом, особенно же у одного толстейшего медика. Это свидетельство суммы должно у членов происходить по закону каждое первое число, но непривычка считать обнаружилась тут с первого взгляду. Вероятно, это делается, как и всюду, так, по-домашнему. Что и где не делается по-домашнему? Наконец часа в 4 с лишком сосчитали они сумму, не превышавшую 70 т<ысяч> асс<игнациями>, и мы немедленно воротились домой, собрались в несколько минут и, сопровождаемые целым конвоем чиновников, пришли к пристани, где должны были совершить тот же самый маневр, т. е. сначала на дрожки, потом на бот, потом уже на катер. Впрочем, ветер был нам попутен, и мы, не на веслах уже, а на парусах, доехали до своего "Астрабада" в часа полтора. До ночи плыли мы очень спокойно, на ночь бросили якорь и стали. Что хорошо было видеть в эту ночь, так это зарево пылающего вдали камыша. Ночь эту провели мы удобнее, ибо разделились; князь, не знавший прежде о тесном нашем помещении, заставил перейти некоторых в свою каюту. На другой день поутру рано двинулись мы в путь снова и часу во 2-м в середу прибыли благополучно в Астрахань, где, воротившись домой, насытясь морским путешествием и жаждя удобств суши, нашел я большое и толстое письмо от вас, даже письмо от Константина и благодарю всех писавших, которым всем буду отвечать особо. К Косте собираюсь писать письмо серьезное и не нахожу времени. Очень мне жалко, что Константин не совсем ладит с Самариным.
   Я прекращаю здесь свое письмо. Передо мной лежит листочек, на котором записаны мною вкратце оглавления предметов, о которых мне еще надо будет рассказать вам, так напр<имер>, эмбенские промыслы и т. п. Но пусть они послужат содержанием следующих писем. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, цалую ваши ручки, будьте здоровы и совершенно покойны на мой счет. Это письмо придет в страстную. Как быстро промчался пост! Обнимаю милую мою Олю, которой привезу если не чучелу лебедя розового3, так пух его и перья непременно; милую Веру, Надю, Sophie4, Любиньку и прочих, которых всех благодарю за письма, но камушков собрать едва ли могу. Обнимаю Гришу и Костю,

ваш Ив. Аксаков.

   А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.
   Получил я "Москвитянина" 5, за который очень благодарен, но неужели вы нарочно подписались для меня: он неразрезанный?
   

17

Астрахань. 1844 г<ода> марта 14. Вторник.

   Сегодня я опять был обрадован получением писем ваших, милый отесинька и милая маменька, но буду отвечать на них подробнее в субботу. Я теперь распределил так, что в субботу, накануне дня, более свободного от занятий, буду писать письма подробные, пространные, удовлетворительные и для меня самого, а по вторникам буду писать собственно для того, чтоб сообщить вам о себе весточку, ибо по вторникам, среди безостановочного течения занятий, трудно найти время, кроме ночи, когда усталые глаза, предчувствуя раннее раскрытие поутру, требуют сна и отдыха. Теперь, впрочем, я сижу дома, занимаясь составлением отчета по своей ревизии, который я приготовляю совсем по другой форме, нежели Павленко и Розанов, -- форме, которую я считаю удобнейшею и более соответствующею планам князя. На страстной кончу я дворянскую опеку; со святой (т. е. с половины или даже и после) начну земский суд, потом перейду в палату, может быть, суд Зарго 1 (средняя инстанция, вроде палаты, для дел калмыцких) и т. п. Надо приняться живее, деятельнее, упорнее за работу, а то мы останемся здесь слишком долго, и нам еще много предстоит работы. Досадно мне бывает, что, хоть и теперь слывя за усердного чиновника, вовсе не чувствую в себе этого состояния жажды деятельности, неутомимости, и хоть и работаю много, но все не то. -- Сверх того, морская экспедиция, снаряжаемая нами, в которую отправится мой Оболенский вместе с одним из здешних чиновников, преданных нам, проедет, крейсируя на море, в эмбенеких и дербентских водах и около трухменского берега, проездит месяца два с половиной, по крайней мере, а выедет не ранее 10-го апреля. Ехать в кусовой лодке или в расшиве2 на столько времени не совсем приятно, и мне жалко бедного Оболенского, но что делать! Меня отдалить нельзя, ибо в это время я успел бы обревизовать несколько присутственных мест, которых нельзя поручить ни Бюлеру, ни Блоку... Теперь уже поздно, и страшный, холодный ветер завывает и свистит с необыкновенною силой. Март месяц здесь самый обильный ветром, который теперь продолжается уже несколько дней. На море теперь не очень весело, когда теперь и сквозь стены в комнату продувает. Покуда я еще все выхожу в шубе или в теплой шинели и вовсе не считаю этого лишним, хотя, впрочем, мы заказали сундук для хранения в нем летом наших мехов. -- Итак, у вас был Яша К <арташевский>3, вероятно, все такой же и мало приобревший прожитыми годами, т. е. с того времени, как я его видел в последний раз в Гаврилкове. Все они лечатся, лечатся, а толку мало, а Митиной болезни, грешный человек, я начинаю не верить... Ну да бог с ними. -- Ежели переписка не очень затруднит, то, конечно, я бы очень рад был прочесть Гоголевы письма 4 и Ваш будущий ответ, милый отесинька. Признаюсь -- эта рассылка "Imitation de Jésus Christ" {"Подражания Иисусу Христу" (фр.).} с такими билетиками5 мне решительно не нравится, но меня это не удивляет: тон прежних его писем, как они ни были прекрасны, мне что-то был не совсем по душе. Есть что-то учительское, проповедниковское. Впрочем, я рад буду, если он, объяснив нам, открыв настоящий свет вещи, заставит сознать и наше заблуждение, но до тех пор, как хотите, а это странно. О впечатлении этих движений Гоголя пишете Вы мне только, милая моя маменька, но что думают об этом другие, не знаю. Константин, может быть, и желает защитить его, но в душе сам, верно, недоволен этим. Ох, не охотник я до этих штук! Как бы не потерпело искусство от излишества религиозного направления6.
   Нынче приходил ко мне персиянин с жалобою на уездный суд, и обстоятельства его дела касаются его жены, побега тещи, неверности и пр. Каково! Под сению русских законов персиянин-магометанин идет свободно рассказывать русскому о своих домашних делах, о жене, а не разделываются с ней азиатским манером. Удивительно доверие, внушаемое русским правительством; как легко, удобно, свободно помещаются между русскими азиатцы, вовсе не дичась и свыкаясь с требованиями правительства. Особенно персияне, народ способный, умный и хитрый. Многие из персидских купцов, не русские подданные -- астраханские купцы 1 гильдии, знают даже и грамоту русскую. Но прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, цалую ваши ручки, будьте здоровы и бодры, как я. Крепко обнимаю милую Олю, для которой Оболенский обязан будет привезти из Астрабада7 чисто персидские произведения, милую Веру, которой я непременно буду писать особо, Гришу и Костю и всех моих милых сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое искреннее почтение. Что же сын ее, останется что ли в Москве? 8 Если письмо это придет до отправки шинели, то нельзя ли вам положить в посылку: 1) Костины стихи 9 и 2) Конверты? Скоро ли вы избавитесь от катара?
   

18

Астрахань. 1844 г<ода>. Марта 19. Вербное воскресенье1.

   Письмо это, вероятно, придет на другой день праздника2, милый мой отесинька и милая маменька, а потому я заранее поздравляю вас с этим светлым и торжественным праздником, непосредственно действующим на душу всякого. Конечно, я не могу теперь поздравлять вас, ибо святая3 еще не начиналась, но так как порядок вещей все тот же и святая непременно уже будет через неделю, так я имею полное право. Итак, Христос воскресе! милая маменька и милый отесинька. Затем поздравляю вас и с семейным праздником: со днем рожденья Константина. 27 лет! Если успею, то буду писать ему особо. Но, во всяком случае, желаю ему, как и Гоголь, более житейской мудрости4, более умеренности и важного достоинства поры мужества. Оно, конечно, смешно мне говорить это, но ведь он сам с этим согласен. Ах, Константин, Константин! 27 лет и не готова диссертация5 и не вышло на свет зрелых и очищенных плодов, которых всякий ожидать был вправе. Но обращусь к себе, к своему житью, или прозябанью, в Астрахани.
   Пост пролетел для меня незаметно, безо всякой торжественности, не пробудив в душе никакого особенного чувства. В этом азиатском городе церковь лишена той важности, того благочестия, как у нас в Москве. Да чуть ли здесь не больше мечетей, чем церквей. Первых, как я слышал, около 40. На страстной намерен, впрочем, я, начиная с середы, сообщаться с Москвою и Россиею посредством присутствования в православном храме; но на страстной же и на святой много у меня в перспективе дела, тем более что посещение присутственных мест прекратится на это время. Надо будет расхлебывать то, что теперь заваривается. И отчет по уездному суду, и ревизия земского, и рассмотрение дел дворянской опеки, и беспрерывные сношения с рыбной экспедицией по некоторым обстоятельствам! Так что я и не предвижу, как я с ними распутаюсь. А там, в отдалении, красуются целым рядом и манят к себе и уголовная палата, и суд Зарго, и губернское правление и пр. и пр. Не правда ли, забавны и милы эти занятия. Я бы очень рад был бы, если б меня избавили от них, но именно некоторые мои служебные достоинства заставляют князя возлагать на меня эту скучную обязанность: рыться в пыльных делах, навострить так глаз и память, чтоб ничто противозаконное не могло ускользнуть. -- В прежние времена молодой человек спешил наслаждаться жизнию и природою -- не условною; целый мир принадлежал ему. Потом, даже в пределах жизни условной общественной, он кружился весело и пользовался расточительно молодыми силами, хотя получившими уже другое направление. А теперь! Благоразумный 20-летний юноша в светлую, ясную погоду, когда природа, кажется, разверзает роскошные объятия, зовет к сочувствию и высоким наслаждениям, сей молодой, но охладивший себя умник отправляется в уездный суд рыться в пыльных бумагах, читать следствия о краденой корове, о гражданском иске, не превышающем 10-ти рублей, о контрактах и обязательствах! Но часто идет он, следуя стезею, указанной ему судьбою и временем, как бы отуманенный, ибо часто один крик петуха, повторяемый монотонно, раздаваясь в ушах его, мгновенно переносит его в мирную деревню, где душа в сладком покое дремлет и забывается и доступны слуху лишь шепот листьев, движение ветра и все навевает какую-то высокую, торжественную негу! Люблю я летнюю природу и приближение лета, которое чувствуется весною, когда, не укутываясь в безобразную шубу, выходишь дышать свежим и легким воздухом! Нет, что ни говори Костя, а уж это чистое отвлечение, т. е. зима всегда стеснительна для меня, и я люблю ее только за то, что живее мне становятся наслаждения лета. А здесь уже наступила почти весна, и хотя мертва природа, но небо ярче, голубее и воздух прозрачнее. И в такие-то торжественные, солнечные дни попираются вашим покорным слугой пыльные астраханские площади, чтобы дойти до дома с высокою каланчею, где помещаются суды и полиция. Неужели мне надо отложить до 1845 года наслаждение летнею природой. Уж, конечно, в нынешнем году проведу я лето в Астрахани. Упорна работа и не обделывается легко. -- В то время, как вы будете ждать торжественного звона колоколов или у себя дома, или на площади Кремлевской, я, вероятно, в полной форме и с белым галстухом (есть, есть, милая маменька, и прекрасный, да и Вы же покупали), в числе свиты, окружающей князя, буду находиться в соборе. Неискренни будут христосования с губернатором, если только будут! -- Посмотрю, как астраханские жители празднуют эту неделю. Так как нынешний год пасха рано начинается, так и подновинские гулянья будут, вероятно, грязны. Да, я и забыл, что это "на нашей улице праздник", и Большая Никитская наполнится экипажами 6. -- На этой неделе получил я второй номер "От<ечественных> записок". Там есть одна статья неразрезанная: о сире Роберте Пиле 7. Удивляюсь, как Гриша, поклонник сего министра, не прочел ее. С большим интересом прочел я вторую статью о Людовике XV-m8, в которой, впрочем, автор не является проникнутым духом немецкой строгой критики, а с участием и удовольствием передает быт того времени. Если Вы ее читали, милый отесинька, так заметили, вероятно, частое упоминание, даже смешное, об аи!9 Рассуждение Белинского об искусстве и жизни 10 я не заблагорассудил прочитать. Что касается до "Москвитянина", то я его еще не просмотрел хорошенько и не читал лекций Шевырева, а прочел, при способности своей интересоваться безделицами, с большим интересом и с удовольствием, ибо это служило мне вместо отдыха, повесть "Живую и мертвую воду" 11. Бросая скучные бумаги, отпускаю повода я напряженным мыслям и способностям, закуриваю сигару, скидаю мундир, растягиваюсь на диване и полчаса, много час, читаю или "Отеч<ественные> записки" или "Москвитянина". И, конечно, тут я читаю что-нибудь "легкое". Ах, как дрянны стихи Дмитриева к Павловой! 12 Какой он охотник до тире -- пора бы ему угомониться бренчать, как сам он выражается, на лире. -- Вы мне мало пишете про Гришу и его службу. Неужели пребывание министра не имело никакого на нее влияния13. -- Наша ревизия должна быть непременно блистательна, не знаю -- вполне ли оценят ее. Кроме ревизии присутственных мест, более подробной, нежели во всех прочих ревизиях, столько государственных проектов и полезных предначертаний, в состав которых входят и калмыки, итуркменцы, и каспийское рыболовство, и противоположные берега, и пр. и пр., чего заранее разглашать не должно. И все это не поверхностные указания, но почти целые труды, добросовестно обделанные. И при всем этом -- затворническое, монашеское житие! Не кружиться, не вертеться в провинции столичными истуканами приехали мы, как г<оспо>да тамбовские ревизоры14 и другие. Но за это и боятся и не любят нас, хотя князь поступает кротче, нежели кто-либо. Москва, конечно, равнодушна к нашей ревизии, но я бы желал знать, что говорят про нее. Верно, бранят, потому что у Гагарина много недоброжелателей15. Я благодарен ревизии не только за узнание службы, но за опытность, ибо, переворачивая народ со всех сторон, во всех его нуждах, узнаю его настоящие потребности лучше. И всем порицающим современное можно смело сказать, что они не могут быть организаторами будущего общества, ибо не коснулись знанием всей этой хитросплетенности народных нужд и потребностей, размножившихся до бесконечности, и механизм государственного управления вообще, не только теперешний, для них не может быть понятен, ибо они не видят его обнажаемым так, как мы. Я сам не защитник современного, но чувствую, как ошибаются эти господа относительно знания настоящего положения и развития народа. Не может быть упрощено и сокращено то, что развитие довело до многосторонности -- и закон Алексея Михайловича теперь "ни к черту не годится"16, как говорит у Диккенса франт, расставив фалды своего поношенного фрака. Константину следовало бы попутешествовать по России настоящим образом, а не проездом17.
   Я хотел вам писать об эмбенских водах, о каспийском рыболовстве и о прочем, но еще не вполне привел в систему свои сведения. -- Я сам дожидаюсь нетерпением светлого праздника, где все-таки мне будет досужнее писать к вам. Хотел я писать к сестрам и поздравить их с праздником, но для меня праздник еще не настал, и потому на душе еще не довольно празднично. К тому же на праздниках я буду в состоянии уделять час или полтора в день на письмо, а, как хотите, написать в один прием хоть и бессвязное письмо, как это, но все-таки довольно большое, занимает много времени. Итак, прощайте. Завтра понедельник, и я жду писем от вас; прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, крепко обнимаю вас и цалую ваши ручки. Христос воскресе, милая Оля, милая Вера и прочая и прочая! Я поздравляю и обнимаю вас как с светлым праздником, так и с днем рожденья Кости, которого поздравляю и крепко, крепко, от души обнимаю. Все собираюсь писать ему и не успеваю, так что я виноват перед ним. Досадно, что нельзя прислать конца его прекрасных стихов18. Да нельзя ли как-нибудь. Гришу крепко обнимаю. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение и поздравление.

Ваш Ив. Аксаков.

   

19

Астрахань. 1844 г<ода>. Марта 27. Понедельник.

   Давно не писал я к вам на досуге, милый отесинька и милая маменька, последнюю почту пропустил в хлопотах, а прежние письма мои также были неудовлетворительны. Прежде всего, поздравляю вас еще раз с праздником. Посылку вашу получил я еще на прошедшей неделе, кажется, в пятницу, и очень доволен как шинелью, так и сигарками. Шинелью я в особенности доволен: легка, прочна и удобна; жаль только, что немного коротка, но зато чрезвычайно полна. Сигары доехали почти не повредившись, и мне особенно приятно курить именно то, что курится в Москве у нас в доме. Нынче получил я опять ваши письма от субботы вербной: странно, что вы не получили икры 1, этак, пожалуй, она и испортится дорогой. Оболенскому также пишут, что икра не приезжала. Нынче второй день праздника, и здесь почти незаметно никакого движения. Вы, верно, встретили его где-нибудь в приходе, а Костя на Кремлевской площади, если катар его прошел. Я опишу вам, как мы встретили праздники. Вечер субботы страстной имеет всегда в себе что-то особенное, отличное от прочих вечеров. Никто ничего не делает, всякий старается заснуть, предвидя долгое бдение, спится плохо, а, между тем, повсюду как-то торжественно тихо. Оболенский уговорил меня лечь спать, но, несмотря на все наши усилия, мы не могли заснуть и, зная поспешность князя, с 10 часов стали одеваться: все, конечно, в мундирах и в белых галстухах, а сам князь в полной форме. Экипажи всех возможных видов были приготовлены заранее, все нужные распоряжения сделаны, и мы только дожидались 12 часов. Я вышел на балкон, ожидая какого-нибудь торжественного звона: кой-где раздавались колокола, но на улицах ни души, ни плошки. Наконец, мы отправились, придерживая свои треуголки, ибо ветер был необыкновенно сильный, и приехали прямо в собор. Необыкновенно хорош этот собор! Он не той казенной архитектуры, над которою так смеется Кюстин2 и образцы которой вы встречаете в каждом городке, ибо предположены всюду: каменный дом для присутственных мест и каменный собор! Нет, он построен еще при Федоре Иоанновиче и так мне нравится, что я хочу нанять какого-нибудь здешнего живописца, чтоб срисовать мне его. Он стоит в Кремле, на каком-то пьедестале, в виде огромной террасы каменной {Т. е. пьедестал в виде террасы.} с каменными же толстыми перилами, и широкое крыльцо, вроде Красного3, ведет к нему, заворачивая дважды, что необыкновенно красиво. Внутри, как мне показалось, он довольно мрачен и весь обложен резною медью и образами в окладках, особенно иконостас, простирающийся до самого верху. Итак, вступили мы блистательною вереницей в собор, где простой народ очень удивился нашему приходу. Дело в том, что князь не вслушался в слова полицмейстера, который сказал ему, что заутреня будет в час и не в соборе, а в крестовой, так называется одна почти комнатная церковь подле собора, где обыкновенно служит архиерей, который, надо признаться, довольно ленив. Узнав про это, даже несколько обрадовавшись, ибо стоять в одном мундире в холодном соборе при таком сильном ветре, какой был тогда на дворе, было бы не очень приятно, перешли мы в крестовую, где в то время из чиновников еще мало было. Постепенно стали съезжаться, и это продолжалось до часу, когда пришел архиерей. Церковь, слабо освещенная, потому что не было простого народа и женщин, ставящих так доброхотно свечи, скоро наполнилась астраханскими чиновниками и их женами. Смарагд4 служит нехорошо. Я вообще не большой охотник до архиерейской службы, где попы суетятся, толкают друг друга и смотрят в глаза преспокойно восседающему архиерею, стараются только угодить ему и вовсе не думают о службе, а заботятся лишь о соблюдении церемоньяла. Но эта служба, т. е. в заутреню светлого воскресенья, необыкновенно хороша: вы ее, верно, никогда не видали. Особенно хорошо, хоть немножко и долго, было семикратное повторение Евангелия, которое читалось на греческом, на еврейском, на латинском и четыре раза на славянском. В знак того, что слово господне ученики отправились проповедовать на все четыре стороны, четыре дьякона, поставленные в четырех противоположных сторонах, читали Евангелие на славянском. Это все, вероятно, соблюдается и в московском соборе и еще торжественнее, но я никогда не бывал в соборе в это время. Но, несмотря на красоту самой службы, ничего праздничного, особенно торжественного и радостного не было. Похристосовавшись с одним архиереем, продолжали мы стоять раннюю обедню, кончившуюся в четыре часа. Князь оттуда прошел прямо к архиерею, а мы домой, куда должны были сейчас же съехаться все астраханские чиновники, ибо князь велел всем объявить через полицмейстера, что он будет принимать поздравления немедленно после обедни. Это было удобно для него и для них, ибо не нужно было на другой день подыматься рано и скакать с поздравлениями. Скоро нахлынуло человек до 200 чиновников всех разрядов и сам Тимирязев. Для знающих его гордость и спесивость и расположение его к ревизорам это покажется удивительным. Бедный князь испугался, увидя эту голодную стаю чиновников, алчущих счастия похристосоваться с ним, но отделаться нельзя было. Они никак не хотели понять ни знаков, ни миганий со стороны Тимирязева и Бригена. Мы стояли особою кучкою в дверях внутренней комнаты, и я просто потешался этою картиной. Всякий рассчитывал на три чмока; иной, может быть, оттирал себе щеки благовонными мылами в продолжение часа, раздушил бакенбарды и собирался после первого поцелуя в щеку подставить другую, но князь уж христосовался с другими, и тот оставался в пресмешном положении, с выдвинутою и повернутою в сторону головою... Три раза отдыхал князь. Но всего лучше были морские офицеры: те без церемоний уцеплялись за плечи, будто якорями, и брали свое. Мысль, что сенатор, д<ействительный> тайный советник может собственноручно поцеловать их, заставила их забыть всякое чувство жалости. Насладившись, они отправились, уехал и Тимирязев и Бриген, который еще большую толпу чиновников воротил назад, объявив им, что все кончено. Все эти чиновники отправились к губернатору, который также расчел за лучшее принять их тогда же, зараз. По отъезде их мы разговелись у князя, который нам объявил, что для потешения губернатора намерен он ему сейчас же отдать визит со всем своим штабом, в тех же самых мундирах. Опять сели в экипажи и отправились. -- Бывшие у Ивана Семеновича чиновники все разъехались, сам он пошел ложиться спать (было уже пять часов), в комнатах еще оставался адъютант, как вдруг мы нагрянули. О боже мой! воображаю себе сцену, произошедшую в спальной, в то время когда адъютант, застучав в двери, запыхавшимся от поспешности голосом возвестил приезд наш. Для них это была самая лестная, приятнейшая нечаянность! Воображаю: раздался женский визг, зовут, кричат девок, беготня, суетня, надеванье юбок, завязывающихся уже живым узлом, пришпиливание, прикалывание, толчки и брань неповоротливым горничным, трепание волос перед зеркалом -- все это было делом нескольких минут, и m-me Тимирязева выбежала к нам в длинной шали, хотя ей вовсе можно было не приходить, ибо визит делался ему, а не ей, и кто же из дам принимает в этот час? Князь пустился с ней в любезности, мы важно поклонились, а через несколько минут вышел одетый Тимирязев, также дурно скрывавший свое удовольствие и, верно, досадовавший, что это случилось не при чиновниках. Впрочем, в этом отношении он мог быть утешен, ибо через час какой-нибудь, верно, уж весь город знал об этой выходке князя. Похристосовавшись с ним и посидев немного, воротились мы домой, имея впереди сладкую возможность спать вволю, ибо, по милости князя, нам уже не предстояло надобности ехать к нему с особым поздравительным визитом. Напившись чаю, часу в 7-м легли мы спать и проспали до половины первого, проспавши и архиерея с певчими, приходившего возглашать князю многолетие и извиняться за позднее начатие заутренной службы, и лишились удовольствия видеть посещение купечества. -- Вот почему и не успел я написать к вам с последней почтой.
   Чтоб понять все комическое описанного мною визита военному губернатору, надо знать наши отношения к Тимирязеву, которому известны наши отзывы об нем правительству, которому больно и непривычно видеть власть важнее и выше его собственной, и власть, что именно-то и досадно, употребляемую с такою учтивостью, с такою милою вежливостью, что, зная необходимость повиновения, чувствуешь какую-то скрытую иронию. А между тем не за что ухватиться. Но как человек самолюбивый и тщеславный, он, я думаю, был нашим столь ранним визитом доволен необыкновенно. Не знаю, что-то он скажет через несколько дней!.. Есть нечто интересное в ревизиях в столкновении властей, прикрываемом благовиднейшими и учтивейшими словами и манерами.
   

Вторник, 28 марта. 11 часов вечера.

   Нынче писал я целый день отчет по уездному суду -- и отложил его до завтра, чтоб писать к вам, милый мой отесинька и милая маменька. Я потому вожусь особенно с этим отчетом, что желаю, чтоб он был гораздо лучше отчетов Розанова и Павленко, тем более что я при составлении своего отчета руководствовался совершенно другою, моею системою, которая должна бы затмить их. Не знаю, как удастся. Но работа довольно копот-на, надо все сводить из разных моих замечаний, писанных наскоро, на разбросанных клочках. Мне хочется непременно кончить этой неделью, переписать и представить его князю. Поэтому завтра и послезавтра мне должно будет также пристально работать, как и нынче. -- Вот и март в исходе, а здесь весна самая глупая покуда. Зелень не показывалась еще, и растения, какие есть, все в том же виде, в каком были в начале февраля. Время пресырое, прехолодное (т. е. 5 или 7 градусов тепла), и ветер не унимается. На дворе апрель, а еще и третьей доли ревизии не произведено. Я на днях рассчитывал, сколько времени остается нам пробыть здесь; выходит, что при упорной работе можно кончить в октябре, потом надо будет заняться общим отчетом и переписать его... Столько в этой губернии дела и много сторонних работ. -- Вчера приезжало поздравлять князя персидское купечество и говорило: "Христос воскресе!" Как вам это нравится: магометанин христосуется! Впрочем, в наше время и астраханским персиянам это нипочем. Но движения праздничного не видно в городе никакого, а у нас, я думаю, гром балаганной музыки и крики паяц уже начали долетать до чуткого Олинькиного слуха. Впрочем, я нынче не выходил и не знаю, а то здесь имеют обыкновение гулять по набережной Варвациева канала5. Однако, как мне ни хочется написать вам еще лист, ибо писать есть о чем и мне многое было бы очень приятно передать вам, но, чувствуя усталость и потребность отдыха, думаю лечь в постель, тем более, что почти полночь. Итак, прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, не пеняйте на меня, что я все обещаю, обещаю вам писать длинные письма и не исполняю. Цалую ваши ручки, будьте здоровы и совершенно покойны на мой счет. Обнимаю милую мою Олю, которой чрезвычайно благодарен за приписку, милую Веру, Надю и Любу (пред которыми я весьма виноват6), Гришу, Костю и прочих сестер обнимаю также. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение, поздравьте ее с праздником.
   Ваш Ив. Аксаков. Вы, верно, удивляетесь, что я нынче свободнее писал. Я узнал от Бригена, что здешний почтмейстер пречестнейший человек и не смыслит искусства распечатывания. А мне только и нужно, чтоб здесь не знали содержания моих писем. --
   

20

Астрахань. 1 апреля 1844. Суббота.

   Вот и святая неделя приходит к концу, милая моя маменька и милый отесинька. На этой неделе, в четверг, получил я только одно письмо от отесиньки и коротенькое письмо от Сомова1, в котором он просит не забывать его и обрадовать каким-нибудь посланием. По крайней мере, хоть один человек из посторонних навестил меня письмом, а то, кроме ваших писем, которые, само собою, дороже для меня всех возможных, не получал я ни от кого, даже от моего казанского приятеля2. -- Скоро прошла эта святая неделя; я ею почти не пользовался, во 1-х, потому, что был занят, во 2-х, потому, что погода прегнуснейшая. Термометр изволит делать такие скачки, что это невероятно. С 10 градусов тепла вдруг на два, три градуса морозу, и все это при таком сильном ветре, которого вы в Москве и не слыхивали. И вдобавок ветер этот, шторм или вихорь продолжается постоянно и день и ночь. Он уже изволит дуть с начала марта, да будет дуть и в апреле. Признаюсь, слышать беспрестанно рев ветра, хлопанье дверей, треск и скрип оконных рам -- совсем не весело. Ничего не может быть хуже астраханской весны. Вообразите, что деревья, какие есть, все в том же положении, в каком находились в феврале, т. е. в самом начале развития. Жалкая и мертвая растительность Астрахани заставляет меня предпочитать нашу московскую природу, где, по крайней мере, изобилие зелени и дерев и все развивается, хоть поздно, но зато быстро; а здесь нельзя будет иметь летом ни тени, ни прохлады. Да вообще мало хорошего в этой калмыцкой яме. А страшно подумать, что даже конца не предвидится нашим трудам. Тяжело будет прожить здесь еще месяцев шесть, ибо и теперь мы сыты Астраханью по горло, -- а если больше? Если бы мы делали ревизию так, как все прочие сенаторы, то при князе окончили бы ее месяца в четыре. Но князь такой человек, который не может и не будет идти по пробитой, пошлой тропе, не ограничится ничем банальным, как делается все у нас в России; метода нашей ревизии в самых мелочах другая и, конечно, лучшая. Мы таковы на Руси, что, браня ежеминутно распоряжения правительства, браним вместе с тем и всякого, кто не делает, как все. Поэтому, чего доброго, пожалуй, нашу ревизию и не оценят! И, может быть, какое-нибудь ничтожное обстоятельство испортит нам все с таким трудом и тщанием сооруженное здание. Вот уже три месяца, как я оставил Москву, а сколько впереди еще работы, боже ты мой! Пока я нахожусь в довольно настроенном состоянии духа относительно служебных занятий, но, право, не ручаюсь, чтоб эти силы, наконец, не ослабели, чтоб я выдержал до конца характер ревностной деятельности, ибо все это могло устоять против целых месяцев тяжелой и большею частию скучной работы. -- Известно вам, что я, перешедши от уездного суда к земскому, не имел времени из найденных мною данных составить отчет. Между тем, приехал Розанов из Енотаевска и навез исписанных бумаг, которые требовали какого-нибудь систематического извлечения. Тут и Павленко с отчетом по Черноярскому уезду. Князь хотел, чтобы мы представили отчеты на фоминой 3, как на образцовой (по московским понятиям) неделе, представляя очень милостиво заняться этим на святой, чтоб не сидеть без дела! С понедельника присел я за свой отчет и стал его составлять по идее, заранее у меня образовавшейся, с естественным желанием сделать никак не хуже, если не лучше, прочих господ. И все это время занимался я довольно усидчиво, часу до 5-го утра, кроме дня. Написал, переписал (отчет листах на 20) и вчера подал князю. -- Отчет этот не только чрезвычайно понравился князю, но и поставлен в образец относительно плана и систематического расположения прочим ревизующим. Вы можете себе представить, что это было мне чрезвычайно приятно и лестно, хотя все это делалось не публично для того, чтоб не помять самолюбия старших чиновников, которым все-таки, какие бы они люди ни были, не может быть приятен успех, одержанный двадцатилетним чиновником. Только я желаю, чтоб это осталось в секрете; я передаю вам свое ощущение, но вовсе не хочу показаться мальчиком, детски радующимся всякому пустому успеху, и здесь не выказываю никому, кроме разве тех, которые, как молодые люди и мои товарищи, беспрекословно признающие мое превосходство над ними по службе (что еще очень, очень немного), радуются и за меня и за себя, ибо, как я и предвидел, общество наше разделилось, хоть и не так резко, на круг людей молодых и образованных и на круг прочих господ, а Строев в середине, ибо даже более уважает нас, нежели их. -- Впрочем, не я один подвизаюсь из нашего круга. Бюлер недавно с отличным успехом выполнил поручение князя -- составить ему в известном духе из множества данных, грамот, статистик, документов, официальных бумаг записку или, лучше, огромную статью, также систематически расположенную, о калмыках, которых мы хотим привести к оседлой жизни 4, а то эти существа, имея 11 миллионов десятин земли, не платя никаких податей в самую казну, не исправляя почти никаких повинностей, отнимают возможность селиться прочим выходцам из соседственных губерний (а этих желающих огромное количество), решительно бесполезны, и даже скотоводство, главный атрибут кочевья, у них в самом жалком состоянии. Конечно, здесь взвешены все шансы -- и то, что могло быть невозможным лет тридцать, двадцать тому назад, может быть совершено теперь. Погодите, мы еще не таких чудес сделаем. Впрочем, и это еще под секретом, ибо проект наш еще не представлен. Как бы то ни было, но вы видите теперь ясно, что работ и собственно по ревизии и постронних у нас множество, а когда и как мы сведем концы -- не знаю. Много прибавляет работы и то, что князь, не желая подвергнуть свою ревизию участи прочих ревизий, т. е. почти что забвению, не действует, как другие сенаторы, которые все нужные исправления, проекты улучшения и мнения представляют по окончании ревизии 1-му департаменту Сената и рады, что сбыли разом с рук дело. А Сенат, очень равнодушный к тому, о чем он и не[может иметь надлежащего понятия, отделывается также какими-нибудь обыкновенными распоряжениями, ибо ходатайство со стороны ревизора прекращается. Но князь все нужные предложения и нужные представления делает и будет делать с места и во время ревизии, так что и исполнение будет совершаться при нем же, -- а то, по заведенному в России порядку, как уедешь, так и пошло все на старый лад. Разумеется, я не говорю здесь об исправлениях невозможных, напр<имер>, искоренение взятничества и т. п.
   Впрочем, при князе, как человеке необыкновенно пылком и горячем, надо непременно иметь противоядие, а то можно как-нибудь оплошать. Поэтому Строев, как человек хладнокровный и имеющий, что называется, un gros bon sens {Грубый здравый смысл (фр.).}, в этом отношении очень полезен, ибо часто этим в нужных случаях с пользою охлаждает жар князя. Я в это бы не годился, ибо, несмотря на все свое благоразумие и хладнокровие, я именно способен сильно увлекаться в делах такого рода, особенно когда дело идет не о настольных регистрах5, а о существенной государственной пользе и о чести и блеске наших действий. Вообще надо признаться, что ревизия, поселив во мне еще большее отвращение к канцелярской службе, возбудила во мне сильное соучастие к делам государственным, несмотря на то, что у нас все спадает на комедию, и, конечно, будь у нас несколько другой порядок вещей, но, во всяком случае, не времен царя Алексея Михайловича и бояр, я бы никогда не оставил службы и предпочел бы ее всем другим занятиям. Если я ошибаюсь, то не менее ошибаются и другие, которым ближайшее узнание современной России и применения государственного механизма к народу показало бы вполне, что древние формы управления и законодательства решительно обветшали.
   Однако довольно смешно, что я до сих пор говорю все о таких вещах, которые никого, кроме Вас, милый отесинька, и Гриши, интересовать не могут. Костя, я знаю, очень равнодушен, как я ему несколько раз говорил, ко всему, что не касается любимых его вопросов, а с последним моим мнением он, разумеется, не согласен. Верно, он теперь выздоравливает, а то это меня очень беспокоило, во 1-х, потому, что с желчью шутить нечего, хоть я ее очень не жалую; во 2-х, потому, что у него это является чем-то периодическим, прошлого года, почти в это время он был также нездоров. Надеюсь, что я никогда не буду страдать желчью и нервами. -- 9-го апреля рожденье Сонички. Поздравляю вас всех и ее в особенности. Кажется, ей уже 10 лет, если не больше 6, обнимаю и цалую ее. -- Что сказать вам собственно про себя. С Оболенским живу я чрезвычайно дружно, потому что он предобрейший и преблагороднейший человек и такой, который никогда не скажет пошлости и глупости, как Блок. Блок невыносимый ребенок, конечно, с необыкновенною ко мне любовью, -- имеет все дурные стороны ребенка, т. е. наивность, болтливость и т<ому> подобные качества, которые я терпеть не могу, а хороших сторон -- пыла, жаркого негодованья, светлого благородства, как немец, он иметь почти не может. С Бюлером я гораздо более сошелся. Он человек умный и способный. Мы невольно и справедливо бываем предубеждены против светских людей, но, узнаваемые ближе, многие из них являются нам совершенно в другом виде. Так что собственно короткость товарищества и искренность существует только между нами тремя. -- Стихов серьезного содержания я не пишу вовсе, но стихов à propos {На случай (фр.).} с местным смыслом, шуточных и веселых, я пишу или, лучше сказать, совсем не пишу, а сочиняю, много. Оболенский кладет на музыку, и мы в свободное время распеваем. И так как я человек очень добрый и товарищ хороший, то, конечно, все они, чуждые всякой зависти, меня очень любят и я их. Стихи же эти решительно безо всякого достоинства, а потому я и не записываю; а этих стихов и пародий набралось бы много, большая часть сочинены за самоваром. Смех, минутный успех, и потом все забыто. Я не могу выписывать вам их, почти все требуют долгих комментарий. Вот образчик экспромта. Сборы к заутрене:
   
   Едет длинный караван,
   Тащится коляска,
   Даже дедовский рыдван
   Потянулся тряско.
   И плетется он трух-трух,
   И кричит Павленко:
   "Ух! Как толкает больно!"
   Все к заутрене спешат,
   Светлый праздник все хотят
   Встретить богомольно!7
   
   С прочими господами, исключая Строева, мы только в учтивых отношениях. Кончаю письмо, милая моя маменька и милый отесинька, будьте здоровы и бодры. Крепко вас обнимаю и цалую ваши ручки. Обнимаю милую мою Олю, надеюсь услышать об ней скоро приятные вести, обнимаю милую мою Веру Сергеевну и всех сестер, равно как и братьев. А<нне> Се<вастьяновне> мое почтение. Прощайте, до следующего письма. А завтра в земский суд. У!
   

21

Пятница. 1844 г<ода> апреля 7-го. Астрахань.

   В прошедшую середу не писал я к вам, милая маменька и милый отесинька, зато и сам не получил писем в четверг, т. е. от вторника на святой неделе. Приходится ждать до понедельника. В прошедший понедельник получил я ваши письма от субботы страстной недели, и потому нетерпеливо хочу знать -- как встретили вы праздник, как Олинькино здоровье и как провели вы день рожденья Константина. Фомина неделя проведена мною довольно деятельно, и на будущей неделе подам я отчеты о земском суде и дворянской опеке. А там предстоит мне тяжкая работа, но для объяснения начну с начала. Победа, мною одержанная (о которой писал я к вам прежде), выказалась вдвое блистательнее, нежели я имел право ожидать. Превосходство моей системы князь признал торжественно, но, разумеется, я держу себя слишком скромно, чтоб поведение мое могло быть обидно для прочих старших чиновников (разумеется, кроме Строева, который не производит сам ревизии). На днях вижу я, что Павленко что-то усердно переписывает: оказалось, что он выписывает себе систематическое расположение моего отчета по уездному суду по приказанию князя, который поставил им его в образец. Князь несколько раз давал мне почувствовать, что я превзошел его надежды и ожидания, несмотря на хорошее мнение, которое он всегда имел обо мне. -- Вы знаете, что о Розанове была переписка с министром юстиции, и граф Панин, наконец, уступил, Розанов сделан старшим и получил уже добавочные деньги, что ему как человеку небогатому очень важно. Я искренно тому радовался, ибо Розанов вдвое умнее и дельнее Павленки и так же стар по службе, как и он, т. е. оба служат почти 20 лет. На днях за обедом коснулись этого предмета, и князь вдруг сказал: "А вот Иван Сергеевич записался у нас в старшие без ведома моего и министра юстиции". "Каким это образом", -- был мой вопрос. "Тем, -- отвечал князь, -- что вы получаете поручения одинаковые со старшими чиновниками, действуете так же самостоятельно и отдельно и ничем по занятиям от них не разнитесь". "За неимением разве", -- пробормотал я. "Нет, и при имении, и всегда было бы то же. Впрочем, Ив<ан> Серг<еевич> применил к себе французский стих: aux bien nées la valeur" (дальше я не припомню)...1 Все эти слова, для меня довольно приятные, были совершенно лишние за обедом, и Павленко и Розанов с братнею не могут быть этим слишком довольны. Поэтому вечером, разговаривая с своими, я говорил, что для того, чтоб удержаться в этой блистательной позиции, необходимо идти от успеха к успеху и ознаменовать себя новыми подвигами, ибо настоящий мой успех может забыться, потерять некоторую цену и что будут стараться затмить меня несколько. Тем более что уже носились между ними слова, что отчет мой более блистателен, нежели делен, и т. п. Я сам не очень доволен им, и последующие мои труды, вследствие приобретенной опытности, будут вдвое лучше и должны, мне кажется, далеко оставить за собою первый отчет, тем более что и деятельность моя напряжена довольно сильно, и умение, навык к делу превосходят всякое сравнение с прежнею степенью моих служебных достоинств.
   А как посмотришь на это со стороны, так даже смешно становится: блистательная победа, успех, деятельность -- какие громкие слова! И при чем же это все? При занятиях по ревизии уездного, земского судов и тому подобной мелочи. Жалкий призрак славы и деятельности, способный увлечь мальчика, пустой призрак, которым стараются себе заменить недостаток настоящей славы и обширно полезной деятельности! Буря в стакане воды. Неужели этим мы должны довольствоваться? Видно здесь только мелкое тщеславие, животрепещущее и радующееся малейшему успеху. Вот что думаю я, подумают и другие, но я здесь поступаю откровеннее, нежели в Москве, где я, вероятно, не выказал бы и половины того, что перед вами теперь разоблачаю свободно. Вы знаете, впрочем, что не этих успехов искал бы я, если б сознавал в себе на то большее право.
   Но к делу. Мне дается князем важное поручение, от которого не совестно было бы отказаться всякому, но не мне, потому что я не люблю отказываться от работы. На днях он призывает меня к себе и говорит, что хочет дать мне поручение обревизовать казенную палату. Я сказал ему, что эта часть необыкновенно трудна, сложна и совершенно для меня нова. "Тем лучше, -- отвечал он, -- тем более для тебя пользы, il faut, que vous marchiez dans le service {Нужно, чтобы вы углубились в свою службу (фр.).}; по крайней мере, ты воротишься с многосторонними служебными сведениями по всем отраслям управления". (Надо вам сказать, что князь лицам приближенным и особливо молодым, несколько доверенным людям говорит всегда "ты", особенно в кабинете, не одному мне, впрочем, но и многим другим, Бюлеру и пр.). Я благодарил его за это, но сказал, что не могу приступить без приготовления. На это дал он мне сколько угодно времени, зная, что я не употреблю его даром. Я обещал сделать по мере сил, но объяснил, что для меня, работа будет тяжеле, нежели кому другому, во 1-х, потому, что все то, что оставилось бы без внимания, если б ревизию производил Павленко или Розанов, будет мне поставляемо в вину, ибо первое слово, готовое слететь со всех уст при известии, что эта ревизия поручается мне, будет: молод! во 2-х, потому, что труд мой должен быть отличен, чтоб быть сочтену за порядочный при подобном настроении умов, да и я сам не захочу удовольствоваться посредственностью и идти по битой и пошлой тропе, а все это потребует много работы и много времени. -- Действительно, это должно показаться в городе странным (это еще пока не разглашается): молодой человек, не старший чиновник, ревизует один (разумеется, с одним или двумя помощниками) место, стоящее в разряде первых губернских мест, второе после губернского правления, место, которого председателю нередко случается быть управляющим губерниею в случае отсутствия губернатора и вице-губернатора; да и не только здесь покажется странным, но и в Москве, лицам, меня знающим. Это удивило меня самого, даже встревожило, ибо хотя я уже совсем не тот чиновник, каким был в Москве, но все-таки мне еще много недостает служебной опытности, а что важнее, опыта жизни. Недаром же люди проживают лишние 20, 30 лет. Конечно, я постараюсь приготовиться отлично и употреблю все свои силы и способности, чтоб сделать отличную ревизию. А ведь часть эта мне не только нова, дика даже, требует соображения, счетности и большой осмотрительности. Наша ревизия производится совсем не так, как прежние. Обыкновенно сенатор требует ведомости присутственных мест, заставляет их просматривать в канцелярии, потом пишет о найденных замечаниях предложение губернскому правлению. Нет, у нас сенатор посылает в самое присутственное место чиновника и заставляет его ревизовать подлинные дела, бумаги, производства за три года, да порыться в архивах, так что ревизия выходит даже педантически подробная, но полезная для самих мест потому, что ревизия приводит в известность их собственные упущения и принимает тут же меры к исправлению всех уклонений от закона и беспорядков (излагаемых теперь в ясном отчете, по моей системе). Таким образом открываются настоящие больные места, какие беспорядки общие, чаще или реже встречаются, и какие требуют изменения самого закона. Произвести такую ревизию в казенной палате, где все почти основано на цифрах, да это такой труд, который ужасает меня, когда я вполне сознаю его обширность и важность. С будущей недели во всякое свободное время буду изучать, а к делу самому приступлю не ближе половины той недели, т. е. почти через две недели. С божией помощью авось что-нибудь да сделаю. Но зато эта основательная ревизия по всем присутственным местам долго, ой, ой, ой как долго продлится. Мне одному улыбаются еще уголовная палата, рыбная экспедиция, суд Зарго, а что еще скрывается в тумане!..
   Ну да довольно о службе. Почти два письма сряду наполнены этой материей. Право, я сделался таким официальным лицом, что только почти и на уме официальные интересы. Обещались мне достать песни рыбопромышленников; песни и другие матерьялы могут послужить матерьялом довольно любопытной статьи, которую я имею намерение написать по окончании ревизии рыбной экспедиции 2. -- Пока у вас еще оттаивает снег, у нас прекрасная погода. Нынче прохладнее и ветрено, а в те дни было просто жарко. Балкон свой мы выставили и часто пользуемся им после обеда. Голубое, яркое небо, вода, степь, пересекаемая телегами, арбами, и посреди которой красуются калмыцкие кибитки, далеко виднеющаяся полоса Волги из-за частого ряда мачт, груды домов астраханской архитектуры -- все с балконами, балкончиками и галереями, яркие цвета азиатских одежд и шапок -- все это представляет чудесный вид, но мало оживленный, побольше народа и движения, вот чего надо. Часто, сидя в комнате своей и следя за постепенным наступлением сумерков (очень кратковременных однако), или в ночь, когда звезды ярко блещут на темно-голубом небе, думаю я о подобных же ночах и ощущениях, бывших в другие времена, в других местах, и знаю заранее, что будут опять такие же ночи и те же ощущения -- но под каким небом, где, при каких обстоятельствах -- бог весть!
   Вот вам описание -- как проводятся у нас дни. Встаем мы с Оболенским часов в 7, пьем чай, надеваем мундиры, в половине девятого заходим к князю и отправляемся в присутственное место. С 9 до 3-х (или до 2 3/4) работаем, приходим домой, завтракаем. Завтрак состоит из крутых яиц с четвергового солью 3 (которая у князя ведется круглый год, но, разумеется, завтрак и пр. на наш счет) и с сыром. В 5-м обедаем, после обеда пьем кофе (недавнее учреждение), один день Бюлер и Блок у нас, другой мы у них. Часов в 7 пьем чай и садимся за работу, большею частию у себя наверху. Когда вечером приходится быть у князя или он сам зазовет, и если в расположении, так продерживает час и более. Часов в И ужинаем -- то же самое, что и завтрак, -- а Оболенский сверх того выпивает всегда на ночь стакана два или три чаю. Ложимся не раньше 1-го часа, а в случае особенной работы мне приходилось сидеть до половины пятого, впрочем, не больше. Так проходит день за днем неприметно. Видите, что мы, однако, вовсе не забываем себя, и мне похудеть нет надежды. Вообще мы с Оболенским живем открыто, не мескинно 4 и великодушно, но не <нрзб> на то прежде у нас не выходило больше 100 рублей в полтора, даже два месяца, но теперь издержки прибавились, и у нас выходит по 50 рублей на брата в месяц, ибо издержки на сахар, на стеариновые свечи (извините, никак не могу решиться на сальные, Оболенский в этом отношении скорее бы меня подумал об экономии), кофей, мытье и т. п. довольно велики. У нас все общее, даже плата за письма. Обыкновенно за полмесяца вперед даем мы деньги человеку, который уплачивает все, что нужно, и подает счет. 50 рублей очень немного, это меньше трети получаемого мною жалованья. Деньги даются по очереди. Сначала идет моя сотня, потом Оболенского, и так по очереди. Разумеется, я не считаю здесь особенных издержек у каждого, напр<имер>, покупка сигар, товаров и т.п. Приятно то, что живем мы с Оболенским совершенно свободно в отношении к друг другу и коротко. Разумеется, он более ко мне привязан, нежели я к нему, но он благородный и добрый малый. Уже в том его достоинство, что он не мот и думает об отцовских деньгах, ибо даром, что у отца его 200 т<ысяч> доходу, но зато много долгов и имения не в отличном положении, и за это он хочет взяться по окончании ревизии, т. е. произвесть ревизию в имениях своего отца и привести их в порядок. Все братья его, как обыкновенно все члены аристократических, богатых фамилий, делали долги, тысяч по 20, он никогда ничего. Это, впрочем, знал я и не от него. Несмотря на то, что положение его самое фальшивое, ибо он племянник князя, а чиновник совсем не отличный, он умеет себя очень хорошо вести и поставить на хорошую товарищескую ногу со всеми.
   Вчера ездили мы все с князем смотреть пришедшие хивинские товары. Они прибыли степью, на верблюдах до Гурьева, а оттуда на дощаниках 5 морем сюда, прямо в таможню. Я запасся даже деньгами на всякий случай, но это оказалось ненужным. Огромные кучи халатов из самой грубой материи, частию ношенных и даже с дырами, кое-какие простые пестрядевые полотна и больше ничего. Но сами хивинцы молодцы; бодрые и умные лица! Не то, что калмыки и киргизцы, особенно калмыки. Я и не мог воображать себе существ более противных! Эти мендюки (как они себя называют) носят одежду до тех пор, пока она истлеет на них. Женщин нельзя отличить от мужчин. Впрочем, что же я вам-то про них рассказываю. Они вам хорошо известны и по Оренбургской губернии. Были мы также в белой мечети. Так называется пространная каменная татарская мечеть с медною луною. Ничего интересного нет. На полках лежат туфли. Все присутствующие сидят, поджавши ноги, довольно чинно, и слушают то, что читает мулла самым однообразным голосом. Проезжая чрез Зацаревское селение, где живут татары, видели мы татарок, маленьких и молодых. Последние, пользуясь случаем видеть сенатора, выбежали к воротам или смотрели в окна. Красивое полукафтанье из турецкой или персидской узористой материи стройно обхватывало их стан, и вообще они очень недурны собою. --
   Купил я недавно привезенной сюда материи тармаламы штуку и пошлю если не с нынешней почтой, так непременно с будущей на имя Олиньки, с правом сделать из нее какое угодно употребление, даже подарить, только уже человеку со вкусом, ибо узор и достоинства материи превосходны. Не прикажете ли купить еще чего, стоить будет недорого, а если мне будут нужны на это деньги, так я напишу. Не могу достать еще персидских женских туфлей, но достану непременно на все ноги, т. е. всякого размера, и пришлю. Мне же собственно эти товары не нужны, я не люблю халатов и архалуков и предпочитаю европейское платье азиатскому, даже терлику6. Да, кстати, о терлике. Что он еще, en vogue? {В моде? (фр.).} Не сшито ли еще чего и сменилась ли зимняя мурмолка летнею7. Косте я до сих пор не собрался писать, и он мне не написал большого письма, как обещал, но, разумеется, он и не мог выполнить своего обещания, бывши нездоров.
   Я написал вам больше, нежели в прошедший раз, но однако не докончу этого листа, даром что воскресенье и свободно. Как-то не в расположении, да и голова что-то не свежа, пойду проветрюсь. Прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, до нового письма. С завтрашнего дня у меня пойдет сильная работа, а потому и не знаю, успею ли написать во вторник, но к будущей субботе надеюсь кончить отчеты. Пожелайте мне успеха с казенной палатой. Пришлось Вам, милая маменька, интересоваться казенной палатой, судами, опекой! Цалуюваши ручки и обнимаю всех сестер и братьев. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Переведен ли Алекс<андр> Федоро<вич> в Москву?8 Поклонитесь Погодину9. Что Петербург и Надеждин10? Прощайте еще раз. Крепко и особенно обнимаю милую Олю.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

22

Астрахань. 1844 г<ода> апреля 16. Воскресенье.

   Сейчас проводил я Оболенского 1, милый отесинька и милая маменька, а потому вчера и не мог приняться за письмо. Поездка на Эмбенские воды отложена, но князь, отправляя Павленко в Красный Яр и чувствуя надобность не отпускать его одного, отправил с ним своего племянника. Красный Яр -- город, построенный на острову в одном из устьев Волги, верстах в 35 от Астрахани (впрочем, сообщение по воде и чрезвычайно неудобное). -- До половины мая еще можно там жить, но далее никак. Летом жители там ходят в дегтяных сетках на лице -- от комаров -- и обедают и спят под пологами. Последняя почта не привезла мне ничего, но я очень благодарен вам за предыдущие письма и за копию с письма Гоголя2. Я его прочел несколько раз, перечту еще, тем более что оно не совпадало с тревожным состоянием моей души. Нет, сознавая истину его слов, я не могу оторваться от жизни и стремлюсь к противоположной цели. Когда я прочел его в первый раз, я совершенно был полон жаждою внешней, общественной деятельности и не мог бы решиться на самоотделение внутреннее от интересов житейских народа, государства, даже всего человечества! Жить, посвятив себя на изучение собственной души своей, углубляться в самопознание, просветить духовные очи свои и после долгой, трудной борьбы, после тяжкого подвига исполниться гармонии и божественной любви -- высоко прекрасно. Но это может быть уделом одного лица. Человечество живет, движется, трепещет действительностью, сквозь нее проходит и духовная его жизнь. Люди живут отдельными народами и государствами, государства цветут управлением, управление не может быть вверено светло-мирной душе истинного христианина. Еще не пришло время: да будет едино стадо и един пастырь3. И так сильно сочувствие мое к человечеству, тревожно бегущему к неизвестной цели, так близки мне интересы его нравственной жизни и материальных выгод, что, охотно пожертвовав блаженством христианским, личным, я посвятил бы себя на общую пользу, согласился бы быть одним из камней пирамиды. Прочитав письмо Гоголя, вышел я на балкон. День светил ярко, небо так далеко, так широко обнимало землю, передо мною расстилалась масса домов, лодок, судов, все принадлежности матерьяльной и промышленной жизни. И когда вообразил я, что все это кишит, движется, преисполнено деятельности, когда представил себе, эта масса частных интересов и личностей составляет одно огромное целое, когда меня охватило чувство жизни, со всеми ее радостями и печалями, любовью, враждами и ненавистями, я готов был, очертя голову, броситься в этот величественный омут! -- Ваши строки, милый отесинька, пробудили во мне много внутренних упреков. Я согласен, что часто, боясь блеска истины, страшась подвига, мы даем заплыть дрязгом свежему прекрасному чувству и движению, -- но пусть внутренняя работа, не давая человеку погрязнуть, не стесняет его свободы. Мне кажется, что с Гоголевым настроением духа перейдешь к воззрению на людей, как на братьев во Христе, будешь скоро говорить ч<ты" всякому (между вами теперь непременное "ты") и что не будешь годиться для общественной жизни. -- Может быть, пишу я молодо, хотя по характеру своему должен бы я был вполне совпадать с Гоголевым письмом.
   Перейдем к действительности. На этой неделе подал я отчет по дворянской опеке князю, кончил земский суд и начал не казенную палату, но рыбную экспедицию вследствие вновь открывшихся обстоятельств о тюлене. Да, да, что Вы смеетесь, милая маменька, знайте, что мне тюлень и доходы с него казне почти во сне снятся. Ревизовать рыбную экспедицию -- все равно, что дотронуться до пыльного платья: вся комната делается полна пылью. Нашел я много злоупотреблений важных, которые потребуют, может быть, вящего взыскания по законам, а теперь хлопочу о том, чтобы перевесить вновь тюленя. Да вам это все непонятно. Тюленя в год убивают тысяч до 300 штук; зимою весит он несколько фунтов, весною 20 ф<унтов>, осенью пуд и два. С каждого пуда платится казне пошлины! р<убль> 5 коп<еек> асс<игнациями>. Бьют его в море, на островах и на льду. Тюлень этот промышленниками объявляется в экспедиции, складывается (просоленный) в лари и дожидается покупщика или вывоза во внутренние губернии. Перевешивают определенные на то смотрители экспедиции, которые, при большом количестве тюленя, утаивают из выгод хозяина иногда более половины пуд. -- Словом, Каспийское море такой важный предмет во всех отношениях, что по-настоящему ревизии не следовало бы ничем иным заниматься, а то Государственный совет, сидя в Петербурге и очень равнодушный к тюленю и рыбе, мало принес пользы последним своим мнением. -- Губернатор, председательствующий в рыбной экспедиции, но никогда не присутствующий, нашел неприличным, что место, подобное экспедиции, ревизуется тит<улярным> советником, мальчишкой и т. п. и что ему приходится отвечать мне в лице целого присутствия на мои запросы или отношения. Но пусть его сердится, он сам подписал журнал и доставление мне всех сведений, какие я затребую, -- вследствие предложения князя. Поэтому теперь я возьму ту только предосторожность, что все свои отношения буду начинать словами: "Вследствие предложения его сиятельства от такого-то числа, No и проч." Вообще же здешние присутственные места и лица стали что-то умничать, ну да завтра же их урезонят. Неловко ревизовать губернию при губернаторе, хотя и интересно для меня столкновение властей.
   Вы невольно улыбаетесь, что я беспрестанно говорю вам о таких вещах, которые для вас собственно не интересны и не вполне ясны. Я сделался ужасным чиновником и думаю беспрестанно, но не о настольных регистрах4, а о выгодах правительства и народа, именно при ревизии рыбной экспедиции. Здесь почти каждый пункт требует исправления, нового положения, соображения с местными обстоятельствами и пр. Нельзя меня отпустить из Астрахани, ибо я здесь нужен, а то бы я попросился ехать на Эмбенские воды. -- Оболенский уехал на месяц, по крайней мере, и я остался один. Привыкнув жить вдвоем, я буду скучать первое время, да, впрочем, разве только по вечерам.
   Вы воображаете, что мы наслаждаемся восхитительной погодой? Нет, вовсе нет. Правда, было несколько дней ясных и теплых, но все-таки нельзя было бы долго оставаться на воздухе в одном платье, а вчера и нынче дует пресильный и холодный ветер. Зелень -- где есть -- едва только стала выказываться: мертвая, жалкая природа. Я сижу спиной к окну и чувствую, что выказалось солнце и облака рассеялись. Кончу письмо и сяду на балкон с сигаркой, это мой всегдашний теперь отдых.
   Посылаю вам тармаламу на имя милой Олиньки, о которой теперь уже целую неделю не имею известий. Я думаю, она не сомнется в таком узеньком ящичке. Прошу Олиньку сказать мне настоящее мнение о достоинстве узора и доброте материи; я бы написал ей письмо нынче, но слышу голос князя внизу. Он имеет намерение идти со мною нынче в уездный суд и дворянскую опеку и на деле поверить слова моего отчета о скверном и неприличном помещении, а потому и тороплюсь, чтобы не задержать его. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька. Очень, очень благодарю вас за письма, цалую ваши ручки. Будьте здоровы и спокойны на мой счет совершенно. Обнимаю всех милых сестер своих и Sophie. У меня уши краснеют при мысли, что я до сих пор не отвечал им. Рассуждения твои, Марихен, насчет камушков несправедливы. -- А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Кланяйтесь от меня Надежде Николаевне. Обнимаю Гришу и Костю. Вере я особенно благодарен за то, что она взяла на себя труд переписать мне письмо Гоголя, цалую у нее ручки.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

23

Астрахань. Суббота 22 апреля 1844 года.

   Письма ваши от 8 апреля получил я только поздно вечером в середу, 19-го апреля, милая моя маменька и милый мой отесинька. Теперь, по милости дурных дорог, почта приходит навыворот, напр<имер>, вместо субботы в середу вечером, вместо вторника в субботу вечером. Нынче еще она не приходила, и хотя я не ожидаю письма себе, но все-таки не лишаю себя вполне этой надежды. Да вообще -- приход почты эпоха в нашей скучной, однообразной жизни, я же, как вам известно, охотник до новостей. -- Как я рад, что икра одержала успех1. Оболенский отправил и зернистую, но она несколько испортилась дорогой. Икры этой достать нельзя, именно такого сорта. Она была делана нарочно для нас из промыслов Сапожникова, который один из главных снабдителей России икрою. Хотя у него есть контора в Москве, но там ее получить нельзя, ибо она продается сейчас по прибытии разным купцам. А нарочно заказывать теперь и присылать, по случаю теплого времени, неспособно. Осенью же я пришлю еще. Почта сейчас пришла -- писем нет, да и ничего интересного, никакого ответа на наши официальные бумаги, только одно глупое предложение Бестужева2... Сколько еще времени придется нам прожить в Астрахани, неизвестно. Апрель в исходе, а и половины мест не обревизовано. Если б вместо многих лишних членов канцелярии могли бы иметь мы таких людей, которые в состоянии были бы ревизовать самостоятельно, так работа пошла бы скорее. Рассмотрение подробное всех дел и действий места за три года, счеты и учеты денежных сумм -- все это занимает много времени. Еще как-то пойдет летом. Теперь деревья почти все распустились, но моряна дует постоянно с такою силою, что нет почти возможности ходить по этим немощеным улицам от несносной пыли: вы постоянно находитесь в вихре пыли. Вода ростет приметно. Когда же будет сбывать полая вода, в июне месяце, тогда ветер утихнет совсем и появятся комары и мошка. Вообще очень неприятно. В прошедшее воскресенье была гроза, впрочем, небольшая. -- Вы пишете мне про слухи, которые Поленов изволит распускать про мистерию. Я позволил Кудрявцеву взять ее с тем условием, чтоб ни под каким видом не читать дяде. Поленов дрянь, мальчишка, пропитанный Калайдовичем. Я всегда знал, что он дрянь, но потом это письмо и отзывы об нем Бюлера еще более утвердили меня в этом мнении 3. Теперь я живу совершенно один, с тех пор, как Оболенский уехал, вздумал было перейти ко мне спать Бюлер, но так как я встаю слишком для него рано, так он меня скоро оставил. Боже мой! думал ли я когда-нибудь, что буду жить в Астрахани и заниматься тюленем! Впрочем, я хочу вам дать понятие о бое тюленя. -- Тюленя в Каспийском море водится очень много; он разделяется на три рода: на зимний, весенний и осенний. Зимний, или беленький тюлень, новорожденный, очень мелок. Разводится он на льду, следовательно, больше с северо-восточной части моря, обыкновенно на шестисаженной глубине и более; весенний, или сиварь, весит уже не менее 20 фунтов, а осенний, самый крупный, пуда полтора, два и более. Шкура не приносит большой выгоды, но тюлений жир прибылен. -- Пошлины с него в казну платится по 30 к<опеек> сер<ебром> с пуда тюленя. Пошлина большая, ну да и добывается его от 200 до 300 т<ысяч> и более в год. Бой тюленя зимою убыточен и для казны и для промышленников; для казны потому, что тот же самый тюлень осенью весит впятеро больше; для промышленников потому, что безумное истребление мелкого тюленя истребляет вообще тюленью породу. Отчаянные промышленники, презирая все опасности, гурьбою отправляются и набивают множество. Как ни опасна эта работа, но она вдвое для них прибыльнее дневной платы работника в других губерниях, и поэтому отвсюду идут они на промысел, русский, калмык, киргиз, татарин, персиянин, армянин, трухменец. Тюленьщики обыкновенно отправляются на небольших лодках, без компаса, зная довольно коротко море, товар, если его много, складывают в расшиву или кусовую хозяина (род большой барки морской конструкции). Прежде часто подвергались они нападениям хивинцев, но со времени последней экспедиции 4 захватов не случается. Но бьющие тюленя зимой подвергаются большим опасностям. Они обыкновенно отправляются по льду, на подводах, но часто сильным порывом ветра отрывает их со льдиной, с санями и лошадьми и носит по всему морю, часто совершенно в противоположной стороне, дней двадцать и более. Что же? они продолжают бить попадающегося тюленя, съедают лошадей и, обтягивая сани лошадиными кожами, садятся в эту нехитрую лодку, когда вся льдина разойдется. Большая часть все-таки погибает, но многих прибивает к берегу, нагоняет на судно, и они спасаются. Это не сказки, а действительные факты, открывшиеся мне при ревизии рыбной экспедиции. Но вообще от неосторожности и от бурных, вулканических свойств Каспийского моря ежегодно погибает много людей. -- Эмбенские промышленники также отчаянны, но обыкновенно лодки (которых бывает до 1000) разделяются по расшивам, при которых состоят. Самые лучшие лоцмана по Каспийскому морю -- мужики-рыболовы, и каких бы отличных матросов сделала бы из них Англия для королевской службы с правом захватывать каждого вольного моряка и силою принуждать его к службе (la presse {Насильственная вербовка <матросов> (фр.).}) 5. Чувствуя потребность, однако же, в мореходной терминологии, не существующей на русском языке и видя превосходство европейской судоходной конструкции, они сохранили большею частию английские названия снастей, исковеркав их жесточайшим образом, и на благоустроенной кусовой вводят маневры по команде. Даже ветра называют многие из них: зюд-вестовый и т. д. В одном деле я нашел: мещане, чуть ли не Поповы, по простонародному прозванию Нордвестовъи Часто промышленники, не довольствуясь ловом рыбы посредством сетей, расставляемых рядом, что называется, кажется, техническим термином "порядок", преследуют несчастную рыбу на огромной глубине, даже сажен до 80, но уже не посредством сетей, а посредством удочек, т. е. канатов с большими крюками, на которые насаживают кусок тюленьего мяса, живую рыбу. Этих удочек бывает расположено до 1000 рядом; они как-то все привязываются или к одному канату, лежащему поверх воды, или к чему-нибудь другому, и это, кажется, так же называется порядком. Впрочем, всего этого я вам не могу еще хорошенько объяснить. На морских промыслах Сапожникова добывается огромное количество тюленя, да он (или его управляющие, его контора, потому что его самого здесь нет) скупает тюлень у большей части тюленобойцев, и уплатя пошлину (часто тысяч до 50 и больше в год), и все это спускается вниз по Волге на Нижегородскую ярмарку. -- Сведения мои еще не совсем полны, но я соберу еще много других. Теперь я хожу в р<ыбную> экспедицию с двумя помощниками -- Бюлером и Немченко. Работы очень много, злоупотреблений еще больше и очень важных. Недели две еще провожусь с нею, а потом примусь за казенную и уголовную палаты. -- Вчера был царский день, 21 апреля 6; были мы все в церкви, в полной форме; служил архиерей. После обедни все чиновники и военный губернатор были у князя с поздравлением. Бал в Собрании отложен до воскресенья. Я не поеду, ибо я не танцую, а как лицу официальному мне нельзя быть покойным зрителем. К тому же отношения наши к здешним чиновникам и губернатору становятся день ото дня неприятнее и неприязненнее. Человек этот, привыкнув к самовластию неограниченному, держит, будучи преплохим губернатором, в таком страхе и повиновении всю губернию, что дураки-чиновники не могут разочароваться в его всемогуществе. Он хорохорится, как петух, но князь, редко и только в подобных случаях видающийся с ним, обошелся с ним при приеме довольно сухо, и ни он, ни даже мы не были у него с поздравлениями. Прощайте, однако, завтра напишу еще что-нибудь, цалую ваши ручки, будьте здоровы и бодры, милая моя маменька и милый отесинька; цалую всех сестер, а милую Олю особенно. Обнимаю братьев. Прощайте,

Ив. Аксаков.

   

24

Астрахань. 1844 г<ода> апреля 25. Вторник. 9 1/2 час<ов> вечера.

   Я совсем не располагал писать к вам нынче, милая моя маменька и милый отесинька, ибо ожидал почту не прежде вечера середы, как и в последний раз. Но сейчас принесли ваши письма (которым по-настоящему следовало прийти в субботу), и я хочу непременно написать вам письмо, хоть не такое большое, как пишу по субботам. Сделайте одолжение, не беспокойтесь, если иногда письмо написано криво или дурным почерком. У меня все зависит от пера. А перья мои привезены еще из Москвы очинённые, ибо я сам чинить не мастер, все уже притупились, и прежде, чем начать и это письмо, я перепробовал штук пять и теперь пишу преплохим пером. -- Что это, право, Костя расхворался, брал бы он пример с меня, впрочем, вероятно, письмо это застанет его здоровым. -- Очень, очень благодарен Вере (ах, боже мой, как нарочно ни одного порядочного пера) за ее замечания на мое письмо, но что касается до ее рассуждений о делах и о службе, так она толкует как женщина. Правда, что мне самому скучно бывает беспрестанно быть на виду у князя, в сношениях с ним, но здесь ее гордости нечем оскорбляться: этому причиной общее наше дело, жизнь в одном доме и невольно теснейшее сближение -- от удаления, в котором мы себя держим в отношении к астраханским жителям, да этому подвергаются все мои товарищи. Что же она говорит про насмешливость, так я бы смеялся над подобными сценами всюду и теперь не могу вспомнить без смеха фигуру Копостовского; но я не знаю, почему лицо князя в этой сцене является ей смешным 1. Он это сделал с обычною своею ловкостью и скоростью. Да, впрочем, почему же не смеяться над тем, что кажется смешно, тем более в Астрахани, где это единственное почти развлечение. -- Я по характеру своему довольно горяч на службе, хотя и браню ее, так все, что касается до нашей ревизии (как нечто целого), меня сильно занимает: и бумаги получаемые, и толки, и слухи, и честь, и блеск ее. Если б еще этого участия не было, так я бы просто сошел здесь с ума от скуки и хандры, которая иногда на меня находит. Что касается до Бр<игенов>, так я был у них на праздниках, но признаюсь -- у этих превосходнейших, впрочем, людей прескучно. Во 1-х, это люди преданные, в доброте невинной своих сердец, Ивану Семеновичу (т. е. Тимирязеву), к которому наша ревизия вовсе не питает склонности, а я в особенности. Этот гордец держит себя, по-моему, неприлично и старается подловить нас в каком-нибудь промахе, а меня в особенности, потому что я ревизую место, где он, правда, не был в продолжение 10 лет, но числится председателем и подписывает журналы. -- Да, я начал говорить о Бригенах. Обыкновенный мой с ними разговор состоит о предстоящей жаркой погоде, причем он не преминет напомнить, что ему ничего от жара, а жене его невыносимо. Оно понятно, когда посмотришь на них обоих. Он кости да кожа, жена тучного или толстого сложения. Словом, говоря моими же стихами:
   
   Как том пятнадцатый он тонок,
   Она толста, как том второй2.
   "Св<од> зак<онов>" изд<ания> 1842 года.
   
   Опять сердитая улыбка на лице любезнейшей Веры Сергеевны, но это стихи старые, московские еще. К тому же еще этот немецкий атаман, в произношении которого слышно, что он не русский, говорит: "Наше казацкое житье, мы казаки, я казак простой и т. п." А жена с сестрой всегда, когда я бываю у них, перешептываются между собою по-немецки с восклицаниями: "Ach, Jesus Maria, liber Gott, Gott im Himmel, ganz Werotshka!" {Ах, святая Мария, боже милостивый, боже всевышний, вылитая Верочка! (нем.).} Это мне очень приятно, но пора бы перестать. А если пойду к ним в третий раз, это непременно повторится. Жалко, что они не пишут к Занденой 3, какие именно ходят про нас анекдоты, мне было бы очень любопытно их знать; у нас недоброжелателей много. -- Я думаю, Верочка очень удивилась бы, по неопытности своей, если б узнала, что и я, и Гриша, и вообще все служащие говорим по необходимости и по принятому обыкновению своим начальникам и другим лицам -- по служебным отношениям -- "Ваше превосходительство", "Ваше сиятельство!" Как будто при наружном почтении нельзя оставаться в благородной и независимой позиции!
   Ревизия наша продолжится долго. Я, признаюсь, и конца ей не вижу и именно не знаю, как сведем мы все концы. Это-то на меня и нагоняет подчас невыносимую тоску, так что руки отнимаются работать.
   И только тогда становится легче, когда изольешь свою досаду на Астрахань в эксажерованных {Эксажерованных (от фр. exégerer) -- т. е. преувеличенных.} -- сказали бы вы -- выражениях. Премертвый город. По улицам почти ни души или калмык, надоевший мне донельзя, или почетные гражданки, здешние коровы, ходят себе по тротуарам подле вас, прогуливаются, останавливаются, разговаривают между собою, решительно как дома. Три, четыре коровы непременно на всякой улице. -- Погода стоит претеплая; зелень распустилась совсем и ярче цветом московской. Кроме фруктовых дерев, здесь видны -- и то не везде -- акация и пирамидальный тополь, который сначала мне нравился, а теперь совсем опостыл. Тени не дает никакой, поднял все сучья вверх и стоит один, высокий, дурак дураком (с позволения сказать); а через месяц его соседство будет очень невыгодно, ибо привлечет миллионы миллионов комаров. И здесь-то провести лето, а не на берегах Вори!4
   Прощайте, милый отесинька и милая маменька, в субботу напишу больше, если даже с будущей почтой и не получу письма. Цалую ваши ручки, я здоров, как, как... здешний тюленобоец. Будьте только вы здоровы да все наши. Милую мою Олиньку крепко обнимаю. Цалую милую Веру и всех-всех сестер. Обнимаю братьев. Итак, до следующей почты. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   Огорчила меня очень кончина Голицына. Неужели Щербатов останется?5
   

25

30 апреля 1844 г<ода>. Воскр<есенье>. Астрахань,

   Письмо это, вероятно, придет 9-го мая, в день рожденья милой Олиньки, поздравляю вас, милый отесинька и милая маменька. Дай бог, чтоб с этим новым годом укрепилось ее здоровье. Хотел я к этому дню прислать ей туфли и чулки персидские, но их еще не привезли из Персии. -- С последнею почтой я, по обыкновению, не получил писем, и поэтому с нетерпением ожидаю вторника, когда придут письма от 22 апреля, т. е. от прошедшей субботы. Установилась ли у вас весна, по крайней мере? В прежние времена бывали и в конце апреля жаркие дни. А завтра первое мая; (в Москве гулянье в Сокольниках, а здесь дано будет армянином Поповым увеселение на Бехчинской равнине. Это самое лучшее место, по понятию астраханцев, есть не что иное, как неровная степь, через которую проведена грязная канава и на которой кое-где стоят деревья, не дающие никакой тени; увеселение будет состоять в фейерверке, голуби будут ходить по канату, паяц плясать в огне; причем, будет и Воксал1, т. е. скверная грязная палатка с сквернейшим буфетом. Вчера ездили мы с князем в коляске прогуливаться вечером и заранее осмотрели это место. Ничего нет привлекательного, особливо же если будет дуть такой ветер, какой дует с нынешнего утра. Итак, уже 4 месяца, как мы живем здесь в Астрахани. Меньше шести месяцев еще никак не проживем, а может случиться что и больше. Страшно подумать. И впереди все это скучное хождение каждый день в присутственное место. Вот нынче воскресение, день свободный, сидишь утро дома, а завтра опять поплетешься в рыбную экспедицию, с которою, впрочем, я намерен распроститься на этой неделе. Надоело мне все толковать о тюлене и рыбе. Довольно того, что нашел много злоупотреблений, которые потребуют суда и следствия, и теперь наряжается комиссия для поверки тюленя, не оплаченного пошлиною и для перевески его. Комиссия эта, состоя из двух чиновников экспедиции, должна иметь третьим членом чиновника нашей канцелярии. Так как мне и прочим старшим чиновникам некогда ею заниматься, то назначен будет петербургский лев -- Бюлер! 2 Это очень меня забавляет. От тюленя вонь престрашная, животное скверное и грязное -- и светский франт будет около него возиться! Сначала Бюлер было поморщился, но когда я ему сказал, что предлагал князю другого (Яснева) и что князь захотел человека, который бы не казался мальчишкою, а мог бы импонировать, так он помирился с этою мыслью. К тому же, так как он собирается писать описание Астраханской губернии, то это ему пригодится. А мне достаточно моих теоретических сведений. Так же забавно было мне читать письмо Топильского3 к Бюле-ру, в котором первый сообщает последнему желание министра, чтоб Бюлер доставил бы подробный очерк о калмыках в географическом и этнографическом отношениях, -- историческое описание суда Зарго, народных понятий, права обычаев и пр. и проч. и пр. Просто комедия. Суд Зарго (или "Суд суда", ибо "зарго" по-калмыцки значит "суд") не что иное, как уголовная и гражданская палата, где все наши чиновники, исключая одного безмолвного калмыцкого заседателя, где судопроизводство по нашим законам, ибо калмыцкие -- какой-то миф. Все эти азиатцы такие крючки и охотники судиться, что из каждой глупости лезет в суд с просьбой. На суде Зарго апелляции в сенат, в наш департамент и уголовные их дела мне очень знакомы; обыкновенно угон лошадей! Я думаю, азиатцы и не любили бы ростой расправы, и хотя мы по русским законам даем самые неудовлетворительные решения, но это их отучить не может. Эти калмыки самые бесполезные творения, не платят податей, не занимаются хлебопашеством, скотоводство, принадлежность кочующих народов, у них в самом жалком положении. В Астрахань просятся толпами жители Тамбовской, Воронежской и других губерний, где слишком им стало тесно, но их не пускают, потому что в малонаселенной Астрахани нет для них земли, ибо императором Павлом отдано было калмыкам 11 миллионов десятин земли 4. По мне было бы лучше, чтоб эти калмыки или убрались бы себе к Китаю, откуда пришли, и пустили бы русских на свое место, или их размежевать как казенных крестьян по 8 десят<инной> пропорции или даже по 15 десят<инной> и сделать из них оседлых 5. Право обычаев у них, если существует, так в делах домашней жизни, где они обыкновенно прибегают к гелюнгам, своим духовным. Эти гелюнги в красных платьях и в желтых шапках -- вроде наших жирных монахов. Недавно видел я на Кутуме, как один из этих господ возвращался из Астрахани в свой улус. Он преспокойно стоял себе на берегу и курил трубку, очень дородный мужчина, между тем как калмыки укладывали его лодку. Ну, видно, этот господин гелюнг большой лакомка, потому что чего тут не было! -- и все это добровольные приношения. Если б не гелюнги, которые из собственных выгод стараются держать мендюков в грубейшем невежестве, так калмыки от беспрестанного трения об русских сделались бы почеловечнее и приняли бы христианство. Впрочем, и теперь, несмотря на строгое воспрещение правительства, калмыки эти покупают жадно у армян, играют между собою и разоряются. Право, несправедливо, что они владеют почти всею астраханскою свободною землею, будучи столь бесполезны. Лучше их сделать оседлыми да отнять половину земли. Но что-то граф-Панин скажет о их народном праве. -- Редко здесь встретишь настоящего русского мужика. Все они или живут на владельческих промыслах, или в море, а те, которые здесь уже давно, совершенно обастраханились, ходят все в белых круглых шапках из бараньей шерсти и в желтом зипуне на верблюжьей, костюм некрасивый и скрывающий совершенно формы тела. Кучера -- опять татары да армяне, так что черные волосы и длинные горбатые носы мне надоели, потому что принадлежат без толку и к умным, и к глупым физиономиям. Нет, уж я в Астрахани и губернатором быть не хочу, да и вряд ли занесет судьба когда-нибудь во второй раз сюда. Вот жители-то города, равнодушные к литературе: здесь в Астрахани нельзя достать ни "Мертвых душ", ни новейшего издания сочинений Гоголя, но в так называемой публичной библиотеке 6, составленной из старых книг, старых изданий, принадлежащих к тому времени, когда Астрахань цвела торговлею, имела банк (впоследствии ее подорвавший) и даже книжную лавку, -- в так называемой публичной библиотеке, учрежденной Шайкиным, купцом 2 гильдии, но плутом 1-го разряда -- из одного желания получить медаль, -- есть старые издания Гоголя, которые мы за подписную цену и требовали из библиотеки. Нет, как хотите, а я все-таки боюсь, что новое его направление или не новое, потому что у него это дальнейшее развитие его души, не повредило ему в его созданиях. При этом глубоко серьезном углублении в самого себя не забудет ли он мир внешний? Впрочем, появление 2-го тома "М<ертвых> д<уш>", если только оно когда-нибудь будет, разрешит наши недоумения и загадки, и тогда, может быть, мы и устыдимся, что не поняли его, но я говорю теперь свое мнение откровенно и желал бы знать ваше. -- Мы получаем здесь московские газеты, я искал хоть слова о князе Голицыне7. Если Костя увидит Корша, пусть объявит ему мое неудовольствие. Хоть бы какую-нибудь интересную статейку, а то все путешествие магистра Линовского 8. Оно, конечно, все-таки приятно видеть "Московские ведомости", все что-то родное и знакомое, и обыкновенный звон на Ивановской колокольне, и объявления Вандрага, и извещения Соколова и Барашкова 9, но все-таки я ищу что-нибудь интересного и ничего не нахожу. В "Северной пчеле" я читал жалобы на то, что в Петербурге г<оспо>жа Шуман (кажется) и Шуман были дурно приняты. Ну что же Москва, как она их изволила принять?10 4 No-омера "Москвитянина" я еще не получал, но видел из газет, что там есть статья о детских приютах11. Вероятно -- не в пользу, и потому желаю прочесть с нетерпением. "Отечественных записок" мне не присылайте, ибо Бюлер их получает, и когда они приходят, то мне все уже известно.
   Оболенский пишет мне горькие жалобы на Красный Яр; говорит, что вечером тысячи сверчков и разных гадин и насекомых прыгают и вспал-зывают на человека. Да что можно ожидать от города, где жители раз взбунтовались от комаров и жару и летом ходят в дегтяных сетках12. И здесь уже появляются комары, и, кажется, придется на лето заказывать полог, чтобы спать под ним. Здесь вид зелени меня не радует, а пугает, ибо означает резиденцию комарищ разной величины. -- У нас в саду на открытом воздухе растет персиковое дерево, дающее обильные плоды, но все-таки на зиму укутываемое соломою. Все это не юг, а восток и принадлежит России. -- Вот и нынче время теплое, а такой сильный и холодный ветер, что и на балкон нельзя выйти. Любезные мои товарищи Бюлер и Блок уехали в гости к дамам, которые все учатся танцевать введенный здесь ими галоп Spehr-polka {Спер-полька (фр.).}. На эти визиты князь охотно дает им свое согласие. Я один решительно никуда не выезжаю: до обеда работаю, после обеда иногда хожу прогуливаться, а больше сижу дома, на балконе, пока светло. -- Прощайте, милый отесинька и милая маменька, крепко цалую ваши ручки, дай бог вам и всем нашим здоровья. Обнимаю всех моих милых сестер и братьев и поздравляю их с днем рожденья Олиньки. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение, равно как и Над<ежде> Николаевне. Поклон -- кому угодно вам его будет назначить. Прощайте. С этой-то почтой уж я непременно должен получить письма.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

26

Астрахань. 1844 г<ода> мая 2. Вторник. Вечер.

   Почта сделалась исправнее и привезла вчера ваши письма от 22 апреля, милый мой отесинька и милая моя маменька. Как я им был рад, боже мой. Как мне было приятно читать прекрасное письмо Олиньки. Я прочел его с радостным волнением и теперь только тревожусь мыслью, продолжается ли у вас хорошая погода и долго ли милая Олинька наслаждалась ею. Как скучно, как досадно, что все эти известия о том, что было за 10 дней тому назад, а 10 дней -- слишком долгое искушение для вашей непостоянной погоды. Впрочем, и здесь погода несколько переменилась: вода стала сильно прибывать, и, несмотря на теплоту воздуха, моряна делает погоду очень неприятною, набивая пылью глаза. Как благодарен я вам за письма. Это такая для меня отрада здесь в Астрахани, что вы и вообразить себе не можете. Хочется в Москву -- и нет возможности. Еще шесть месяцев астраханской скуки, и возвращаться-то придется по зимнему пути, а это куда как скучно. Отвечаю на ваши письма.
   Вы радуетесь моим успехам. В шутку будь сказано слово Наполеона1: "La gloire s'use", слава изнашивается. Эти успехи давно мною забыты, я, да и все, кажется, так привыкли к тому, что я действую и ревизую важные места отдельно, что и в голову никому не приходит мысль о странности этого. Тимирязев обиделся, когда я стал ревизовать рыбную экспедицию, где он председатель, хотя никогда не бывает, но подписывает журналы. Вам известно, что мы действуем письменно, даем учтивые официальные за номером отношения от своего лица, где спрашиваем разрешения недоумений и объяснение беспорядков.
   Это делается для того, чтоб исторгнуть от них письменное удостоверение и сознание и чтоб найденное чиновником было подкреплено письменными и засвидетельствованными документами, иначе оно не будет иметь основания. Конечно, оно не совсем ловко в губернское место 1-го разряда давать отношения, но оно уже так пошло. Впрочем, губернатор видит теперь по найденным злоупотреблениям, что чиновники его обманывали. Мы же решительно не выдаем себя за ревизоров, а всегда действуем именем князя. Сначала при ревизии рыбной экспедиции предвиделось множество злоупотреблений, и наше положение таково, что этому радуешься. Действительно найдено и даже уголовных злоупотреблений, следствием которых -- наряжаемая комиссия. А уж теперь осталась мелочь, дрянь, так что скучно и заниматься ею. Если все проекты удадутся, тогда ревизия будет блистательная, а если не удадутся и Тимирязев пересилит нас, т. е. не будет удален, так остальное нашей ревизии, даром, что она лучше прочих ревизий, мало обратит на себя внимания. Проекты же отправились по министрам, которым из Петербурга трудно судить о нуждах астраханского края. Проекты эти созидаются или в голове князя, или случайно, по дошедшей мысли, собираются матерьялы и сведения и, наконец, окончательно приводятся в исполнение, т. е. сообщаются министру Строевым, который пишет хоть не совсем чисто по-русски, но имеет какую-то крепость и силу в слоге, и князь привык к его языку. Наше же участие бывает потолику, поколику касается до ревизуемых нами мест, и честь, которою я пользуюсь теперь, вместо интересного занятия дает мне скучную работу! Что касается до калмыков, так приведение их к оседлой жизни может быть совершено безо всякого насилия. В улусе князя Тюменя многие живут на одном месте. Также многие прикочевывают на целый год к жилым местам, к деревням. До вероисповедания и до обычаев их не коснутся. На днях у них будет какой-то праздник; если я попаду на него, так опишу вам, равно сообщу образчики калмыцкого народного права, составленного их старшинами лет 200 тому назад. Русский перевод хранится, кажется, в суде Зарго. Но к ним прибегать нет возможности, и самые калмыки, развратившись, не удовлетворяются этой простотой. Так например, все почти в таком роде: "Если кто у кого напьется пьян, так ему дать щелчок пальцем в ноздрю" и т. п. Выражение мое -- каких чудес мы наделаем -- было сказано в шутку2: притчу, сказанную Костей, видно, я получу по приезде3, разве кто другой сообщит мне о ней. С нетерпением жду описания обеда, составленного из таких разнородных лиц4. В последнем номере московских газет нашел я одну статью о службе в глазной больнице, подписанную "Москвич". Если это статья Погодина5, так его слов очень немного, хотя довольно жарких, а больше выписки из книги его сиятельства, кн<язя> М<ихаила> Н<иколаевича> Голицына. -- В "Journal des Débats", сказывал князь, написано: C'est à Paris que vint s'éteindre l'âme, qui s' y est développée" {В "Журналь де Деба"6... написано: "В Париже расцвела его душа, там она ж угасла" (фр.).}. Досадно, что почти так! -- Сделайте милость, напишите -- какие вещи затевают наши дамы в отношении к Грановскому?7 Статьи о неграх я не заметил8; постараюсь отыскать ее. Итак, в Москве генерал-губернатором Щербатов!!9 Больше и сказать нечего.
   Стихи Хомякова мне очень нравятся10. Не нося в себе никаких твердых убеждений, к которым бы питал глубокое, душевное участие и которые бы считал божьею правдой, я могу только порадоваться, если есть такой человек, с такою светлою, верящею душою. Да есть ли?.. Если их несколько и они несогласны, то что выходит от столкновения этих божьих правд и божьих громов? Конечно, истина должна быть одна, безусловна, но где она, у кого она и всегда ли торжествует в роде Хомякова пастуха?11
   Как вы располагаетесь насчет лета и будущей зимы. Вероятно, вы не решаетесь делать еще предположения, а когда будете делать, так напишите. В Сапожниковском садике растет теперь на чистом воздухе персиковое дерево, дающее много плодов. Да чуть ли я вам не писал об этом? Надо признаться, что память моя и способности, кажется, тупеют с каждым днем. Кончу на этой неделе рыбную экспедицию и перейду, как заведенная машина, в казенную палату, после которой вздохну свободнее; там уже в сравнении с нею останутся мелочи. -- Прощайте, милый отесинька и милая маменька, крепко цалую ваши ручки, будьте здоровы, покойны. Крепко также обнимаю своих сестер и братьев. Нынче не успею написать милой Олиньке особо, но с будущей почтой непременно. Я так ей благодарен за это письмо! Только боюсь, не слишком ли долго она его писала. Прощайте еще раз, до следующего письма. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

27

Астрахань. 1844 мая 7. Воскресенье.

   В прошедший четверг пришла почта и привезла мне письма от вас, милый отесинька и милая маменька, или, лучше сказать, одно письмо от отесиньки с описанием обеда, данного Грановскому. Я так давно не получал двух писем на неделе, что был приятно удивлен и тем более благодарен Вам, милый отесинька, что Вы писали, несмотря на недосуг. Лекции Грановского явление потому уже замечательное, что несмотря на долгое время, которое они продолжались (что большой искус для терпения), они выдержали свой характер или, лучше сказать, публика умела принять, поддержать и закончить. Следовательно, это не вспышки успеха, а успех постоянный и прочный и блистательный1. Не надеялся я на дам: признаюсь, я и теперь все что-то в них сомневаюсь. Ох, это светское воспитание! Что же будущую зиму займет Москву? Получил я и "Москвитянина" No 4. Думал, что там найду оппозицию против нового обычая не рассылать карточки, а посылать деньги в пользу детских приютов. Ничуть не бывало. Такая дрянь этот "Москвитянин", что из рук вон. Какие-то стихи, довольно плохие, Вяземского, посвященные княжне Елене Мещерской, глупейший рассказ о путешествии в Царицыно, так уж поневоле прочел сухое изложение учения древних о метемпсихозе2. -- Кончил я свое хождение в рыбную экспедицию, где часто приходилось внутренне сердиться. Губернатор под конец не только не стал сопротивляться, но, видя, что ревизия открыла ему глаза и показала, что его кругом обманывали, стал содействовать. Конечно, чиновники экспедиции не нежно выражаются у себя дома на мой счет. Комиссия, учрежденная вследствие произведенной ревизии, очень выгодная для казны, найдет также очень много злоупотреблений, много утаенного тюленя, с которого надо будет донимать пошлины, что вооружит против нас и хозяев. -- Мне становится жалко Бюлера3, он сделан членом этой комиссии, ему дали инструкции, одну официальную, другую я от себя, частную, чтоб дать ему полнейшее и вернейшее понятие о положении дела, которое мне очень знакомо теперь. Присутствие его при перевеске и счете тюленя, ужасно вонючего животного, продолжалось вчера в 1 раз от 10 утра до 9 вечера, на тощий желудок. И это может продолжиться долго. -- А я с завтрашнего дня направлю стоны в уголовную палату. Князь предлагает мне, чтобы я до 1-го июня кончил уголовную палату и написал отчеты по земскому суду, по рыбной экспедиции и по палате. Это порядочно! А с 1-го июня начать казенную палату и уездное казначейство. При одной мысли о казенной палате у меня делается озноб. Уж эта мне счетная часть! Боюсь на ней срезаться. Хорошо было бы хоть в августе приступить к губернскому правлению общими силами. Тогда бы мы могли оставить Астрахань в октябре. -- Так как вы пишете, что вам приятно слышать хорошие обо мне отзывы, так я передаю вам то, к чему сам сделался совершенно равнодушен, ибо обязанности мои сделались мне очень скучны. Я решительно нигде не бываю, отчасти из лени, отчасти и потому, что нахожу службу решительно несовместною с знакомствами и посещениями. Но товарищи мои, Блок и Бюлер, неутомимы и знакомы со всем beau-monde {Высшим светом (фр.).} Астрахани и ухаживают около двух армянских красавиц4. Они часто слышат похвалы и возгласы удивления мне, "человеку столь молодому и вместе опытному и знающему службу так, что назначение мое заставляет трусить всякое присутственное место!" Похвала незаслуженная, ибо никто больше меня не чувствует, сколько пробелов в моих сведениях и познаниях; конечно, я не даю этого заметить, но мне самому это известно. -- Нынче хоть и воскресенье, но мне предстоит очень много работы. Надо написать три или четыре казенные бумаги, прочесть ведомость уголовной палаты, и все это нужно к завтрашнему дню и теперь беспрестанно приходят отрывать, кто с тюленем, кто с рыбой, кто с судебным случаем. -- Погода у нас довольно приятная, но еще не жаркая. Комаров в комнате покуда нет, но около зелени их много. -- Опять оторвали. Теперь у нас такая возня с тюленем, что это ужас. Ну уж письмо это не будет слишком порядочно. Сейчас надо писать отношение в экспедицию. Эта проклятая экспедиция хочет ускользнуть от моего преследования и дает самые круглые ответы, но она не уйдет, и я заставлю ее объясниться. -- Поэтому я не пишу более к вам. Буду писать во вторник, ибо надеюсь получить завтра от вас письма. Теперь же мне нет никакой возможности продолжать, и голова не тем занята. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, цалую ваши ручки и крепко, крепко обнимаю вас. Обо мне не беспокойтесь: только бы вы могли мне всегда сообщать радостные вести! Обнимаю всех милых братьев и сестер, а милую мою Олиньку особенно. Прощайте, до следующего письма. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Что Кар<олина> Карл<овна>5, не сочинила ли новых стихов? Ах, как несносно это длинное расстояние, как досадно, что получаемое известие может в течение 10 дней потерять истину и цену. Прощайте до следующего письма.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

28

Астрахань. 1844 г<ода> мая 13. Суббота.

   Последняя почта, опоздавшая несколько по случаю дурной дороги, не привезла мне от вас писем, милый отесинька и милая маменька, но привезла "От<ечественных> зап<исок>" за март месяц, мне уже не нужные потому, что не только за март, но и за апрель м<еся>ц читал я "От<ечественные> зап<иски>" у Бюлера. Зато почта, которой по-настоящему следовало бы прийти нынче и которая придет послезавтра, привезет непременно мне от вас письма. Завтра троицын день1. Не знаю, какая у вас погода, но здешняя похожа на петербургскую весну. Теперь май, а уже несколько дней градусов по 8 и до 10 только тепла! Моряна дует с необыкновенною, страшною силой, дождик холодный идет целый день: грязно, сыро, холодно и вообще очень неприятно. Здесь вода прибывает до половины июня и не от разлития наших рек, а от разлития вод Камской системы. Кутум поднялся чрезвычайно высоко, и луг, на котором лужа перед моими окнами начинала уже пересыхать, теперь почти весь залит водою. И какою скверною, мутною водою. Страшно вообразить, какую мы пили воду, смешивая ее, правда, с чихирем, здешним кислым красным вином. Теперь прислали князю из Москвы водоочистительную машину, и вода стала чище. Итак, завтра троицын день, с которым вас поздравляю. Письмо это придет, вероятно, не ближе 23 мая, следовательно, дня два спустя после 21-го, или именин Константина. Поздравляю вас, милый отесинька и милая маменька. Именины окончательно пристукнули Косте 27 лет. Было ли что по подобию вечера прошлогоднего? Был ли и Петр Вас<ильевич> Киреевский и прочие и прочие? Только, вероятно, не было друга моего Ивана Васильевича2.
   Последнее письмо мое к Олиньке было несколько пропитано негодованием на здешнее правительство или, лучше сказать, на здешнего губернатора, упорно сопротивлявшегося ревизии. Как хотите, но страх, что губернатор, запугавший жителей своею властию в продолжение 10 лет, останется и по отъезде сенатора, смыкал все уста и не позволял никому помогать нам в открытии беспорядков. Тимирязев, как все бывшие адъютанты великого князя Константина Павловича, пользовался, правда, особенным в Петербурге покровительством, но Перовский не любил его и вскоре увидел, что г<осподи>н военный губернатор (как большею частию и все военные) ничего не смыслит по внутреннему управлению губернией. В самом деле, в продолжение 10 лет ничего не сделано для Астрахани, и дела везде до такой степени запутаны и в беспорядке, хоть в губернском правлении и в рыбной экспедиции, где он председательствует, от нерадения губернаторского столько произошло злоупотреблений и растрат, да и теперь даже столько каждодневно почти совершается грабежей в отдаленных улицах и даже убийств, виновники которых никогда не открываются, что просто можно подивиться, как в течение 10-летнего управления с такою властию не принять нужных мер. Ведь приехали же мы, увидали многое с первого взгляда, предложили средства, и вместо содействия нашли какое-то сопротивление, выражение оскорбленной гордости и детской досады. Ревизовать губернию и действия губернатора при губернаторе, который в таком страхе держит всех, очень неловко. Все боялись его потому, что единственного человека, бывшего прокурора Ивановского, который по существу своего независимого звания осмелился сопротивляться ему, лишили места по нескольким словам, помещенным об нем губернатором в отчете государю. А так как здесь нет помещиков и самостоятельного дворянства, а все чиновники (которых бездна 3), так все они и трусят. Ивану Семеновичу очень хотелось пересилить нас, он писал к Бенкендорфу, что ревизия есть личность Перовского и, стало, сенатора, что мы употребляем неблаговидные средства и проч. и пр. Правда, он не мог не знать, что мы обращали особенное внимание на те дела, где видно было его потворство или непозволительное вмешательство, и как мы действуем везде актально4, то брали засвидетельствованные копии с подобных предложений или таких официальных бумаг, где он просто непристойно ругался с присутственными местами и лицами и несправедливо. Вместо того, чтобы оказывать всевозможное уважение к князю, он держал себя на неприличной ноге. В донесениях своих князю представлял, особенно по провиантскому комитету для снабжения кавказских войск, дела не в том виде, в каком они находятся и т. п. Даже и меня коснулся. Когда я производил ревизию земского суда, то по приказанию князя потребовал к себе в суд становых приставов, дела их и книги. Ни тот ни другой не явились, но дела прислали, один по болезни, делающей его не способным к занимаемой им должности, другой оттого, что пил в это время запоем. Хороши пристава. По моему настоянию им сделали медицинское свидетельство по форме, в котором про последнего сказано также, что он болен, но что болезнь его может происходить от 7 или 8 разных причин, в том числе и от горячих напитков. Исправник, огорченный таким поведением приставов, жаловался на них с прописанием всех этих обстоятельств губернскому правлению.-- Между тем, окончив в два дни просмотр дел приставов и отослав их к ним обратно, начал я ревизию экспедиции. На второй или третий день по окончании мною ревизии земского суда получается рапорт из губ<ернского> правления, в котором оно представляет на благоусмотрение его сиятельства: 1) что требование тит<улярным> сов<етником> Аксаковым дел и самих становых приставов замедлит ход дел и лишит станы начальников; 2) что самое доставление дел из 2-го стана водою очень опасно, дела могут потонуть и проч. Эта глупая бумага написана была по внушению Тимирязева и, разумеется, им подписана. Она для меня собственно была довольно неприятна, но зато им и ответили хорошо. Им написали, что, во 1-х, дела были обревизованы в течение двух дней, что не могло произвести особенной медленности, ибо дела у них лежат по два, по три года безо всякого движения, а в земском суде ревизиею найдены в архиве дела, сданные четыре и более лет тому назад совершенно неоконченные и многие по особым предписаниям военного губернатора оставляются безо всякого исполнения, о чем будет сделано особое распоряжение; во 2-х, что дела от пристава 2 стана доставляются круглый год в земский суд и пересылаются из суда к приставу и все тою же самою водою, а в 3-х, что губернское правление должно не изыскивать мнимые препятствия, а содействовать всеми мерами высочайше назначенной ревизии. После этой бумаги члены губ<ернского> правления струсили, поняв, что если Ив<ану> Семеновичу угодно спесивиться, так им нехорошо шутить с сенатором.-- Обо всех делаемых Тимирязевым препятствиях и других его поступках писали мы к министру вн<утренних> дел и к военному, уведомляя его об успехах по заготовлению провианта. Если требования Нейдгардта не будут в этом отношении исполнены, так тут кругом виноват Ив<ан> Сем<енович>, а если частию выполнены, так в том обязаны князю, и лично, и письменно понуждавшему комитет и губернатора, ибо нам собственно предоставлено только высший над этим надзор и право разрешать в затруднительных случаях. Нейдгардт затевает какую-то огромнейшую операцию на Кавказе и требует хлеба5, который доставляется морем из Астрахани в Дербент и другие пристани. Хлеба и сухарей нужно количество огромное. Об этом губернатору следовало подумать раньше нашего приезда и заключить подряды с поставщиками на иных условиях. Об исполнении требования Нейдгардта было и к нам несколько высочайших повелений, Нейдгардт, зная Тимирязева, присылал сюда адъютанта, который должен был вкрасться к нему в доверенность, снискать его расположение и хоть тем заставить его содействовать этому важному делу, от которого зависит успех экспедиции. Наконец неделю тому назад прибыл сюда особый чиновник для этого из Петербурга камер-юнкер Свистунов6. Но при упорстве губернатора, которому, видно, очень неприятна была неослабность наблюдения со стороны князя, и при бездействии комитета не много можно было сделать. Вероятно, что и Нейдгардт жаловался на Тимирязева военному министру. Князь же требовал для пользы губернии и удобства ревизии удаления военного губернатора. Наконец разразилась гроза. С последнею почтою получено секретное письмо от Перовского, что государь, по докладу его, вследствие отношений сенатора, всемилостливейше повелеть изволил: уволить генерал-лейтенанта Тимирязева от занимаемой им должности. Военный же министр, вовсе не секретно, пишет про то же всемилостливейшее увольнение (!), прибавляя, что по повелению государя назначается особый председатель в провиантский комитет, с тем, чтоб в затруднительных случаях относился для разрешения к сенатору. Тимирязев же еще не получал бумаги о своем увольнении, что его поразит, как громом. Мы держим это в секрете, и он еще ничего не знает об этом. Но так как завтра или послезавтра он получит высочайший приказ, а до получения моего письма вы, верно, прочтете уже о том где-нибудь в газетах, так я ж пишу вам о том без обиняков. Да, теперь легче будет производить ревизию, и никакой чиновник не будет бояться попасть в расположение к сенатору, ибо Тимирязев преследовал бы такового, если б остался здесь. Многие от одной мысли об участи, их ожидавшей по окончании ревизии, приходили в отчаяние. Любопытно будет видеть впечатление Тимирязева и целой Астрахани. Конечно, лежачего не бьют и с нашей стороны не будет ничего для него оскорбительного, но я предвижу, что Тимирязев не сумеет пасть. А падение для него, привыкшего падишахствовать себе в Астрахани и видеть всюду раболепные лица, с которыми он привык обращаться без церемоний, т. е. говорить им в глаза невыносимые грубости и т. п. и не знать ограничения своему самовластию,-- падение это чувствительно и тяжело. Но он виноват перед Астраханью, перед отечеством, хотел сказать я, но это последнее что-то у нас не имеет такого значения, ибо выгоды астраханского края в торговом и промышленном отношении очень мало занимают жарких русских, хоть напр<имер> Хомякова и Константина. В продолжение 10 лет многое упущено, что и поправить теперь трудно. Но странно, как ни убежден я в необходимости удаления Тимирязева, мне становится его жаль, а князь, много испытавший на своем веку, еще более встревожен. По доброте и благородству его души эта необходимая мера его сильно смущает, именно потому, что тяжко разразится она над Тимирязевым. Я долго разговаривал нынче поутру об этом с князем, и он мне рассказывал многие случаи своей жизни.
   Пишут из Москвы, что государь намерен посетить юг России и побывать в Астрахани, где со времен Петра никто не бывал. Вот Петр! всюду поспел7. Можно почти утвердительно сказать, что со времен Петра ничего не было сделано для Астрахани. Петр приехал в Астрахань, разом увидал, что можно из нее извлечь, развел здесь сам виноградники и фруктовые сады, устроил адмиралтейскую верфь, объехал все Каспийское море, приискал сам гавани на противоположном берегу, которые и теперь считаются лучшими, и на Тюк-Караганском мысе (на противоположном трухменском берегу) построил крепостцу. Много начато было им. По его указаниям легко было бы продолжать преемникам... Но преемники не продолжали, крепостца разрушена временем, трухменами и хивинцами, фруктовые сады, вскоре после Петра увеличившиеся до невероятного числа, приходят в совершенный упадок. Теперь правительство принимается опять за то, что начато было Петром, и велели вновь возобновить крепость, а князь предлагает не крепость, а заселенное укрепление или городок. Надо вам сказать, что Тюк-Караган -- мыс противоположного и сомнительного по принадлежности берега, но мы его считаем своим, а не туркменским. Между ним и Астраханью самое узкое пространство моря и при хорошем ветре можно доехать в один день. Тогда хивинцы, вместо того, чтоб идти три месяца степью в Гурьев и оттуда перекладывать товары на дощаники, чтоб водою доехать до Астрахани, где вновь приходится перегруживать товары в настоящие суда, для доставки в Нижний,-- тогда хивинцы будут приезжать прямо в Тюк-Караган и там нагружать суда, которые могут прямо уже оттуда отправляться в Астрахань и идти по Волге. Для торговых оборотов это сокращение времени и издержек необыкновенно важно. Но это, по-моему, еще важнее в политическом отношении. Это значит занести ногу в Азию и открыть себе дорогу в Хиву, Бухарию и Персию. Туркмены, которые состоят теперь в зависимости от хивинского хана, ибо оттуда получают все нужные житейские потребности,-- получая их теперь из Астрахани, обратятся в наше подданство, и таким образом можно будет овладеть обоими берегами Каспийского моря, исключая только юго-восточной его оконечности, принадлежащей Персии. Туркмены, обитающие здесь в Астрахани в числе 3-х тысяч семейств уже 40 лет и никуда не приписанные и не платящие податей, просят князя, чтоб их выпустили из России в отечество, помогли выстроить на Тюк-Карагане город и вступить под подданство настоящее России, уверяя, что пример их подействует и на всех прочих туркмен. Действительно, они первоначально прибыли сюда с целию искать покровительства России, но это дело затянулось и их оставили здесь. По поводу этого князь представил свои соображения и мысли в Петербург, но так как предмет этот слишком важен, то мы еще не получали никакого ответа.-- Много препятствовать будет то, что у князя врагов несть числа, и государь не очень расположен к нему, хотя некогда, когда князь был просто обер-прокурором Общего собрания, государь держал его в необыкновенной милости и дал ему права министра юстиции по Московскому сенату, которые никто после него и не имел.
   Однако все это прекрасно и очень интересно, но больше для Вас, милый отесинька, и для Гриши, но что касается до маменьки, до сестер и даже, я думаю, до Константина, это занимает их только потому, что я пишу об этом и что это до меня частию касается. Марихен, я думаю, уже не раз зевнула. Вот нынче и троицын день. Всю ночь шел дождик, погода предурная и грязно так, что пешком никуда идти нельзя. Здесь семик не празднуется8, но нынешний день балкон у князя устлали весь травою, нарочно привезенною, ибо в садах травы не имеется, а на полях трава так мала и так скудно растет, что и нарвать нечего. Но что ж бы вы думали употребили вместо березок? Вишню с почками, которые бы все дали плод. Это варварство, и я думаю, роскошь эту позволяют себе только у Сапожникова. Жалко видеть, как вишневые сучья, усеянные маленькими шариками, будущими вишнями, стоят срезанные и обреченные на гибель. Но ничего не видать праздничного в городе.-- Досадно мне, что не могу никак сыскать какого-нибудь молодого бессознательного гения-художника, и бескорыстного, который бы мне срисовал собор, снял виды из бельведера9 и план с нашего жилища. Не отыскивается художник в Астрахани, что делать!-- Оболенский еще не возвращался, но я надеюсь, что на этой неделе он приедет. Бюлер продолжает действовать в качестве члена тюленной комиссии и ведет дело с необыкновенным старанием, деятельностью и успехом. Он заставляет комиссию начинать свои поезды с 6 часов утра и продолжает работу до 9 часов вечера. Для человека светского и привыкшего нежиться -- это подвиг, за который нельзя его не похвалить и который он не мог бы совершить, если б не был в училище. На 300 штук тюленя, объявленного в экспедиции и записанного в недоимке, они находят до 3000 лишнего, разумеется, тайно привезенного. Для Бюлера это тем больший подвиг, что в это время он в свободные часы занимался одною особой, и поручение это, мною подготовленное, ибо последовало вследствие ревизии экспедиции, пришло ему очень некстати. По поводу этого я ему написал стихи10, в которых утешаю его казенною пользою! Когда-нибудь я пришлю их к вам вместе с другими, но право, они не стоят того.-- Прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, цалую ваши ручки и обнимаю вас, будьте здоровы. Обнимаю милую мою Олиньку, обнимаю и всех прочих сестер и братьев. Прощайте, до следующего письма. Когда-то я напишу "до свидания"! А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   

29

Астрахань. 1844 г<ода> 16 мая. Вторник вечером1.

   Нынче я не писал и не имею времени писать к вам, милый отесинька и милая маменька, между тем как именно рассчитывал на этот день. Письма ваши от 6 мая я получил. Хлопотно будет вам нанимать теперь дачу в Парке2, если вы уже не наняли. Я все ревизую палату уголовную, да теперь приходится мне на свою часть то, что упустил из виду Павленко, ревизуя дела гражданские, именно опекунские дела. Впрочем, мне эта часть известна потому, что я же ревизовал дворянскую опеку. Через неделю я располагаю кончить палату, до 1 июня буду заниматься составлением отчетов, а с 1 июня начну ревизию казенной палаты, которая, дай бог, чтоб кончилась в месяц. Не знаю, что ждет меня потом, в июле, но знаю, что мне не дадут отдыха, и желаю только, чтоб мы, хоть в половине августа, приступили к губернскому правлению, в меру трудов наших, общими силами. Тогда можно будет надеяться или в последних числах октября, или в начале ноября выехать из Астрахани! -- Последняя почта еще не привезла Тимирязеву ни приказа по армии, ни указа сената об его увольнении, но Свистунов, чиновник военного министерства, находящийся здесь для наблюдения за действиями провиантского комитета, получил также от военного министра формальное о том уведомление, равно как и о назначении председателя комитета во время кавказской операции Бутурлина3, который также на днях должен сюда быть, страшный обжора, который, говорят, глуп ужасно и которому принадлежит большой белый дом на Арбате. Свистунов взял на себя преуведомить Ив<ана> Семен<овича> о катастрофе, его ожидающей. Сначала сказал он жене его, что получил от своей жены письмо, в котором ему про это пишут. У несчастной женщины слезы в три ручья, муж, увидав это, встревожился, подошел; она указала ему на Свистунова и ушла в свою комнату. Тимирязев принял это с внутренним волнением, но потом победил себя и не сделал ни одной заносчивой, вспыльчивой выходки. Сделался тих и кроток, так что я не знаю -- чему приписать это: обращению на путь или упадку духа. Но так как об этом еще публичного уведомления не имеется, то он еще продолжает властвовать, хотя, говорят, делает приготовления к отъезду. Вчера был пикник в одном quasi {Якобы (лат.).} загородном доме. По 5 рублей с человека, но потом добирали по полтиннику. Воображая, что это будет что-нибудь очень скверное и скучное, я не поехал. Но говорят, было очень порядочно и были все власти, также Ив<ан> Сем<енович>, который сам пригласил Строева играть с собою в карты и провел таким образом с ним целый вечер. Это для него, не расположенного к нам и особенно теперь ненавидящего Строева, подвиг. Любопытно будет знать, приедет ли он прощаться с князем, с которым они давно уже не встречались.-- В субботу, вероятно, опишу вам подробно и впечатления Астрахани, и страх, и подлости чиновников и пр. и пр., а теперь кончаю свое письмо. Прощайте, обнимаю вас, милая моя маменька и милый отесинька, крепка цалую ваши ручки. Будьте здоровы и чтоб бог помог вам справиться с разными хлопотами. Обнимаю милую мою Олю, всех сестер и братьев, и А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   

30

Астрахань. 1844 г<ода> мая 20. Суббота. 7 час<ов> вечера.

   Время чудесное, и я расположился писать к вам на балконе, милый отесинька и милая маменька. Надо признаться, что природа-таки много отвлекает от занятий не только меня, но и других. От сильного жару некоторые спят после обеда и потом отправляются гулять по Астрахани, я же после обеда отправляюсь [гулять] курить к Бюлеру, ибо это почти единственное время, в которое мы можем видеться и переговорить друг с другом. Потом возвращаюсь к себе на балкон и предпочитаю балконную прогулку гулянью по неровным и пыльным улицам Астрахани или по Варвациеву каналу, мимо дома фон Бригена, к которому неловко было бы тогда не зайти. К тому же вид от меня сделался еще лучше. Теплая моряна, дувшая эти дни, до того наполнила Волгу, что Кутум сделался втрое шире и грозит переступить берега, а лужа перед моими окнами, соединившись с Кутумом, залила всю степь и дорогу по ней и, вероятно, перешла бы и к нам в улицу, если б не поспешили устроить вал. Теперь по ней разъезжают легкие лодки с парусами, белыми, вздутыми ветром парусами, ярко отражающими солнечный блеск. Шире сделалась видная мне отсюда полоса Волги, и это прибывание воды дало несколько другой вид Астрахани. А вода имеет еще прибывать до половины июня! Зато с этого времени вместе с палящим зноем появятся мошка и страшные комары! Если я пишу дурно теперь, так это потому, что писать не совсем удобно, стол мал, негде положить другой руки, ветер, прохлаждающий теплоту воздуха, вздувает почтовый лист, да и я, по свойственному мне чувству наблюдательности, не оставляю без внимания ничего, происходящего на улице. Ну как не посмотреть, как возвращаются от всенощной радостные жительницы предместия, богомольные Елены (завтра 21 мая) и сопровождающие их ловкие кавалеры с жимолостными тросточками и белыми нитяными перчатками, может быть, также какие-нибудь отчаянные Константины1. Вот, например, к детям живущего напротив меня писаря сапожниковской конторы привезли маленьких племянников и племянниц поиграть. (Все, принадлежащие к сапожниковскому торговому дому, получая богатое жалованье и отличное помещение, живут на большую ногу). Мальчик стал бегать по галерее, а девочка принялась цаловать нечто, называемое грудным ребенком. Вижу я потом, что писарша послала работницу ставить самовар, детей напоили чаем, мальчик, играя, чуть не слетел с перил, что заставило меня, с чувством человека совершенно немолодого, сказать, вздыхая: "Дети, дети, как опасны ваши лета!"2
   Но оставим вздор. Получил я в середу письма ваши от 9 мая. Вы хотели в тот день переехать на дачу, и я с нетерпением жду новых писем, чтобы знать: переехали ли вы3, не переменилась ли погода и довольна ли Олинька? Вы, верно, также напишете мне, куда адресовать письма. Когда же остальные переедут на берега Вори, которых не придется мне увидеть нынешним летом. Много работы осталось впереди, и если по отъезде губернатора придется ревизовать его канцелярию, так с нею будет много возни потому, что она настоящий хаос. Вот и я рассчитывал нынче кончить палату, но, по милости опекунских дел, придется остаться несколько липших дней. С 1-го июня думаю начать казенную палату; в этом многосложном учреждении 5 отделений: питейное, соляное, ревизское, контрольное и казначейство. Предметы для меня совершенно чуждые, требующие изучения и питейного, и соляного устава, и устава о ревизии (душ), и рекрутского, и пошлинного, просто ужас. Желал бы, но не знаю, кончу ли в месяц, ибо здесь всюду деньга, требующая выверки, счета и большого запаса терпения и аккуратности! Да притом это в самый жар.-- Об увольнении губернатора ждем указа непременно завтра.
   

Воскресенье.

   Нынче в 8 часу утра принесли мне ваши письма. Как я вам благодарен за толстый пакет; если для вас письма мои приятны, так ваши для меня здесь в Астрахани еще приятнее. Итак, вы живете на даче, а наши еще не переехали в деревню. Об увольнении Тимирязева вы узнали, следовательно, прежде моего письма; Бутурлин едет сюда на время, чтоб быть председателем в комитете по перевозке провианта на левый фланг кавказского войска во все продолжение кампании, затеянной Нейдгардтом. Получены и нами газеты, где уже напечатан высочайший приказ 2 мая4. Хорошо еще, что он увольняется с оставлением по кавалерии, а то могли бы его просто уволить. Впрочем, он имеет сильных защитников при дворе в Орлове5 и других, да и сам государь был очень расположен к нему и не вдруг согласился на эту меру. Может быть, за эту меру будут бранить нас в Москве и Петербурге, но она необходима для Астрахани, где этот человек в продолжение 10 лет не принес никакой пользы, а своим самовластием заставлял всех быть у себя в раболепном покорстве. Они еще не встречались с тех пор с князем. Говорят, Тимирязев сделался тих и мрачен, а город радуется. Но все-таки он не мог отказаться от своих привычек. Например, я писал вам про пикник, когда уже Свистунов сообщил роковое известие Тимирязеву. Перед отправлением на пикник по обыкновению дано им знать, каких людей он не желает там видеть, и тем людям возвращены и деньги и билеты, а перед самым отъездом дал он знать вице-губернатору и еще некоторым приезжим из Петербурга, назначенным от разных министерств, членам комиссий о рыболовстве, что приглашает их ехать вместе водою с ним, на его катере и назначил им Полицейский мост (на Варвациевом канале). Те сейчас оделись и побежали к пункту соединения. Невдалеке от моста обгоняет их губернаторская коляска, они удваивают шаги, подходят к мосту и видят, что губернатор, видевший их, садится в катер; добегают к самой пристани, катер отчаливает, губернатор раскланивается и говорит: "Вы думаете, что я стану вас ждать!" А подождать надо было бы минуту. Вице-губернатор человек свой и, взяв извозчика, приехал-таки на пикник, но приезжие гости очень обиделись таким поведением.-- Что вы пишете про мистерию, меня очень удивило. В Петербурге имеется всего один экземпляр, данный мною Калайдовичу с позволением дать переписать Кудрявцеву, который надоел мне этою просьбою и в Москве и в письмах из Петербурга. Калайдович при Грише спросил меня: "Можно ли прочесть это Белинскому?" Я отвечал: "Решительно нет, ибо Бел<инский> может подумать, пожалуй, что я придерживаюсь его мыслей, а я этого совсем не хочу". И Калайдович на это отвечал, что придерживаться мыслей такого человека, каков Бел<инский> -- достоинство и пр.! Но я говорил Калайдовичу, что мне интересно было бы знать, какое впечатление произведет оно на таких-то и таких моих товарищей. Я слишком хорошо знаю цену этой мистерии и ни за что не хотел, чтоб стихотворение очень, очень невыдержанное и исполненное противоречий получило известность, да еще в Петербурге. Да и вовсе не желаю, чтоб оно дошло до ушей министерства юстиции, ибо не хочу вовсе потерять в глазах его репутации хорошего и дельного чиновника. А главное меня бесит то, что эта краевщина 6 будет себе толковать вкось и вкривь. Хотелось бы мне очень разбранить Калайдовича 7, да боюсь, что подумают, что я приписал этому обстоятельству несуществующую важность.-- Сейчас услыхал голос князя, стоявшего у моей лестницы: "Аксаков!" Сбегаю и получаю от него бумаги, присланные к нему из Петербурга, с жалобами на членов и на уголовную палату для поверки при ревизии.-- Нынче 21 мая, не знаю, как и где проводится этот день: вероятно, все наши у О линьки на даче, и она их принимает и угощает. Однако довольно. Я и так написал два почтовых листа, остальное оставляю до вторника. Прощайте, милая моя маменька и милый мой отесинька, дай бог успеха вашим хлопотам! Будьте здоровы, цалую ваши ручки. Олиньке пишу особо, обнимаю всех крепко. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. (Нынче необыкновенно тепло на дворе, но проливной дождик с самого утра, с небольшими перемежками).
   

31

1844 мая 23. Вторник. Астрахань.

   Опять принимаюсь к вам за письмо, милый отесинька и милая маменька, но не знаю, куда адресовать к вам. Вы писали, что 27 мая срок вашей квартире, и где будет московское пристанище, я не знаю; разве в доме Николая Тимофеевича?1 Во всяком случае, я буду адресовать в дом Голицына до уведомления.-- Теперь к нам наезжают все гости из Петербурга. На днях приехал генерал Бутурлин. Ожидают его правителя канцелярии (дядьку, ибо Бутурлин... чм!..) статского советника Сергеева; да и новый губернатор в перспективе. С почтой, пришедшей в воскресенье, получены и "Московские ведомости", где напечатано об увольнении Тимирязева, и официальное к князю уведомление от Перовского. Но Ив<ан> Семен<ович> не получил ни высочайшего приказа, ни указа Сената! Поэтому в воскресенье же вошел он с рапортом к князю -- "что частным образом известно было ему и усмотрел из "Московских ведомостей" о своем увольнении и пр., а потому, считая неприличным долее носить звание военного губернатора, просит у князя разрешения. Князь послал к нему копию с уведомления Перовского и разрешил сдавать должность -- по гражданской части -- вице-губернатору, а по военной -- коменданту, как это делается обыкновенно. Неужели с завтрашней почтой не получит он ничего? Кажется, как можно заключить из рассказов Бутурлина, Тимирязев сам повредил себе неосновательною жалобою на князя, что он вмешивается в распоряжения по военной части, именно по пересылке провианта, между тем как князь имеет о том два высочайших повеления и там известно, что эта часть в самом сквернейшем состоянии! Да и стоит он удаления, нынче я вполне убедился в том. Положим, в беспорядочности его канцелярии и других присутственных мест виноват не он, а его приближенные. Но посмотрите, кто тут виноват? Нынче явилась к князю целая депутация поутру с жалобою, что их квартал от дождей, бывших за несколько дней перед сим, по низменному положению улиц, весь затоплен водою, что это случается три раза в год и местное начальство не делает и не придумывает никаких против того мер. Князь сейчас за картуз и трость и пошел с этой депутацией на место, но должен был остановиться, ибо вода залила все улицы. Нашли какую-то лодочку, калмыки в воде по колена спереди, а мальчишки сзади потащили лодочку с князем, бабы и мужчины бросились в воду из любопытства за ним, и с такою свитой осмотрел он это место и узнал, что таких мест много.-- За обедом он шутя сказал мне, что я будто бы упадаю духом и теряю энергию, что мне надо развлечься и предложил ехать с ним и Строевым после обеда в коляске осматривать эти места. Мы поехали. Вообразите, что целые кварталы с улицами и переулками в средине города наполнены грязною водою, глубиною две, три и четыре четверти. Вода эта залила все обывательские дворы, несчастный народ ходит по колена в грязи. Чтоб чем-нибудь убавить воды, кидают навоз, и оттого во всех этих местах такой воздух, такой смрад, такие испарения, что, кажется, я бы и двух часов не мог бы тут оставаться, и они, вероятно, причиною большой смертности. Главное, что обыватели, кроме этих невыгод и убытков, чтобы пройти куда-нибудь в другую часть, должны идти по этой воде с версту и более и никак не менее полверсты. Это ужас просто, и военный губернатор, живший здесь 10 лет, при которых это случалось, следовательно, раз тридцать, и не вздумал позаботиться о таком важном предмете, о избавлении жителей от неудобств, убытков и смертоносных испарений! Или стоки какие-нибудь, или возвышение этих улиц, или уровнение, планировка других, только что-нибудь да надо сделать. Мы проехали по всем этим местам, посереди воды, конечно, с трудом и шагом, и приехали к другой части города, затопленной разливом Волги от того, что на этом пространстве не устроено вала, как в других местах. Князь вздумал отправиться по этой улице, чтоб посмотреть соединение воды этой с Волгой посредством переулка. Ехать в коляске нельзя было, а на аршин от воды на козелках устроен ход по зыблющимся дощечкам. Князь отправился вперед, он легок и шел преспокойно, но, признаюсь, я ужасно боялся потерять равновесие и шлепнуться торжественно, пред лицом зевающей толпы, в грязную воду. Иные козелки были выше, другие ниже, дощечки лежат непригвожденные и пляшут в козелках, но надо было идти. Путешествие совершилось благополучно, и мы тем же путем возвратились назад. "Je crois que c'est une distraction" {Полагаю, что это вроде развлечения (фр.).},-- кричит мне князь, но я не имел времени отвечать, ибо, возвращаясь назад, шел уже впереди и спешил (что было довольно трудно), зная его скорую ходьбу. Везде слышали мы ропот на думу, "которая только обирает, но ничего не делает для города и общества". Но здесь виноватый не дума, а Иван Семенович.-- Вода прибывает до такой степени, что наводит страх на всех жителей" Там, где спокойно ездили на дрожках, разъезжают теперь лодки с парусами. Волга, Кутум (рукав ее, из нее истекающий и в нее впадающий), Варвациев канал, соединяющий в городе поперек Волгу с Кутумом, все это налилось так, что с бельведера Астрахань кажется городом, выстроенным на воде.-- Нынче опять было нестерпимо жарко. Здесь сшил я себе шаровары и летнее пальто из канаусу, персидской материи шелковой, до того легкой, что не чувствуешь совсем платья на теле. Только она не прочна и скоро замшаривается 2. Такое же платье сделали себе многие из наших и сам князь, только его канаус лучшей доброты, а я, совершенно по неведению в этом деле, купил у ходячего персиянина Ферстеруллиева или Мемеда, не помню, только дешевле и хуже. Так как у нас обед без церемоний и всякий одевается, как хочет, то я обыкновенно, возвращаясь из присутственного места, спешу переменить суконное платье и мундир на легкое канаусовое. А князь и по улицам не ходит в другом платье, у него сверх того и канаусовая жилетка, и канаусовый картуз (на фасон складного, дорожного), и, кажется, астраханский народ очень привык к его костюму.-- На этой неделе кончаю я палату и, собравшись с духом, думал с 1-го июня приступить к казенной палате, но, кажется, князь переменил свой план, и, вследствие каких-то важных беспорядков, чуть ли не придется мне ревизовать комиссию народного продовольствия, где также председателем губернатор. Но уж я сделался довольно равнодушен, вроде чистительной машины, все равно, куда ни повернут. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, это письмо очень беглое, но я пишу по вторникам собственно для того, чтоб вы два раза в неделю имели обо мне известие, цалую ваши ручки, будьте здоровы и бодры; обнимаю крепко всех сестер и братьев, а милую Олиньку особенно. Прощайте, до субботы. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

32

1844 мая 27. Суббота.

   На нынешней неделе в среду получил я письма или, лучше сказать, два письмеца, но не от вас, милый отесинька и милая маменька, а от Веры и Константина, с приложением прекрасных его стихов1, по поводу которых буду отвечать особо. Не думайте однако же, чтоб это особо означала то же, что здесь в присутственных местах значит -- при всяких затруднительных обстоятельствах: доложить особо, т. е. затянуть дело или вовсе его не доложить. Нет, я постараюсь отвечать на днях, но не стихами, а просто прозой. Я вполне с ним согласен, только есть некоторые пункты сомнения. Что касается до стихов, то кажется, во мне совершенно иссякла теперь всякая стихотворная способность. Да и как не иссякнуть? Работа, усталость, тоска, досада и редко, редко вспышки какой-то энергии и настоящей деятельности. Я говорю настоящей потому, что теперь работа моя идет, как заведенная машина, работаю много, но это все не то. Даже участие пробуждается только тогда, когда найдешь следы важных упущений и злоумышленностей, но ведь это редко достается. Одно осталось мне: это способность смеяться и забавляться внутренно пустяками. Впрочем, я много преувеличиваю, но жар и скучная работа действительно ослабят ревность и всякую энергию. Вот теперь Павленко заставил меня провозиться с опекунскими делами целую лишнюю неделю. Кстати, вчера, т. е. в пятницу красноярцы наши воротились 2; я в это время ушел в палату. Вы не поверите, с какою радостью, с каким чувством бросился ко мне на шею Оболенский, когда я воротился. Я очень рад его возвращению, мне уже очень надоело жить одному.-- Вода прибывает все больше и больше, я писал вам, кажется, что мы ездили в лодках смотреть затопленные предместия, в которых вода проникла даже в печи. Вода грозит затопить и нашу улицу. Кутум выступил из берегов, а с другой стороны разлив Волги так силен, что с трудом удерживают его тройными окопами. Как странно видеть всюду лодки вместо пешеходов; житель возвращается к себе на двор в лодке, подъезжает к затопленному крыльцу и карабкается по дощечкам на чердак. Конечно, здесь еще не так глубоко и можно перейти вброд, по пояс в воде, поэтому кухарка, бегущая в лавку за яйцами или чем другим, мужик, отправляющийся в кабак, не употребляют лодок. Вот теперь оправдывается русская поговорка: "Астраханский мужик осетра на печи поймал!" Такой полой воды не запомнят и старожилы, и если б не были приняты деятельные меры, то вся Астрахань была бы наводнена. А вода не перестает прибывать.
   

Воскресенье.

   Нынче поутру, выйдя на балкон, я почувствовал, что пахнет Москвою. Наконец догадался, что ветер переменился и теперь дует северо-западный: ветер, называемый здесь верховым или московским. Прибывание воды заметно очень; в ночь подвинулась она на плоских берегах сажени на полторы. Кто знает, может быть, придется и в палату отправляться на лодке? Настоящая Венеция Астрахань в это время. Жар выгоняет всех на галереи, сообщение производится большею частью водяным путем, торг на воде! -- Нынче воскресение, а завтра опять надевай мундир да отправляйся, но куда, не знаю сам, ибо с палатою я почти кончил, и мне хотелось бы остаток опекунских дел передать Павленке; пусть он их рассматривает после обеда. Мне теперь предстоит или казенная палата, или комиссия продовольствия, или комиссия строительная. Какое богатство! Ив<ан> Сем<енович> еще здесь, мы, конечно, с ним не видимся и даже не встречались ни разу, a m-me Тимирязева уехала вчера в свою тамбовскую деревню с детьми. Суета сует, скажет астраханец, привыкший считать Тимирязева чуть ли не вторым лицом после государя! Новый губернатор сюда не прибыл, но дела пошли быстрее, и Астрахань стала дышать вольнее, как будто ее освободили от дурной крови. Так как все чиновники здесь растения привозные, а в Астрахани самой этот народ не произрастает, то писали к министрам, чтоб Путята (будущий губернатор, как говорят3) привез с собой целый транспорт новых чиновников взамен удаленных или отставленных. Так как служба в Астрахани имеет небольшие выгоды, именно: сокращение срока для пенсии и т. п., то люди порядочные, обыкновенно выслужив урочные три года, ибо не менее трех лет должен прослужить всякий, получивший подъемные и прогонные деньги на проезд, уезжают из Астрахани; люди бедные, мошенники и обзаведшиеся хозяйством остаются, но племя это такое пустое, необразованное, что не дает хороших плодов, ибо получающие воспитание здесь самый плохой народ. Если, например, отставят за пьянство и плутни какого-нибудь мелкого чиновника и канцеляриста, у которого ни кола ни двора нет, то он или сочиняет ябеднические просьбы за гривенник, чем промышляют в особенности теперь. Я думаю, скоро в Астрахани не останется человека, которого бы они не заставили подать просьбу князю, выкопав какие-нибудь иски и обиды, случившиеся лет за 10 перед сим! Итак, отставленный какой-нибудь губернский или коллежский регистратор промышляет адвокатством или же составлением фальшивых свидетельств, билетов и паспортов. Все бродяги, все беглые, все избежавшие наказание преступники отправляются в Астрахань. Промышленник, откупщик, купец, которому нужны работники для тяжелой работы, правда, берет всякого беспаспортного и дает ему хорошую плату. Побывав и в Персии, и в Трухмении, а иногда и в плену у киргизов или хивинцев, он обыкновенно кончает свой век или снесенный шквалом с палубы в море, или в схватке с раздразненным им же азиатцем, или же задохнется в ларе, где складывается рыба, от недостатка воздуха! Словом, не любит умирать своею смертию. Это не добрый русский мужик, это русский гуляка, и стоило бы только Стеньке Разину встать из могилы да клич кликнуть, там немало бы собралось к нему таких молодцев. Вчера, катаясь по Волге, мы огибали многие рыболовные и мореходные большие суда, и я с любопытством глядел, как небрежно лежали и сидели работники, или музуры. Русский мужик в одной рубашке и шляпе, не похожей на мурмолку, а на обыкновенную мужицкую шляпу, сидел на кругу толстых канатов, подле него калмык, подле калмыка киргиз, подле киргиза татарин, а судно чуть ли не принадлежит какому-то здешнему персиянину. Многим же честолюбивым бродягам удавалось называться чужими именами и с фальшивыми свидетельствами вступать в службу, в купцы, в мещане и жить преспокойно самозванцами до тех пор, пока несчастный случай не откроет их происхождения. А кто знает, может быть, иные оканчивают мирно жизнь хорошими гражданами, добрыми семьянинами! Но редкий оканчивает жизнь или в остроге или в Сибири, ибо закон редко находит настоящее свое применение, а большею частию дела такого рода кончают подозрением, освобождением по недостатку улик или по манифесту. Сердце здешнего председателя палаты слишком мягко и добро для уголовного судьи, и когда я при ревизии палаты замечал эту необыкновенную слабость в наказаниях, то он отвечал, что строгими мерами и сильными наказаниями нельзя улучшить света и что он поэтому держится этой системы. А поэтому видно только то, что он не годится в председатели; какое тут улучшение света; преступление есть, стало, должно быть соразмерно наказано, безо всякой жалости, иначе выходит бессмыслица, неоконченная фраза, силлогизму не достает заключения, нарушается чин природы. В Сенате мы слишком слабо судим, и поэтому, воротясь, я не буду, для необременения канцелярии лишними трудами, для неписания докладов, соглашаться на уменьшение наказания, сколько будет в моей возможности. Право, закон наш, точно игрушка, с ним играют, как в кукольную комедию, и надо с радостью хвататься за случай, когда он может восстановить свои права. Прощайте, однако же, милая маменька и милый отесинька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. Почта была прежде так исправна и привозила в воскресенье поутру письма, а теперь их нет. Где-то вы теперь, кто в Парке, кто в деревне? Обнимаю крепко милую Олиньку, всех милых сестер и братьев. Прощайте, до вторника. А<нне> С<евастьяновне> и Над<ежде> Ник<олаевне> мое почтение. Будьте здоровы.--
   Говорят, Московский сенат ревизуют. Что же Гриша, по какому праву ездит так часто в деревню и отлучается от службы?
   

33

1844 г<ода>. Астрахань. Мая 30. Вторник. 10 час<ов> вечера.

   Фу! душно, жарко, весь, с позволения сказать, обливаюсь потом. Это еще ничего, нынче день прохладный, а вот скоро, скоро, через неделю должно наступить безветрие; и в этот-то самый жар должны мы работать с удвоенными силами, ибо места остались самые трудные, да и хочется, по крайней мере, хоть в ноябре выехать. В воскресенье после обеда получил я письма ваши от 20-го, милый отесинька и милая маменька. Как обрадовали вы меня хорошими известиями об Олиньке, как досадно думать, что со времени этих известий протекло уже 10 дней. Не знаю, получу ли завтра какое-нибудь послание. Вера пишет, что посылает письмо к<нязя> Оболенского, но так как отправление этих писем было поручено Вере, то оно, разумеется, и не прислано. И потому, коли вы предполагаете, что это письмо уже проехало 1500 верст в Астрахань, то я прошу вывести Веру из этого заблуждения и отыскать, буде возможно еще, письмо и отправить ко мне. Сигары также еще не приезжали, и об обшлагах также нет ответа. Буду ожидать.-- Что это за несчастия случаются с Погодиным! Как можно было таким образом сломать себе ногу? Ох, уж эти господа ученые, сказал себе, я думаю, не один человек, да и как-то невольно повторяешь за ними1. Итак, все провели день 21 числа на даче у Олиньки, была маленькая суматоха на даче; кажется, есть водевиль этого названия2. -- Обращаюсь к себе собственно. В понедельник получил я приказание от князя ревизовать комиссию нар<одного> продовольствия. Почему я в понедельник остался дома и приготовился к этой части, совершенно для меня новой. Прочел устав, постиг тайну четвертей, четвериков, гарнцев и кулей 3, и, таким образом вооруженный, приступил к делу. В Астраханской губернии канцелярия комиссии заключается в канцелярии губернатора, который есть и председатель. Поэтому я и отправился в канцелярию губернатора и первый занес ревизионную руку на этот хаос беспорядков, злоупотреблений и упущений. Так как все здесь делалось кое-как, то я, разбив комиссию во всех пунктах, остался вообще доволен результатом. Надо было видеть длинное лицо правителя дел (любимца Тимирязева, который завтра оставляет Астрахань). Комиссия эта здесь важнее, нежели где в другом месте, ибо губерния Астраханская растит хлеба очень мало (какие-нибудь 12 т<ысяч> четвертей в год!), а кормится привозным хлебом. Но от бездействия комиссии, от непринятия ею благоразумных мер, несмотря на огромное количество привозимого хлеба (до 200 т<ысяч> четвертей), цены на хлеб зимою необыкновенно высоки. Это оттого, что хлеб в большом количестве вывозится из Астрахани уральскими казаками, и оттого, что сама комиссия не запасается достаточным количеством хлеба по дешевой цене в великорусских губерниях и не выпускает этого хлеба на продажу по цене дешевейшей против налагаемой астраханскими монополистами, но все-таки для казны прибыльной. Ей это и в голову не приходило. Мысль эту я подкреплю фактами, разовью и представлю при отчете князю, ибо министр внутр<енних> дел спрашивает нас, какие мы придумали меры. Я говорил об этом со Строевым и другими, которые лучше меня это понимают. Кажется, они все признают эту меру лучшею, тем более что она и законом дозволяется. С комиссией я кончу скоро, думаю, в субботу. А что ожидает меня далее -- не знаю. Может быть, ревизия казенной палаты, может быть, ревизия канцелярии губернатора. А между тем, у меня лежат на отчете еще не вполне оконченные дела опекунские, с которыми я справляюсь кое-как после обеда; их очень немного. Не написаны отчеты по земскому суду, по рыбной экспедиции и по палате. Впрочем, я все еще веду переписку со всеми этими тремя местами. Что князь ни говори, но после обеда плохое занятие отчетами. Жар, усталость, обременение пищею позволяют только читать, а писать неспособно. К тому же я люблю делать дело зараз. Присел за одно, повозился за ним денька три и три ночи, и будет готово и хорошо. Поэтому я себе непременно выпрошу свободную неделю на составление отчетов, тем более что он позволяет, хотя и неохотно, это другим, а меня гонит из места в место. В будущем июне ревизия много подвинется вперед и, даст бог, в августе приступим к губернскому правлению. Тогда есть надежда на выезд в ноябре.-- Получили мы от Давыдова известие, что господин Курута изволит выдавать дочь свою замуж за какого-то нового тамбовского помещика, господина штабс-капитана Лионо, который, как пишет Давыдов, имеет в Петербурге огромные связи, именно дядю красильщика под вывескою "Lion de Moscou" {"Лев Москвы" (фр.).}! Право, я нахожу это неприличным, и никто не оценит нашей ревизии. Лавров, сенатор, бывши здесь 4, изволил попользоваться деньгами от Сапожникова и дал за то пристрастный голос в его пользу в деле о каспийском рыболовстве. Мы живем честно, дочерей замуж не выдаем, не даем балов, не веселимся, подвергаемся всем неприятностям строгой ревизии и почти ненависти ревизуемых и чувствующих себя виновными, право, это одно достойно хвалы. Как благодарю я судьбу, что не попал к Куруте, который живет целою семьею, среди тамбовского beau-monde. --
   

Середа.

   Кажется, придется мне ревизовать всю канцелярию губернатора. Это я заключаю из слов князя. Нынче почта еще не приходила. Иван Семенович уехал. Наконец-то! Только что воротился из комиссии, переоделся, позавтракал кусочком сыра и сел доканчивать письмо к вам. Скажите А<нне> С<евастьяновне>, что я постараюсь непременно поискать такой материи, какой она прислала мне образчик. Прощайте, обнимаю вас и цалую ваши ручки, милый отесинька и милая маменька, обнимаю всех милых сестер (которых благодарю за письма), Костю и Гришу, а милую Олиньку в особенности. Будьте здоровы. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   P.S. Я долго не мог понять, наконец, догадался, что приписка в письмах Веры с описанием ее постоянства,-- штука Sophie5, которую обнимаю.
   

34

1844 г<ода>. Астрахань. Июня 4. Воскресенье.

   На этой неделе получил я обе посылки ваши, милый отесинька и милая маменька. Очень, очень благодарю вас за сигары. Теперь не нужно более присылать их до самого выезда. Не знаю, кто отправлял их, но отправлено нехорошо. Тонкие стенки ящика совершенно раздробились, многие сигары потерты и подмочены, я распорядился сушкою 200 сигар, а 50 в обиходе. Славные сигары! Кажется -- это "Sylva"? Другая посылка меня еще больше удивила. Я и не думал получить обшлага так скоро и в прошедшем письме только спрашивал: заказали ли вы их? Этим я, разумеется, обязан Олинькиной распорядительности: я ей дал это поручение. Стало, и вперед надо к ней обращаться. Гриша, верно, исполнявший Олинь-кино приказание, совершенно понял меня, какие мне нужны теперь обшлага; я этим очень доволен и уже нашил их на мундир. Все эти дни я был очень занят, работая 6 часов до обеда, не вставая с места, в губернаторской канцелярии и после обеда у себя дома. Хочу нынче после обеда заняться составлением записки по комиссии продовольствия, где разберу каждое положение и рассуждение комиссии и представлю свои соображения, которые, впрочем, пошли в ход и прежде этого и мне же объявляются как новость; главное по комиссии я кончил, но не могу развязаться с ее денежною отчетностью. От неточного исполнения правил и соблюдения предписанных форм выходит такая путаница, что они и сами не имеют верного понятия о своем капитале. Да позволено будет мне хоть одним похвалиться: я так скоро обнял все дела и положение вещей по этой части, что удивил всю канцелярию и сбиваю всякого столоначальника, зная лучше их их собственные дела.-- Князь сделался до такой степени нетерпелив, что даже не хочет дать времени обдуматься. Предлагал идти нынче, в воскресенье, взяв двух или трех чиновников и заняться собственно канцелярией. Но я отказался, объяснив ему, что занятия такого рода по воскресеньям не много подвинут дело, что мы всегда и по воскресеньям занимаемся дома и разница только в том, что в этот только день имеем утро свободное от хождения, что для нас, нуждающихся в отдыхе, составляет большую отраду, что этот день употребляем мы на письма и проч. Право, он сидит себе дома целую неделю, пишет письма вволю, а между тем не хочет войти в наше положение до такой степени, что каждый лишний свободный час, нами проведенный, его мучит.-- Нет, это скучно, тем более что излишнею торопливостью можно дать большой промах, и, как он ни торопись, но именно по данному им направлению ревизия продолжится еще очень долго, и я решительно утверждаю, что ближе декабря мы не воротимся. Следовательно, придется здесь промаяться, так сказать, и лето, и осень, и снова увидеть зиму. Не предполагал я прежде воротиться опять скучным зимним путем, но путь обратный, какой бы он ни был, приятен, и возвращение светит мне издали отрадною точкою, но отдаленною.-- Как душно, вы не можете себе вообразить; еще на наше счастье дует верховой ветер, а то обыкновенно в эту пору начинается безветрие; вода, кажется, стала убывать, и скоро освободившаяся земля, палимая жгучим солнцем, даст такие испарения, которых не избегнут ничьи носы. Дурной сделали мы расчет, что самые трудные вещи оставили к концу; прошу покорно в июле ревизовать казенную палату.-- Хотел я воспользоваться жаром и возможностью держать диету (вы знаете, что у себя в семействе это невозможно), чтоб окончательно излечиться от золотухи и располагался пить жир трески, но доктор сказал мне, что здесь его теперь нет, и предлагает пить или сальсапариль 1 с репейным корнем, или кумыс, уверяя, что последний, кроме уничтожения золотухи, дает другие соки телу, укрепит мышцы и желудок; но я на кумыс не согласен: пожалуй, растолстею так, что и в дверь не пройду, такая уж аксаковская природа; между тем, это питье решительно безопасно. Он говорит, что если я не хочу раздражать золотухи, то должен всю жизнь избегать употребления сыра, соленого, копченого, молока и всего, производящего мокроту. Нет, уж я таких оков на себя класть не намерен; лучше разом излечиться. Не решаюсь я браться за лекарство и потому, что собственно теперь я нисколько не стражду золотухой, но знаю, впрочем, что она во мне есть.
   Спрашивал я одного персиянина о материи, которой образчик прислала мне А<нна> С<евастьяновна>. Он сказал мне, что это материя китайская, называется чин-чу, которой здесь нет, но будет очень много на Нижегородской ярмарке. Принес он мне и персидские женские башмаки, но с такими высокими каблуками, подкованными железом, что они должны быть очень тяжелы; надо иметь персидскую ловкость, чтоб ходить в них, ибо пятка вовсе не покрывается башмаком; просит он 8 рублей; если уступит за 2 р<убля> 50 к<опеек>, так я куплю. Кстати, о материи. С будущей почтой отправляю я к вам посылку, которой пусть Олинька распорядится по усмотрению. Это полосатая шелковая персидская материя. Маменька, Вы, верно, одобрите мой выбор. Материя эта дешевле, прочнее бомбы 2 и приятнее, как шелковая. Мне кажется, что хорошо было бы ею обить турецкий диван в деревне, в кабинете, чтоб можно было лежать на нем и с ногами даже, но, впрочем, назначение ей, верно4, будет дано приличное.-- Прочел я недавно и статью Шевырева о князе Голицыне. Она гораздо хуже погодинской 3. Хорошо, по крайней мере, что при всей похвале они не выставляют его героем, как г<осподин> Стромилов в "Северной пчеле" 4.-- Какая досада, почта еще не приходила, а привезет ваши письма именно тогда, когда надо будет отправлять мои.
   Я уже писал к вам, что ех-губернатор уехал в середу. Подобострастие вошло в такую привычку, что многие из здешних чиновников, не любящие Ивана Семеновича, почли за долг не только проститься с ним, но даже провожать его, думая, что человек этот, которого они привыкли считать третьим лицом в государстве, непременно воспрянет и отметит им за всякую минуту невнимания. Перед отъездом своим распродал Тимирязев втридорога и мебель, и вещи, даренные ему здесь же, в том числе одному князю Тюменю на 9 т<ысяч> р<ублей>. Друг мой Бриген был на прощанье у Ив<ана> Сем<еновича> вместе с прочими; он душой к нему привязан, хотя тот держал его очень строго, а Бриген немец, и уж такова его натура, что он был на побегушках у него. Чувствительный Бриген, разумеется, залился слезами, цаловался, обнимался и провожал верст семь или восемь, до Солянки. Все это прекрасно и похвально. В тот же самый день князь встречается с Бригеном на канале и, между прочим, спрашивает его: "Ну что, провожали Вы Ив<ана> Семеновича?" Что же вы думаете? Бриген отперся! И смешно и глупо. Они воображают себе, что князь, в свою очередь, будет брать в соображение внимание их к бывшему своему начальнику и будет преследовать тех, на которых Тимирязев обращал внимание! Через несколько дней был у князя Тюмень. Разговор зашел о мебели, которую здесь очень ценят высоко, ибо столяр -- всего один в целом городе. Князь и спрашивает Тюменя, что, верно, он воспользовался случаем приобрести хорошую мебель и купил у Ив<ана> С<еме-новича>. И этот отперся, сказал, что никогда, право, не покупал. Это показывает, как они глупо и подло смотрят на нашу ревизию. Сколько везде мелочности, дрязгу, подлости!
   Теперь управляющий губерниею вице-губернатор совершенно к услугам ревизора и делает благоразумно все, что ему прикажут; так что управление пошло теперь свободнее и ровнее.
   Прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, до следующей почты. Долго еще не увидимся мы, целые полгода! Прощайте, цалую ваши ручки и обнимаю вас. Милую мою жительницу Башиловки 5 крепко обнимаю, равно как и всех братьев и сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. -- Дай бог, чтоб нынешняя почта привезла мне толстое письмо!

Ваш Ив. Аксаков.

   

35

Астрахань. 1844 июня 6. Вторник. 10-й час.

   В понедельник поутру получил я письма ваши, милый отесинька и милая маменька. Они представили мне вполне всю суету в доме по случаю перевозки в деревню и сдачи дома, но теперь уж этому прошло 10 дней и, верно, все, по возможности, уладилось. То-то, я думаю, Грише неприятно, что дом не поспел! Время бежит так скоро, что неделя проходит за неделею, а не успеваешь выработывать урочной работы; урочной в том смысле, как сам себе назначил, расчел. Право, вот уже июнь месяц, а, между тем, несмотря на постоянные труды наши, что-то не быстро подвигается. Конечно, кроме ревизии мест, у нас много представленных уже министром соображений и важных проектов, которые идут шибко и займут потом первое место, но все-таки нельзя не окончить вполне ревизии мест, а этих мест еще много. В нынешнем месяце кончатся магистрат, соляное правление, может быть, палата государственных имуществ, там останутся Совет калмыцкого управления, суд Зарго, казенная палата, строительная комиссия, сальянская опека (т. е. рыбных сальянских промыслов, взятых в опеку уже лет с 30 *, по случаю несостоятельного долга казне), кое-какие мелочи и губернское правление, так что к 1 октябрю будет все кончено, я полагаю. Что же касается до отчетов частных, по каждому присутственному месту, общего, распоряжений по ним и рапорта государю, то все это с перепиской возьмет месяца два, хотя некоторые утверждают, что и меньше. Я даже побился об заклад с Оболенским, который изволит утверждать, что к концу октября все будет готово. Я теперь ревизую канцелярию губернатора. Князь вчера объявил мне, чтоб я производил эту ревизию как можно медленнее и аккуратнее, нисколько бы не спешил, ибо эта ревизия должна быть подкреплением наших доказательств против Тимирязева. Мало этого, надо будет обревизовать даже и военный штаб, где, по распоряжению Ивана Семеновича, производились гражданские дела. Многосложность, разнородность и запутанность дела выше всякого воображения. Для меня ревизия эта потому интересна, что я вижу теперь, как все ветви, жилы управления сосредоточиваются в одном месте, что именно останавливает свободное кругообращение, словом, механизм управления, ныне существующий, делается мне виднее и знакомее. Конечно, один человек не в состоянии был бы без этого механизма управлять губернией, но и при этом механизме, столь облегчающем личную работу, если плох правитель, механизм движется плохо, часто останавливается.-- А много работы будет мне в канцелярии и надолго, так что, если не успею кончить в июне, то и казенную палату, вероятно, не буду уже ревизовать. Прихожу я на должность ровно в девять, ухожу в 4-м, не раньше. В 4 обедаем, в 5 встаем из-за стола; посидишь на балконе, поговоришь, покуришь, напьешься чаю -- уже 8 часов. Душно, жарко, обливаешься потом, но садишься за работу, которая, как хотите, при таком состоянии физики, не может производиться слишком деятельно. Часов до 11 займешься, в 12 лежишь в постели; встаю я в 6 часов, сейчас одеваюсь и на балкон. Оболенский спит дольше. Есть натуры, которые требуют сна долгого, по крайней мере, часов 8; впрочем, он и так похудел ужасно, а уж у меня такая глупая натура, что я от работы только толстею. -- Несмотря на то, что термометр ежедневно (т. е. какие-нибудь недели 2 или 3) не стоит выше 21--22 градусов в тени, на дворе невыносимо душно, а астраханцы говорят, что еще прохладно, потому что ветер дует. Что же будет потом? Просто страда! И, к довершению всего, даже холодной воды или русского квасу нельзя достать!
   

Суббота. 10 июня.

   Я не успел окончить этого письма к середе, и потому не послал его, но теперь пользуюсь субботним вечером, всегда любимым мною кануном праздника и отсутствием Оболенского, отправившегося вместе с Бюлером и Блоком любезничать к здешним красавицам Вартановой и Бержановой, чтоб на досуге писать вам. Прежде всего должен я избавить Бригена от клеветы: он никогда не отрекался от провожания Тимирязева; это мне было неверно передано. Впрочем, этот немец раболепствовал пред бывшим военным губернатором, чему, вероятно, послужит свидетельством ревизия войсковой канцелярии, если она только будет, ибо тут есть одно темное обстоятельство насчет неправильной ссуды войсковых сумм по приказанию Ивана Семеновича. Об этом обстоятельстве пошлется завтра ему, Бригену, бумага с требованием объяснения, которая, вероятно, очень его встревожит.
   Я очень люблю Бригена, но нынче целое после обеда рылся в "Военном своде", искал статью закона или куплетец, как у нас называют, против этих распоряжений; если тут будет действительно неправильность, то, вероятно, он сложит всю вину на грозного губернатора. Я думаю, однако же, если б мне была поручена ревизия войсковой канцелярии, отказаться.-- Вообразите, председатель одной из палат, третье или четвертое лицо в городе, говорил мне лично, когда я показывал ему неправильные заключения комиссии продовольствия, "что если он в настоящее время не пропустил одного журнала, подписанного Тимирязевым, так это потому только, что об увольнении его было ему известно. В противном случае, при несогласии с мнением военного губернатора, ему надлежало бы наперед подать в отставку, чего, ради семейства своего, делать ему было очень невыгодно!" Каково! и это сказано было мне человеком умным, имеющим образование, вес в обществе и лет 42-х. До такой степени Тимирязев умел внушить страх к своей особе. Теперь я ревизую канцелярию и вижу этого человека ясно. Мне попадаются разные секретные переписки, черновые бумаги с его поправками, замечаниями. И я нахожу, что это был человек не глупый, не злонамеренный и довольно честный, но мало смотревший на соблюдение законов и мало заботившийся об общей пользе; словом, человек, который говорит: "Что мне за дело до свода законов, не я его писал!" и который соединял в себе самовластие и бездействие в высшей степени. Беспорядочность в делах и бесполезность управления дел губернии были результатом этих двух свойств, и еще надо отдать ему справедливость, что при том раболепном уважении, которым он был окружен, мог он легко сделать вдесятеро больше злоупотреблений. По моему мнению, Трубецкой, орловский военный губернатор2, вдвое его хуже. Много дела в канцелярии. Ее надо ревизовать и в отношении к канцелярскому порядку, числу неисполненных или неправильно исполненных бумаг, предписаний и указов, и в отношении к духу и системе управления, способности или неспособности Тимирязева, недогадливости его, бесполезности мер, направлению его действий, важному взгляду на вещи и проч. Теперь я только один с Немченко и насилу успеваю с просмотром неисполненных бумаг, с поверкою входящих с настольными и пр. Между тем как этим могли бы заниматься и другие. Поэтому я настоятельно буду просить князя, чтоб он прибавил мне еще двух помощников, которым я поручу под своим непосредственным наблюдением ревизию канцелярского порядка, делание выписок и пр., а сам займусь более важными предметами по ревизии губернаторской канцелярии. Теперь же я едва успеваю; в канцелярии читать дела некогда, после обеда едва успеешь прочесть одно или два, а их бы надо читать по дюжинам в день. После обеденного отдыха на балконе, когда почти все, напившись чаю и пользуясь чудесными вечерами, отправляются гулять, я один остаюсь дома и сажусь за работу и должен притом иметь неприятное убеждение, что таким образом все еще не скоро будет подвигаться работа.-- Однако довольно, довольно о служебных занятиях. Поговорим о другом. В четверг получил я письма ваши от 30-го мая. Дожди, говорят, испортили дорогу, и почта начинает снова опаздывать. Поэтому я, вероятно, не получу письма завтра, в воскресенье, а разве только в понедельник, пред самым уходом на службу, что мне очень досадно, потому что получение писем составляет для меня необыкновенное удовольствие. Как скоро я получаю письма в свободное время, то сейчас беру лучшую сигару, бегу на балкон, устраиваюсь в креслах самым удобнейшим образом и начинаю чтение писем. Чем дольше продолжается это чтение, т. е. чем больше писем, тем дольше и сильнее продолжается мое наслаждение. О, почта, почта, великая вещь. Почтальон, век свой скачущий взад и вперед, без участия к радостным и горестным известиям, наполняющим его сумку, полезнейшее существо в мире, но почтальон, разносящий по городу письма, имеет в себе что-то необыкновенно милое и привлекательное. Теперь, под управлением Адлерберга, почтовое ведомство стало еще лучше 3 и, право, грешно было бы не благодарить правительство за те удобства жизни, которые оно старается нам доставлять,-- хоть в этом отношении.-- Вместе с четвергового почтой приехал и "Москвитянин". В нем нет ничего интересного, кроме грамоты Григорья Нагого, жалующего вотчиною своего слугу 4. Константин давно мне говорил про это, но мне не случалось видеть грамот, на которые он указывает. Но эта грамота, так ясно доказывающая его предположения, может навести на другие соображения и озаряет вдруг светом темную сторону, которую теперь будет легче разработывать, что я, впрочем, с своей стороны, предоставляю прилежным молодым людям, Валуеву, Елагиным и мучителю-красавцу Панову5. Чем занимается, что предпринял этот отличный молодой человек? Ну вот, вы думаете сейчас, что я шучу. Совсем нет, я серьезно признаю его таковым. Есть у нас и другой человек, целый муж 6, и мне часто мерещится кабинетный стол, на столе чернильница с засохшими чернильными пятнами на меди, изуродованные перья, кипа бумаг, кажется, оконченная диссертация, широчайшая ладонь, крепко лежащая на зеленом сукне, с пальцами, выпачканными чернилами, засученный рукав и... Ничего, ничего, молчание!
   Сейчас Петр принес мне с погреба кумыс. Я решился пить кумыс, и уж я, кажется, 7-ой стакан изволю выпивать. Я пью по три стакана в день, не держу, разумеется, никакой диеты и доволен кумысом, хотя он немножко кисленек. Подряженный мною татарин приносит ежедневно свежего кумыса; большая полоскательная чаша стоит 12 коп<еек> медью; не разорительно, по крайней мере, да и пью я не один, а с Блоком и с Оболенским.-- Получил я вместе с письмами вашими письмо Дмитрия Оболенского. Каков юноша? Исправлял должность прокурора. После этого мне не должно быть отказа от министерства юстиции в этом месте. По возвращении моем в Москву я не думаю оставаться дольше в должности секретаря 7, но если переменю место, так разве на место советника губернского правления, чтоб мне оставаться в Москве, или на место губернского прокурора в пограничной с Москвою губернии. Константин и Вера не одобряют моего плана, особенно последняя, которая, я вижу отсюда, сморщив брови, с презрением выговаривает слово "прокурор", но да ведь это только мое предположение, слишком раннее, может быть, до исполнения которого еще очень далеко, да и которое никогда не будет исполнено без согласия отесиньки и маменьки и резолюции домашнего совета, в котором докладчиком будет Гриша.-- Очень позабавила меня счастливая мысль, озарившая Оболенского: послать письмо в Москву для отправки в Астрахань, но еще больше рассмешил меня вопрос, предлагаемый Сазоновым Оболенскому, и поэтому я поручаю Грише сказать Сазонову, коли он увидит его в сенате, чтобы он успокоился, что я в знаменитую тамбовскую ночь был без очков.
   Погода не совсем нам не благоприятствует. Верховый ветер нагнал облака, которые вчера пролились теплым дождем на Астрахань. Но нынче было очень тихо и невыносимо жарко. Завтра сделаю распоряжение о покупке пологов для постелей, хотя нельзя сказать, чтоб очень тревожили комары. Боюсь только сглазить, укусит нынче же ночью, пожалуй,-- но покуда их совсем немного. Неужели у вас не теплая погода? Это было бы очень досадно; если май был не хорош, так июнь должен загладить его вину. С нетерпением ожидаю известия о том, привели ли вы в порядок свое житье, т. е. отделана ли деревня, переехали ли дети и пр. Также о том, куда я должен адресовать свои письма? В последнем письме своем Вы, милая маменька, советуете мне не жениться рано. О, будьте покойны, я так же мало об ней думаю, как богородский дьячок об австрийском императоре; да к тому же памятен мне вид этих бедных чиновников, оженившихся, обремененных детьми, которых нельзя ему воспитывать как крестьянских детей и которые, не получив нигде образования, начинают службу с низших мест, воруют, женятся, опять воруют, пьют с горя, исчезают с лица земли, и так поглощается в массе человечества жизнь, бедная, жалкая, ничтожная, этих жалких людей. Если смотреть свысока, так прилив и отлив этих явлений необходим и является, может быть, величественно разумным, но если смотреть вблизи, то жалко становится этой даром рожденной и приносимой в жертву личности.-- Да, так я хотел сказать, что главная причина бедности этих людей женитьба, но надо признаться, что бедная, одинокая тварь, ищет он себе мирного, грязного уголка и семейного удобства, и что естественно это желание. Вы не поверите, какое чувство возбуждают во мне эти люди и их казенная судьба. Сюда, по недостатку собственных произведений, присылаются писцы из заведений приказа других губерний, из заведений канцелярских служителей. Эти голые сироты, которых приютило правительство, воспитало души их под одну гребенку, выучило писать четким почерком, пересылаются на казенный счет (в котором всякая седьмая копейки строго расчислена) в чуждый совершенно край, пишут весь век и живут. Конечно, правительство не дало им умереть с голоду, но лучше было бы, кто знает, или оставить их на свободе, или сделать полезных ремесленников, нежели образовывать из них этот гнилой класс межеумков между простолюдинами и образованными людьми. Вчера (эту страницу пишу уже я в воскресенье) было 10 июня, кажется, самый должайший день. Грустно думать, что скоро вновь начнет уменьшаться дневной свет, но, во всяком случае, в Астрахани мы не испытаем длинных зимних вечеров, а приедем провождать их в Москву. Еще много раз обернется почта! Искал, искал я живописца, но никого не нашел; в Астрахани не только гения, не только таланта, не только художника, не только обыкновенного живописца, простого рисовальщика, но даже и сносного маляра нет! Придется самому срисовывать. А как хорошо, например, теперь, в эту минуту. Я сижу на балконе и пишу к вам, день ясный и праздничный, почти совершенно тихо, слегка лишь ветерок рябит иногда поверхность этой огромной массы воды, затопившей красивую слободу, которой дома отражаются в воде неверными, продолжительными линиями. Если б я умел рисовать!
   Скажите, что хорошего, светлого теперь в Москве, в кругу знакомых, в литературе, в науке? Порадуйте меня хоть чем-нибудь, а то я совершенно отстану от века. Кстати: когда же диспут Самарина, как обошлись профессора с его диссертацией. Кажется, Вера писала мне, что диспут 15 мая, но я имею известие от 30 мая, а о диспуте ни слова; или отложен он до зимы, так как теперь все почти разъехались? 8
   Прощайте, милый отесинька и милая маменька, крепко обнимаю вас и цалую ваши ручки. Целые кипы скучных дел ожидают моего прочтения; придется приняться за них, хотя и жалко единый свободный день употреблять на такую работу. Прощайте, будьте здоровы, обнимаю Константина и Гришу и всех моих милых сестер. Олиньке пишу особо. Скажите Константину, что мне бы очень хотелось поговорить с ним на письме, но пусть он на меня не сердится. Право, некогда не только писать, но и обдумывать серьезный предмет. Рад, рад, что иногда можешь ничего не думать. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение, равно как и Над<ежде> Николаевне. Кланяюсь всем, по вашему распределению. Прощайте, в ожидании ваших писем,

ваш сын Ив. Аксаков.

   

36

Суббота. 17 июня, Астрахань. 1844 г<ода>. Вечер.

   В прошедшее воскресенье вечером получил я небольшое письмо от вас, милый мой отесинька и милая моя маменька, или, лучше сказать, только от отесиньки и Верочки. В середу ожидал я получить описание самаринского диспута, но вместо того, получил, кажется, с тысячу конвертов за которые очень благодарен, но которых большую часть, даст бог, привезу назад. Сам я не писал к вам в середу потому, что решительно было некогда. Я теперь занимаюсь очень деятельно, т. е. больше других и столько, сколько в состоянии допустить усталость от работы и жара. Если я и теперь пишу, так потому, что завтра благодатное воскресенье, день, в который я себе позволяю (по закону, как бы сказал Костя) полениться, день, в который освобожден я от хождения к должности. И теперь лежат около меня кипы бумаг и дел, для рассмотрения которых едва, едва нахожу время, а товарищи мои большею частию разбрелись. Если я теперь занимаюсь больше их, так это потому, во 1-х, что старшим чиновникам или лицам, ревизующим отдельно, самостоятельно, всегда больше дела, так как на них лежит и ответственность; во 2-х, что я вообще усердный чиновник, да и не могу ограничиться одною очисткою, а хочется что-нибудь выкопать сочное, действительно нужное и полезное; в 3-х, потому, что при ревизии канцелярии за какие-нибудь 10 лет управления Тимирязева открывается много в отношении к пользам губернии таких вещей, которые требуют обсуждения и дальнейшего хода; сюда стекаются все решительно отрасли управления и в виде очень подробном; насилу можно справиться при ревизии с одною хозяйственною частию губернии. Разумеется, в два, в три месяца можно бы покончить все обстоятельно, но ведь не поправлять же нам все ошибки Тимирязева и делаться начальником губернии за все то время. Помощники-то мои плохие, да и что помощники. Если б был другой я, так еще мог бы я быть спокоен.-- Жары несносные; хотя нынче в тени было только 24 градуса, но от тротуаров от камня так жарко, что нельзя пройти и двух сажен, не облившись потом. Но все-таки нам погода благоприятствует. Нынче вечером удушливая моряна нагнала тучи, которые сыграли маленькую грозу, а теперь, когда я пишу к вам в комнате с отворенною на балкон дверью, и мне так душно, что я не знаю, что делать, темные облака обложили горизонт, и отдаленная молния беспрерывно рассекает их. Самое лучшее время-- ночь, и мы, пользуясь нашим чудесным балконом, часу в 12-м пьем чай и просиживаем иногда до часу. Когда будут готовы полога, то я хочу спать по ночам на балконе. Вода все сбывает, но еще ей осталось надолго сбывать.
   Итак, диспут Самарина был 3-го июня. С нетерпением ожидаю описания, хотя по новости и специальности предмета интересных споров мало предвидится. Вы разбираете, милый отесинька, напечатанную часть диссертации1. Но ведь напечатана, я думаю, одна третья часть, которая, кажется, должна быть окончательным сводом результатов и подкрепительных ссылок, а самое интересное не напечатано. Впрочем, не знаю, ибо никто, кроме Вас иногда, не сообщает мне столь же аккуратных и подробных, мелочных известий, как я в своих письмах. Если можно, так пришлите мне эту третью часть. Каков был пир? Радушный ли? Да, и я скажу с вами: когда-то у нас будет пир по этому случаю! Меня раз известили, что диссертация окончена. Скажите, пожалуйста, что же дальше, что было сделано в эти четыре месяца? Еще рано почивать на лаврах, по закону можно было отдыхать месяц, другой, но неужели и окончательная отделка будет не ближе... не могу выговорить!2
   Что за нездоровье у Вас, моя милая маменька? Успокоиваю себя тем, что в случае важности, боже сохрани, мне бы не написали об этом.-- Верно, перевозка на дачу и длинные петровки 3 причиною желчного расстройства; но оно не важно, не правда ли? Что-то скажут письма завтра. Но сказавши, что Вы не совсем здоровы, Вера могла бы уведомить хоть в двух словах во вторник. Ах, будьте только здоровы, и я с нетерпением буду ожидать конца ревизии.
   Каковы стихотворки мои сестрицы? Sophie и Марихен, я знаю, сочинительницы, но Любу я вовсе не предполагал стихослагательницею. Нет, уж это, видно, в семействе, в крови. Что вы думаете, и у Веры Сергеевны, и у Олиньки, и у Нади, и у всех таится стихослагательная способность, кто знает? Попробовать, попробовать непременно. "А ну, ну, начинай, Грицко, вот так, вот так! А ну, ну, Вера, ну, ну, Оля!" А ведь стихи многие очень хороши:
   
   На поднебесную обитель
   Я променял свой кабинет!4
   

Воскресенье.

   Всю ночь шел дождик, но сухость температуры едва смягчилась, и нынче поутру было опять 23 градуса в тени. Теперь же, в 10 часов, в это самое время я пишу на балконе, а теплый и сильный дождик взрывает непрерывно поверхность воды. Превосходно! Слава богу, нашел я себе живописца, самым случайным образом. Надо вам сказать, что князь в шутку или серьезно советует мне развлечения, зная, что я не хожу прогуливаться на Варвациевский канал и не имею никакого предмета, меня занимающего, кроме службы. Так в прошедшее воскресенье за обедом звал он меня с собой посмотреть, как уродуют "Севильского цирюльника" на астраханской сцене5. Разумеется, это было принято в шутку, потому что ходить в здешний театр скорее наказание, нежели удовольствие. Каково же было мое удивление, когда в воскресенье, часов 8 вечера, сижу я один у себя наверху и вдруг слышу голос князя, который зовет меня снизу. Сбегаю, и он дает мне один билет в театр и приглашает идти с собой вместе. (Разумеется, на другой же день отдал я ему деньги за билет.) Мы пошли, просидели в театре четверть часа, произвели необыкновенный эффект своим появлением и воротились домой, зная, что пришла почта. На этой неделе также заставил он меня поехать с ним вместе в казенный загородный сад, где разводятся разные южные и восточные растения. Климат способствует, но почва, песчаная и солонцеватая, много мешает. Все еще в начале и стоит больших трудов и издержек. Нашли мы там немца, выписного садовника, с которым я немилосердно коверкал немецкий язык и который с необыкновенною любовью и неутомимо трудится над садом. С восхищением и гордостью показывал он мне сосну, которая здесь не произрастает, а у него принялась. Но при взгляде на эту сосну всякий бы из нас, северных жителей, лопнул со смеха. Вообразите, что эта сосенка не более вершка и посажена в каком-то ящичке, около которого он ухаживает с необыкновенною заботливостью. Немец этот, любитель природы, сам рисует и, кроме того, у него есть немец, приятель, привезенный им из Германии. Сейчас немец-садовник принес князю разную зелень и зашел ко мне на балкон, восхитился видом и просил позволения срисовать для себя. Я, разумеется, сам попросил его об этом, и немец-садовник с немцем-живописцем будут ходить сюда в те часы, когда нас не бывает дома, снимать виды.-- Нынче в институте (и здесь есть женский институт) окончательный, выпускной экзамен или публичный экзамен, с музыкой и пляской. Все приглашены, но я, разумеется, не поеду. Одно одеванье в эту душную погоду стоит того, чтоб не ехать, да и отраднее сидеть на балконе.
   Здесь, в губернаторской канцелярии нашел я одного молодого человека, который отличным знанием службы и законов, умом, трудолюбием и скромностью обратил на себя особенное мое внимание. Это Лютер, немец. Он был правителем канцелярии у Пейкера6 и знает Сергея Тимофеевича. Поэтому здесь, в далекой стороне, он очень обрадовался, узнав, что я буду ревизовать канцелярию, где он столоначальником хозяйственного стола, и теперь необыкновенно полезен мне при ревизии, ибо сам указывает мне на вещи, достойные замечания, и на то, что, по его мнению, неправильно, ибо он сам как столоначальник лицо пассивное, власти иметь не может, а только исполнитель. Как человек бедный, согласился он на предложение Тимирязева приехать в Астрахань, где служба представляет некоторые выгоды, и теперь он здесь уже четыре года и, по недостаточности средств, не может вырваться. Так как он на службе в теперешнем ее виде может быть очень полезен, то мне хотелось бы помочь этому аккуратному и добросовестному немцу.
   Теперь нас очень занимают киргизы. Министр Киселев7 просил обратить особенное на них внимание, по влиянию их на большую Киргизскую Орду, не находящуюся в наших пределах и занимающую огромное пространство по границе Оренбургской губернии, Сибири, Китая и других государств Средней Азии. Но есть другая Орда, внутренняя, кочующая частию в Оренбургской губернии, частию в Астраханской, куда перешел хан Букей. Теперешний хан, сын его, Джамгир. Живет он на левой стороне Волги, верстах в 200-х от Астрахани. Человек необыкновенно умный и образованный и стремящийся привлечь киргиз к оседлости. У него зимняя ставка при Нарын-песках, где он имеет великолепный дом и живет по-хански, правит своими киргизами, получает всевозможные журналы, угощает еженедельно русских и старается ввести в своем полудиком народе некоторое просвещение. Теперь около его дома кибиток со 100 заменилось сотнею же домов. Разумеется, ходит он в киргизском платье, не христианин, пьет кумыс сам, а гостей потчует шампанским и соблюдает киргизские обычаи, но не по убеждению, а потому, чтоб удержать киргизов в повиновении. Раз взбунтовались они за стремление к европейской цивилизации, хотя хан не употребляет никаких особенных принудительных средств8. Сын его воспитывается в Петербурге, в одном из лучших военных заведений. Титул хана: высокостепенный, но киргизу необыкновенно лестен титул превосходительства: он генерал-майор, и смешно видеть его подпись на официальных бумагах и отношениях (у него своя русская канцелярия): "Генерал-майор хан Джамгир". Все равно, но его управление смягчит дикость киргизских нравов, и так как киргизы наши подданные, то сделает их нам более полезными. Князь обложился теперь книгами и сочинениями о киргизах и имеет намерение съездить к Нарын-пескам, где летом, кажется, бывает довольно живая и разнообразная ярмарка.-- Это новое поручение, может быть, еще отдалит наш отъезд, т. е. отвлечет от занятий некоторых. Тут еще Розанов вздумал заболеть, но, надеюсь, скоро восстанет и примется за работу.-- Кумыс мой продолжает оказывать то же действие, как и прежде. Надо бы с ним больше движения, меньше сидячей работы, надо бы его пить в деревне, а не в городе. Он дает необыкновенную бодрость и крепость телу. Теперь у нас в ходу вишня. Так называемая шпанская (хоть не настоящая) продается по гривеннику сотня, и мы с Оболенским завели ежедневное истребление 200 вишен. Я думаю, и у вас вишня начинает показываться. Зато здесь нет никаких ягод.-- Опять делается душно!
   Что сказать вам еще? Право, не придумаю. Надеюсь кончить на нынешней неделе канцелярию. Странно при слове кончить сейчас подвертывается слово: диссертация. А там, там опять что-нибудь, или строительная комиссия, или казенная палата. Слава богу, что время проходит для нас так скоро, что неделя сменяется неделью незаметно; следовательно, мы быстро примчимся ко времени нашего отъезда, который все-таки не будет ближе декабря9.
   Письмо это получится вами 26-го или 27-го. 25-го числа, по случаю праздника10, верно, стук колес в парке обеспокоит Олиньку, а поднявшаяся пыль напудрит ваш домик и цветы, стоящие на балконе, и эта история повторится 1 июля11. А мы в эти дни в мундирах отправимся в собор, где должны будем стоять целую обедню.-- Однако пора кончить. Насилу и это написал, потому что беспрестанно приходили мне мешать. Теперь уже 2-ой час, и потому я кончаю свое письмо. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, дай бог, чтоб вы были совершенно здоровы и покойны, цалую ваши ручки. Обнимаю милую мою Олиньку, Веру, Надю и всех сестер, в особенности же свидетельствую свое почтение сочинительницам. Константина и Гришу обнимаю. Прощайте, Анне С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   

37

Астрахань. 1844 года июня 24. Суббота.

   Как скоро пролетела неделя! Давно ли, кажется, было воскресенье, а вот теперь опять субботний вечер. На этой неделе я решительно не имел времени писать к вам, милая моя маменька и милый мой отесинька, и сам не получил от вас писем; а письма от 10-го июня получил еще в прошедшее воскресенье. Очень, очень рад я успеху Самарина1; впрочем, этого я и ожидал. Эта минута торжества и блистательного успеха останется ввек светлым воспоминанием. И эти минуты стоят многих сладких ощущений в жизни! От души поздравляю Самарина. Надо при этом заметить, в чем именно полезно посещение светского общества: это именно в приобретении ловкости, находчивости, неконфузливости, таких свойств, которые в соединении с истинным достоинством и дарованием ручаются за блистательные победы; пусть дорогой камень будет в приличной оправе. Надеюсь, что Самарин перед отъездом в Петербург воротится в Москву и простится с нею и Костей2 как следует. -- Вы замечаете, что сухость и пустота работы мне надоела. Действительно надоела, и подчас становится очень тяжело. Я обыкновенно горячо занимаюсь служебным делом, с жаром пишу свои отчеты, замечания, борзо и сильно защищаю свои мнения, и тогда я вовсе не скучаю и охотно работаю, стараясь не идти битою тропою, делать для одной очистки, а желая извлечь пользу настоящую. Нередко приходится мне толковать и сильно спорить с князем, который не может заниматься ничем равнодушно и очень любит перебирать предмет с нами, молодыми.-- Но иногда разные обстоятельства совершенно меня охлаждают: ленив ли я от природы и труд физический меня утомляет,-- не знаю; мне кажется тогда смешною и ложною моя горячность и увлечение, а усильная работа бесплодною и бесполезною. В самом деле, что я за горячий человек, что я за пылкий юноша! Какое-то полуминдальное мыло, а не юноша. И оттого, что пыл мой был или мнимый, или напряженный, он не слишком долго поддерживает меня, и тогда-то вперяю я грустный взор на кипы дел и бумаг, круг меня лежащих. Ведь надо признаться: что, кроме службы, наполняет меня здесь в Астрахани собственно? Решительно ничего. Благоразумие лежит на мне свинцом, и сердце не бьется так, как у 20-летнего. Книг я решительно никаких не читаю; самою Астраханью заниматься некогда, да я здесь и не путешественник; стихи не пишутся, и только одни служебные занятия и участие к чести и блеску нашей ревизии могут хоть сколько-нибудь наполнить меня. Когда же и эти последние начинают бледнеть, так ничего не остается. Мне одна отрада: ваши письма.-- Нынче кончил я губернаторскую канцелярию и до 1-го июля намерен остаться дома и писать отчет по комиссии народного продовольствия да прочесть кое-какие дела из канцелярии; если только не пошлют куда-нибудь прежде этого срока. Но, во всяком случае, ревизия быстро подвигается, и время за занятиями проходит скоро, так что в сентябре кончим ревизию присутственных мест, и тогда в конце ноября или в первых числах декабря поедем. Какова у вас погода? У нас постоянно жаркая, хотя она и сопровождалась грозами; теперь же, кажется, настанет бездождие и самое знойное время. Вода быстро сходит, и жалко мне расставаться с нею; если этот немец не придет на днях снимать вид, так, пожалуй, воды не будет, и ландшафт потеряет свою прелесть. А какие чудесные вечера. Это чудо. Здесь рано и быстро наступает ночь, сумерков нет почти, но теплота и тишина ночи восхитительны. Мы обыкновенно пьем чай на балконе и почти все свободное время проводим там, даже занимаемся. А ночью от беспокойных мух спасаемся под пологами, сделанными из рединки, не пропускающей ни малейшего насекомого. А как несносно теперь. Зажжена свеча, и на столе лежит белая бумага, так только и слышишь, как щелкают, падая, жуки или тараканы с потолка, только и видишь, как ползет какое-нибудь неприятное творение. Тут гудит басом толстая муха, а здесь, под самым ухом, пищит дискантом комар.
   Обращаюсь к вашему письму. Все, что вы пишете про мистерию, меня больше удивляет. Чем строже я разбираю, тем более нахожу в ней недостатков, и мне было бы очень неприятно основать на ней свои права в обществе, как говорит Вера3.
   Нынче 25, праздник4. Едем в собор, в полной форме. И скучно, и жарко. Постараюсь под каким-нибудь предлогом освободиться от поездки. Утомительно это стояние в мундире. Прием у князя уже начался. Пропасть экипажей наполнили двор, а чиновный люд -- гостиную. Мне это перестало быть интересным, а потому я и не сошел сверху. Сцена щеки, не получившей поцалуя, уже не повторится.
   Я думаю, вы часто удивляетесь разноречивому духу моих писем. Можно ли вывести из них точное и верное понятие о человеке и его настоящем назначении? Никакого, я думаю. Право, я не знаю, из чего мне хлопотать в этой жизни: когда я в себе не чувствую ни к чему призвания, не имея ни задушевных верований, ни первоначальных убеждений. Погонюсь за одним, но, не слыша в себе священного пламени, останавливаюсь с сомнением, с тоскою; невольно скажешь:
   
   ...И обнажая смысл в тиши,
   Сознанье внутреннее губит
   Восторги ложные души!5
   
   Чем более вникаю я в себя, тем яснее вижу, что составлен из двух главных начал: лени и тщеславия. Воспитание намотало на них разные пеленки, сдавило благоразумием, но тщеславие, пробиваясь, вскружило было голову, что и честолюбив-то я, и деятелен, и даровит. Но когда ленивое и спокойное благоразумие берет верх, то ни деятельности, ни честолюбия не вижу я в душе своей; напротив, проникая вглубь, вижу одну лишь мертвую пустоту и равнодушие. Ничего не может быть мельче, несноснее чувства тщеславия. Оно неотвязно преследует человека, как муха. Сгонишь с одного места, является на другом: вполне победить его едва ли есть возможность. Но тягостнее внутреннее сознание и благоразумие: оно сковывает даже физику человека, лишая его свободных движений, охлаждает жар в сердце, заставляет цепенеть чувство в мертвом покое. Чувства мои не так сильны и легко поборимы. Одно тщеславие бунтует: поэтому-то и моя горячность в делах службы, где раздольно тщеславию. Борьба, давняя борьба тщеславия с внутренним безжалостным сознанием, борьба без содержания, жизнь без юности, без увлечения чувства, вот что с ранних лет досталось мне в удел, а надолго ли -- не знаю. Не живем мы в прежние времена, а настоящее безотрадно, будущее бледно. Тяжело сказать самому себе: помните строфу: "Немного я в тебе нашел"6 и пр. Не могу понять, для чего я существую и живу такою странною жизнью. Гадок человек, сознающий свою собственную дрянность и свое ничтожество.
   Знаю я, что эти минуты сменяются другими, которые опять уступят им место. Скучная перспектива. Хотелось бы мне очень отрешиться ото всего и обновиться в трезвительном уединении! Но препятствуют материальные средства, условия действительности. Ждешь, выжидаешь, скрепя сердце, а время, не останавливаясь, совершает свой кругооборот, с ним вращается и жизнь; и человеку или некогда воспитаться духовно, и, откладывая и заглушая, поглощается он пошлым существованием,-- или же слишком поздно достигает он желаемого обновления и с горьким, бессильным чувством смотрит назад, на даром прожитое время. И это жизнь! --
   Право, не знаю, что сообщить вам еще. Ничего другого не лезет в голову. Вы знаете, что я совершенно здоров, постоянно занят и почти не вижу, как проходит время; знаете, что буду я делать и на будущей неделе. Рассказывать, описывать, кажется, нечего. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, будьте здоровы. Крепко обнимаю вас и цалую ваши ручки. Будьте здоровы и совершенно спокойны на мой счет. Досадно мне будет, если письма мои в таком роде будут огорчать и озабочивать вас. Да и я напрасно делаю, что попускаю себе писать, как мне думается в эту минуту: у вас слишком много других забот. Цалую ваши ручки и обнимаю милую мою Олю. Дай бог, чтоб я получал об ней только радостные известия. Обнимаю всех прочих сестер и братьев, рассеянных кто в Парке, кто в деревне.-- Если успею, буду писать во вторник. А<нне> С<евастьяновне> и Над<ежде> Ник<олаевне> мое почтение.
   Ваш сын Ив. Аксаков. P. S. Если можно, так постарайтесь мне прислать, в виде лекарственного рецепта, стихиК<аролины> К<арловны> Павловой, из которых я помню только один стих: "Перстом коснется бытие!"7
   

38

Астрахань. 1844 г<ода> 1 июля. Суббота.

   Письмо это, вероятно, получено будет 11-го июля или, до крайней мере, накануне. Поздравляю Вас, милая моя маменька, и крепко обнимаю Вас и цалую Ваши ручки; поздравляю и тебя, милый друг, милая именинница Оля1, дай бог, чтоб весело и легко провели вы этот день. Поздравляю и Вас, милый отесинька, и всех моих сестер и братьев. Где-то вы проведете этот день, вместе ли? Если б было близко, то можно было бы всем переселиться -- к Олиньке на дачу, по мановению отесиньки, согласию Оли и благоразумному заготовлению лошадей Гриши. По расчетам моим, маменька это время будет находиться на даче, т. е. если у Олиньки маменька и отесинька гостят по неделям! А мне не только день, да и все семейные сентябрьские праздники2 придется провесть в Астрахани, и я буду вспоминать про вас где-нибудь в казенной палате, в губернском правлении!-- На этой неделе получил я два письма от вас: от 17-го июня и 20-го, очень интересные и несколько наполнившие мне эту неделю. Вы пишете, милый отесинька, что у вас мигрень, я знаю, как силен он у вас бывает, поэтому известие это мне было очень неприятно, но ведь он, верно, не мог долго продолжаться. Не знаю, какое Вы против него употребляете средство? в письме от 20 Вы опять упоминаете о мигрене; получу ли я с завтрашней почтой известие о прекращении его? -- Что это у вас за погода? Дожди сильные и здесь и нередко грозы, словом, астраханцы не могут постигнуть, что сделалось с их климатом, -- но для нас, жителей севера, духота нестерпимая. Вообразите, что теперь почти два месяца термометр не сходит с 22-х, а частехонько 23 и 24 совершенно в тени. Воздух так тепел, что и днем и ночью не знаешь, как быть. Почти все наши изнемогают от жара, меня одного поддерживает кумыс и чувство служебного долга, надоевшее мне до крайности. Действительно, работаю я много в сравнении с другими, несмотря на жар, но это как-то мало утешает и меня самого. Министры обрадовались, что их поручения исполняются так отчетливо, и, кажется, все, что только у них есть относящееся до Астрахани, готовы прислать к нам для местных соображений.-- Так Воейковы опять в Москве?3 Что заставляет их так часто ездить в Москву. Я думаю, Олиньке не всегда приятны эти родственные посещения.-- Очень рад я, что материя заслужила лестный отзыв, только мне кажется, она слишком груба для халатов, а я именно предполагал обивку турецкого дивана. Впрочем, здесь дело женского вкуса, и потому я умолкаю.-- Косыночек мне на шею никаких не нужно, милая маменька, да и вообще никакого белья и платья. Я не скидаю черного шарфа и черного жилета, почти доверху застегивающегося (которого второй экземпляр сшил я себе здесь в Астрахани), и потому не надеваю своих голландских рубашек, которых здесь ни мыть, ни крахмалить не умеют. Поутру в мундире или вицмундире, потом в канаусовом или женевском пальто (т. е. не из Женевы, а от Женева). Словом, одеваюсь проще всех. Да оно как-то мне и прилично, так как я никуда решительно не выхожу, не езжу и гуляю только по своему балкону. Не нахожу времени: поутру часов семь занят, вплоть до обеда, после обеда есть множество занятий такого рода, которые могут быть исполнены только дома, требуя обсуждения и соображения.-- Перебирая письма от обоих чисел, я вижу: а, вот они собираются еще ехать,-- вот уж они поехали, только нет уведомления о приезде. И завтра, верно, получу я известие, что вот уж они приехали и так-то расположились.-- Очень, очень благодарен я Вере за присылку стихов Каролины Карловны. Мне давно хотелось стихов, и я, как будто нарочно, упоминаю об них в предыдущем письме моем и прошу их как рецепта. Прекрасны стихи эти4:
   
   И я встречаю, с ним не споря,
   Спокойно ныне бытие,
   И горестней младого горя
   Мне равнодушие мое!
   
   Прекрасны и другие стихи5, но я вовсе не разделяю веры, что "...юные надежды исполнятся, хоть в образе другом". Нет, я так уверен, что судьба идет наперекор надеждам и мечтаниям, что давлю в себе каждую гордую надежду.
   
   Оставь тревожные мечты,
   Услышь совет благоразумный...6
   
   "Хоть в образе другом"! Нет, это не совсем утешительно.-- Итак, Константин снял с себя дагерротип в русском костюме 7: истый москвич, с татарской фамилией и нормандского происхождения, в костюме XVII столетия, сшитом французским портным, изобретением западным XIX века, передал черты лица и святославской шеи медной доске для приятеля, светского молодого человека! Хотелось бы мне очень посмотреть. Только проделка с ветчиной8 мне даже не смешна. Неужели прежние примеры не приносят ему никакой пользы? Я, право, серьезно этим огорчаюсь. Зачем прослывать чудаком, оригиналом? В прошедшее воскресенье получил я вместе с вашим письмом еще два письма: одно от Ивана Яковлевича, другое... от Лизаветы Александровны!9 Да, да, разумеется, с длинными похвалами и вам, и мне и с комиссиею. Вступилась за какого-то купца Кудряшева. Я ей буду отвечать тогда, когда исполню ее комиссию, если она удобоисполнима, только это прескучная комиссия. Надо потребовать подлинные дела, просмотреть их, и если этим купцом не были соблюдены должные сроки и другие формальности или же дело находится в рассмотрении судебного места, то я, разумеется, тут ничего не могу сделать, разве только поторопить решение дела, а на самое решение влияние иметь нельзя, да и не должно, и сам министр не может предписать коллегиальному месту решать так или инако. А, между тем, этого просители понять не могут. Всякий просит, чтоб решили в его пользу. Но, впрочем, если успею, постараюсь что-нибудь сделать для Лизаветы Александровны.
   На нынешней неделе я оставался дома. Первые три дня писал отчет по комиссии народного продовольствия, написал, переписал и подал в четверг поутру. Четверг был праздник, 29 июня. Кстати, поздравляю милую маменьку с разговеньем. Так как в субботу 1-го июля тоже праздник10, то я предпочел остаться пятницу дома и заняться, а не начинать нового места. Отчет я написал скоро и хорошо, как кажется. Да что за "как кажется!" Я сам знаю, что отчет этот, так скоро оконченный, при многосложности содержания и при величине объема, написан дельно и хорошо, имеет множество верных и тонких замечаний и будет иметь большие последствия для края. Вы очень хорошо понимаете, что в Астраханской губернии, где зимою так дорог хлеб и где нет собственного хлеба, часть народного продовольствия очень важна. Ни одна из мер, предпринятых Тимирязевым и комиссией, не достигала своей цели. Крупных хлебных торговцев немного, и по окончании сплава (т. е. привоза водою) они делают между собою стачку и продают хлеб по такой цене, по какой хотят. Неоткуда взять хлеба и покупают, делать нечего. Перовский просил обратить на эту часть особенное внимание. Разумеется, ни князь, ниже здешние власти, никто, словом, не имел понятия о народном продовольствии (между тем как жалобы на дороговизну общие), члены комиссии ни разу не собирались для совещаний, а канцелярия ее была в величайшем беспорядке. Следовательно, я вступил в ревизию комиссии безо всяких данных. И могу сказать, что ревизия не только открыла важные злоупотребления, но даже открыла новый значительный капитал, как денежный, так и хлебный, который совершенно был упущен из виду,-- в долгах, и будет теперь взыскан: я сообщил, следовательно, и сведения нужные, и замечания, привел в ясность настоящее количество денежной запасной суммы, следовательно, отчет этот один из наиболее замечательных. Мне было приятно за ним работать, без труда просидел я до 6-го часу утра за ним. Впрочем, князь, кажется, или не оценивает его, или не хочет мне говорить об нем, хотя делает разные распоряжения и все по отчету. Вероятно, он боится усилить во мне самолюбие, так как я и без того уже сравнен им со старшими чиновниками! Это смешно, неужели он думает, что я буду выказывать свое превосходство над Розановым, Павленко и другими? Я к вам пишу теперь откровенно и высказываю свое мнение вам только о своем труде, которому знаю цену; а что я сравнен со старшими, так это меня нисколько не удивляет, я об этом забыл, забыл и то, что мне нет 21 года. Но все-таки я дорожу мнением князя и как человека умного и даже как начальника, и мне неприятно, что я приготовил ему горшок с кашей, а им располагают совершенно без моего участия. Ну да бог с ним.-- С понедельника начну я ревизовать штаб военного губернатора. Не знаю, долго ли займет меня эта ревизия; я, разумеется, буду по возможности избегать случая входить в рассмотрение дел военных, а обращу внимание на употребление денежных сумм, на дела гражданские, на движение дел и разные предположения на счет инородцев. Вот еще новое место, не бывшее прежде в виду! Ближе декабря нет никакой возможности выехать.-- Вчера был праздник, 1-ое июля. Поутру у князя был прием, потом мы все отправились к обедне, в мундирах. Служил Смарагд, здешний архиерей, умный и ловкий человек, в этом чудесном соборе, где есть какое-то странное, католическое заведение: кафедра, совершенно так, как в католических церквах. Не знаю, позволяется ли это у нас и что этому причиной: не влияние ли иезуитов, бывших некогда здесь во множестве и обративших едва ли не половину армян в католическую веру? Вчера на эту кафедру взошел священник с необыкновенно строгим и выразительным лицом. Громко говорил он, но проповедь его, хоть и не дурна сама по себе, по-семинарски писана и не произвела эффекта. Говорят, будто предместник Смарагда, преосвещенный Стефан11, муж святой жизни, писал перед кончиной своей Синоду: "Я умираю от этого человека". Недобрый глаз ли, магнетическое влияние воли действовали на мягкую душу Стефана, не знаю,-- но вот что писал он, как сказывал, кажется, сам архиерей Смарагд князю.-- Знаете ли вы, что в Астрахани еще очень недавно, несколько лет тому назад были английские миссионеры? Это не были наши пьяные священники или расстриги вроде Иакинфа12, беспечные и большею частию даже без нравственного, истинного образования. Последний из миссионеров был Гион, кажется13: человек обширной учености, старец кроткий, терпеливый, преданный своему призванию, строгих нравов, мудрый старец. Не мудрено, что речь такого человека, спокойная, проникнутая любовью и убеждением, действовала на здешних магометан и идолопоклонников. Теперь в Казани есть отличнейший профессор восточных языков (забыл фамилию, чуть ли не Катанибэк)14. Протестант, родом персиянин, обращенный Гионом, давшим ему вместе с духовным воспитанием европейское образование. -- Тихо и скромно жили они здесь, русские очень мало заботились их пребыванием, многие и вовсе не знали этого, но духовенству стало обидно, наконец и их вытеснили. Они, миссионеры, удалились на Кавказ, но правительство вытеснило их и оттуда, и Гион был отозван в Лондон. Разумеется, нам нельзя было этого терпеть, но надо подивиться этой обширной и деятельной политике англичан, потому что английское правительство имело здесь, вероятно, и политическую цель: обнять своим влиянием Азию с обеих концов. Замечательно, что обращаемые нашими священниками калмыки нисколько от того лучше не становятся и частехонько после крещения убегают в свои улусы и снова в кибитках поклоняются своим бурханам 15. Недавно двое калмычат-певчих в здешнем соборе, знающих наизусть все тропари 16 и песнопения, предпочли степи соборному клиросу17 и бежали! -- Обширное поприще для деятельности Астраханская губерния. Много работы здесь умному губернатору, не Тимирязева надо сюда. Здесь есть много таких особенных учреждений, которые редки в других местах. Здесь и карантин, здесь и таможня, здесь и рыбное управление, здесь калмыки,' каракалпаки, киргизы, татары, здесь армяне, пользующиеся особыми правами. Здесь важны и торговля наша с Азиею, и политические сношения с Персиею, и желание народов Средней Азии, трухмен, или туркмен, например, подчиниться России. Предстоит еще заселение губернии, извлечение возможных выгод из бесплодных степей; много, много можно здесь еще сделать. В продолжение 10 лет Иван Семенович ничего почти не сделал, и ревизия наша нагрянула на сонную Астрахань, пробудила все эти вопросы и, конечно, не может сама разрешить их все, но, по крайней мере, укажет на настоящий смысл этого края, на его нужды и потребности. Если б мы были избавлены от обязанности ревизовать все присутственные места, если б все были проникнуты тем же взглядом на ревизию, как князь и я, то можно бы еще более успеть. Мне гораздо было бы интереснее заниматься какою нибудь отдельною частию нужд и выгод края, нежели ревизовать дела и книги судов и палат. Но так как для этой последней ревизии необходимы также знание законов и опытность, то поневоле должен быть я употреблен на эту работу. Повторяю, эта ревизия принесет мне много пользы, и именно -- то, что ревизором князь Павел Павлович. Это первый государственный человек, которого мне пришлось видеть, не пошлый человек, а деятельным умом беспрестанно отыскивающий новые стороны в предмете. Часто то, что уже несколько лет идет по битой тропе, на что все глядели с одной точки, от одного, так сказать, прикосновения князя получает совершенно новый вид, и всякий удивляется, как это ему не пришло прежде в голову! Я теперь несколько сердит на князя, многое мне в нем не нравится, много мешает ему его светская природа, много в нем слабое тей (которых едва ли не больше было у князя Дмитрия Владимировича), но все-таки я его очень люблю и уважаю и в душе глубоко ему благодарен; я теперь учусь, формируюсь в его школе. Само собою разумеется, в каком это отношении, и Вы, милый отесинька, успокойте на этот счет и маменьку, и Веру, которой, не знаю почему, не нравится, что я именно поехал на эту ревизию! Что прикажете делать! Не нравится, да и полно. "Все так, а мне луна милей"18.
   Вчера был необыкновенно сильный дождь и гроза, а нынче снова ясный день, ярко-голубое небо, не московское, и легкие серебряные облака. Такую бы погодку нам в Москву! Я пишу на балконе. Теперь еще не так жарко, но в полдень будет чувствительно. Несправедливо сказал Гете:
   
   Но солнце повсюду все белое гонит 19,
   
   напротив, теперь царство белого цвета. Все мои товарищи наделали фуражек из белого канауса, солдаты ходят в набеленных фуражках новейшего учреждения, в белых кителях, женщины в белых платьях. В Астрахани, сверх того, все женщины решительно, без разбора, белятся грубейшим образом. Я это видел вчера в соборе:
   
   Все чиновничие жены
   Разодеты, набелены!20
   
   Действительно, дворянства астраханского нет, а все почти чиновничество. А, думал я, смотря вчера на толстую m-me К<озаченко>, как разубралась сальянская опека; видно, много бракованных бочек икры и клею; а вон там стоит довольно скромно соляное правление и усердно молится; ну уж ты, рыбная экспедиция, воля твоя, слишком много навязала лент, верно, цвета флагов всех здешних рыбопромышленников. А вот эта важная купчиха не иная кто, как градская дума! И казалось мне в каком-то фантастическом видении, что серьги и ожерелья, и ленты, и браслеты превращались в бочки с икрою, в тюленьи шкуры, в мешки с солью, в кули с мукою и что вместо белил накладена казенная известка! -- Морщится Вера Сергеевна, морщится, вижу я это. -- Грустно вздохнул я: жаль мне стало казенных выгод!
   Фортуна продолжает нам благоприятствовать: комаров очень мало, зато всякой дрянной мошки много. Впрочем, третьяго дня, когда я занимался ввечеру и сидел за столом с зажженной свечою, стало летать вокруг меня насекомое необыкновенной величины, ярко-коричневого цвета, похожее на комара. Но недолго питало оно коварные замыслы. Улучив минуту, я так прихлопнул его аббатом Ламенне21 (Lamennais), что разрушил все покушения его на кровь человеческую. Философию аббата Ламенне взял я еще во время оно у князя, но не нашел времени читать ее, спокойно лежала она у меня на столе, и аббат, верно, не предполагал никогда оказать мне такую услугу.
   На днях написал я послание22 к кому-нибудь из моих товарищей, разумеется, из нас четверых, т. е. Оболенского, Бюлера и Блока. Написал я его собственно для того, чтоб доставить себе давно забытое удовольствие слагания стиха. К тому же, если б шутка не расцвечивала несколько нашу скучную астраханскую действительность, то было бы еще скучнее. Впрочем, что ж эти стихи! Сколько толпится в голове у меня мыслей, которые просятся в стихи, жаждут облечься роскошной, соответственной формой, но мало таланта дал мне бог, коротки силы, так что иногда досадно становится. "Эх, братец Аполлон, сплоховал ты", -- говорю я, бросая перо. Что скупиться?
   Однако прощайте, милый отесинька и милая маменька, цалую ваши ручки и обнимаю вас. Дай бог, чтоб вы были здоровы и радостны, чтоб Олинькино здоровье укреплялось все более и более. Письмо это, вероятно, прокатится из Парка в Ольгино. Пусть извинит меня милая именинница23, что я сегодня не пишу к ней. Буду к ней писать особо непременно во вторник. Цалую и обнимаю ее много раз. Прощайте, обнимаю крепко всех братьев и сестер. До следующей почты. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение и всем знакомым мой поклон. А что Погодин?24 --

Ваш Ив. Аксаков.

   Вот вам стихи:
   

ПОСЛАНИЕ К***
(с препровождением дела).

1

   Без опрометчивой отваги
   И без заносчивой мечты,
   По долгу службы и присяги,
   Прочти с терпением бумаги
   И дела толстого листы!

* *

   Пусть грудь чиновническим рвеньем
   В тебе забьется, и тогда
   Вступи с сноровкой и уменьем
   В начало долгого труда.

* *

   Да, мнится мне: уж овладела
   Рука свинцовым крандашом,
   И как хирург вскрывает тело
   Анатомическим ножом, --
   Так хитрописанное дело
   Ты в смысле выставишь прямом!

* *

   И за работою своею
   Забыв приманчивую лень, --
   Ты тихо молвишь: "Одолею*,
   Из мрака выведу я день!"

* *

   Ты всем запутанностям хода
   Итог подробный подведи,
   Из новоизданного "Свода"
   Статьи приличные найди!
   
   * Пародия на стихи Пушкина:
   И оба мыслят: одолеем,
   Врага паденье решено.
   Из "Полтавы".
   

2

   Когда же ты, без самохвальства,
   Но скромно труд представишь свой,
   То ведай: высшее начальство,
   Хоть не доставит генеральства,
   Но наградит за подвиг твой!

* * *

   Трудись, младой Герой-чиновник,
   Не пожалей, смотри себя,
   И государственный сановник*
   Представит к ордену тебя!
   И. Аксаков.
   
   29 июня
   1844 г<ода>. Астрахань.
   
   * Т. е. князь.
   N. В. Послание просто к Бюлеру как наитщеславнейшему человеку.
   

39

Астрахань. 8-го июля 1844 г<ода>. Суббота.

   После продолжительного купанья, напившись чаю на балконе, сажусь я писать к вам, милая моя маменька и милый мой отесинька. С наслаждением ожидаю я всегда субботнего вечера, с наслаждением думаю о том, что сяду писать письма. Но позвольте, надо же вам объяснить, что значат слова: "прохладительное купанье". Вот видите, Астрахань такой нелепый город, что тем, чего в ней много, с трудом можно пользоваться. Так например, воды вволю: и Волга, и Кутум, и Варвациевский канал, а мы едва-едва нашли средство купаться. В городе на открытом месте купаться нельзя. За город ехать далеко и некогда. Наконец устроили на Волге казачью купальню, и Бриген предложил пользоваться ею в назначенный час, т. е. от 3 до 4-х. Так как купальня эта от нас далеко, а идти пешком в эту пору слишком жарко, то я и не пользуюсь этим предложением, хотя Оболенский и прочие ходят. Впрочем, намерен завтра побывать там. Нынче же подле нас на Кутуме устроили другую купальню, сапожниковскую1. Хотя эта купальня самого малого размера, с деревянным ящиком, но так как она близка от дому, то я и воспользовался нынче ею после обеда. Но купанье мало помогает при этих жарах, когда поутру, часу в 9-м на севере 24 градуса и больше. Вот и теперь уже смерклось, и я поневоле должен писать в комнате, а растворить окон и балкона нельзя, потому что разная диковинная мушкара сейчас налетит, завидев огонь свечи; зато уже как душно! Здесь во избежание посещения этих незваных гостей устраивают таспгарки, т. е. вставляют рамы, обитые рединкой или серпянкой, и окна остаются целый день отворенными, пропуская свободно воздух в комнату сквозь рединку. Мы только теперь догадались устроить это, но до сих пор еще уладили только с одним окном.-- На нынешней неделе вы меня побаловали: я получил два толстых письма, в воскресенье и в середу, на которые отвечаю по порядку.
   Я очень рад, что путешествие или, лучше сказать, переезд маменьки и сестер в деревню совершился благополучно, но ведь эти поездки будут часто повторяться, и если дожди у вас не перестанут, так дорога эта будет слишком неудобна и беспокойна; уж не лучше ли возвращаться из Парка в Москву и по Троицкому шоссе ехать в Аксаково, Ольгино или Абрамцево, нежели прямо из Парка. Итак, деревня наша угодила на все вкусы2. Слава богу! Наконец-то Гриша достиг своей цели, купил-таки деревню, переборол судьбу. Как должен он радоваться радости общей и радоваться по праву, потому что его постоянными стараниями и хлопотами и сделана эта покупка и построен или перестроен дом. Разумеется, все вполне отдают ему за это справедливость3; а ведь надо признаться, едва ли Костя и я стали бы действовать с таким самопожертвованием. Когда я читал письма сестер, в которых изображается их удовольствие, то мне хотелось протянуть из Астрахани и крепко пожать ему руку.-- Вы пишете, милый отесинька, что у нас в Оренбургской губернии <нрзб> делает много вреда и можно ожидать недостатка в хлебе. Не знаю, как в соседственных губерниях: этого что-то не слыхать, и привоз сюда в нынешнем году хлеба обилен, и хлеб продается дешево. Этот неурожай для многих помещиков очень выгоден, и в Москву их, вероятно, наедет много нынешнюю зиму. Скажите, пожалуйста, что у нас магазин хлебный запасной4 существует в деревне? Мера эта, т. е. заведение хлебных магазинов под наблюдением правительства, конечно, излишняя у хороших помещиков, но мне кажется, она полезна и даже необходима в имениях помещиков плохих, расточительных и мало заботящихся о крестьянах. Если магазин будет содержаться в исправности, то в случае неурожая крестьяне будут иметь достаточное количество хлеба на засев и прокормление. Хлеб этот, разумеется, не должен расходоваться произвольно и мог бы служить действительным пособием, но, кажется, у нас так мало доверия к мерам правительства, что все сумеют не понять, переиначить, превратить в комедию! Сделает правительство умное распоряжение, никто не хочет верить, что это для собственной нашей пользы, а смотрят уже на это как на бумажное приказание, подлежащее очистке, а не действительному исполнению. Разумеется, здесь опять правительство виновато. С последней почтой князь получил официальное письмо от Черткова, шталмейстера5, в котором, сообщая ему мысль (конечно, не свою, а чужую), просит его мнения. Мысль эта состоит в том: учредить компанию для снабжения малохлебных губерний хлебом богатых губерний по всей России. Центр, кажется, назначается в Москве, а другие пункты в разных других городах. Таким образом, посредством этого огромного рычага хлеб имел бы всегда обеспеченный сбыт, и цены уравнились бы всюду. Предприятие исполинское, дерзкое и едва ли удобоисполнимое: во 1-х) по необъятности России Страшно подумать о поворотах этого колеса, какой круг должно оно описать! во 2-х) по плохому еще состоянию наших путей сообщения, нашего судоходства. Разумеется, в Англии на это не посмотрели бы, прибавили бы миллионов 100, очистили бы и расширили бы фарватеры рек, завели бы пароходы, а у нас до сих пор не могут употребить несколько миллионов, чтоб очистить фарватер Волги, в особенности здесь, в главном устье ее. Корпус машины сделан давно уже, и все дожидаются самой машины. Придет машина, корпус сгниет. Начнут делать приготовления, машина заржавеет. У нас все так, непростительное безучастие к общим выгодам. Право, мне досадно, что у нас, в особенности в Москве, в известном кругу толкуют, рассуждают и горячатся о каком-нибудь балахоне6, оставаясь совершенно равнодушными к торговым и промышленным выгодам, мало того, оставаясь в совершенном невежестве в этих отношениях. Я не спорю, что и балахон имеет свое значение, но я не мог бы оставаться в таком безучастном бездействии и довольствоваться убеждением, что балахон когда-нибудь победит пальто, что будет очень не скоро; наслаждаться тем, что вот две, три дамы говорят: "Действительно, какая прелесть балахон! C'est charmant!!!" {Очаровательно!!! (фр.).} Это непростительно, это дурно, по моему мнению, и я никогда не оставлю службы. По крайней мере, служа по министерству внутренних дел, сделавшись губернатором хоть здесь в Астрахани, я оградил бы крепкими валами город от наводнения, углубил бы дно Волги, очистил бы ее фарватер, завел бы пароходство, участил бы торговые отношения с Персиею, облегчил бы положение крестьян, а кто будет пользоваться этим со временем: бритые ли подбородки или рыжие бороды, шляпы или мурмолки, все равно. Дело об общей пользе, о государстве. Пока совершится огромный предполагаемый переворот, от которого я не прочь, только не в том уже виде, как понимают его, пройдут года. Надо вспомнить, что народ в своем образовании делает эти шаги такого размера, что от одной ноги до другой лет 100. Нашей жизни на это не хватит, но хватило бы ее, чтоб совершить хоть частные, но великие пользы. Равнодушие и лень, лень и равнодушие, вот главные черты образованного класса, но они не должны иметь места в душе не пошлой. Равнодушия-то у на ших москвичей нет, а бесплодный жар или жар, дающий такой медленный плод, которым бы я не удовлетворился. Я совсем с ними согласен, но вместо того, чтобы плакать с народом, от которого я уже отделен сознанием, я хоть бы постепенно, хоть косвенно, но действительно, а не словами, трудился бы на его пользу7. Вместо того, чтоб жечь волосы об огонь церковных свеч и стукаться головой о паникадилы, прикладываясь ко всем возможным образам, я, мужчина, не терял бы времени, и если уже так соболезную я народным бедствиям, то объездил бы нашу Россию, узнал бы действительные народа нужды и потребности.
   Многие рассердятся на меня. Вы, милый мой отесинька, верно, согласитесь хоть отчасти, побранив меня за некоторую резкость выражений. Но, право, это одна моя слабая струна, которая заставляет меня расшевеливаться до такой степени, что и теперь у меня рука дрожит. Милая маменька, верно, разделяет мои мысли8, ибо всегда желала видеть нас полезными людьми, полезными на службе. Гриша не только разделяет, но и со мною вместе будет подвизаться. Но мне больно, что Константин не только не согласится, но не захочет даже вникнуть в мои слова, обратить на них внимания, а что всего больнее: рассердится даже. Пусть он действует хоть на поприще науки, окончит диссертацию, займет кафедру и изучит Россию не по одной Москве9, ибо помышляющий о благосостоянии ее должен узнать все протоки, по которым оно должно пролиться. Но увы! глух останется Константин к моим воззваниям, а грешно будет ему не принести государству дани, соразмерной с его обильными талантами, т. е. употребив волю вместо серпа, не собрать богатой жатвы с поля или головы, гнущейся под тяжестью колосьев или талантов! Я совсем не хочу польстить этим сравнением à la Marlinsky {В духе Марлинского 11 (фр.).}, сравнением не совсем верным, ибо поле не гнется, а земля разве может осесть от тяжести? Но господи боже мой, Николай чудотворец, угодник божий! Сумел же человек оградить себя такою непроницаемою сетью. С позволения Кости и в заключение сделаю еще сравнение. Костя точно паук, наткал около себя хитросплетенную паутину и целый день цепляется по ней, так что не может идти по простому и прямому пути, а должен делать разные сложные повороты и уступы. И мало того, он беспрестанно проводит новые нити, еще сплетеннее делает сеть; только я боюсь, чтоб он, наконец, в ней не запутался. Но я забыл про Черткова. Продолжаю: в 3-х) кроме необъятности России и дурного состояния путей сообщения, есть еще другое препятствие: недостаточность денежных капиталов. Компания на акциях подобного рода должна иметь большое обеспечение, в противном случае она лопнет, да и кто из русских отважится пожертвовать значительным денежным капиталом при сомнительном успехе предприятия? в 4-х) недостаточность людей. Хорошо, очень хорошо пойдет, коли во главе предприятия будет Чертков! А поставь другого: будет мошенничать и воровать! -- Князь отклонился от настоящего ответа, написал, что Астраханская губерния не хлебная и что он не может дать мнения, не зная основных предположений Черткова о компании во всем их объеме.
   Письма ваши от 27 июня, полученные мною в середу, сильно порадовали меня известием о предложении, Грише сделанном10. Хорошо бы ему занять место товарища в Москве; служба в губернии не будет для него совсем удобна. Впрочем, об этом я буду писать ему особо с будущею почтой. Не могу продолжать. Теперь самое знойное время, полдень. Пот течет с меня градом, -- в тени будет градусов 26! 26 градусов! И это при сильном ветре, что же было бы без него? Мне бы очень хотелось поговорить с вами еще, но откладываю до следующей почты непременно, тогда засяду вечером или ночью, а поутру слишком утомительно. Итак, продолжение впредь. Считайте это письмо неконченным, конец напишется во вторник. Прощайте, цалую ваши ручки, милый отесинька и милая маменька. Крепко обнимаю вас, милую мою Олю (перед которой я в долгу), Веру, Гришу, Костю и всех сестер. Будьте все здоровы. Прощайте. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   P. S. Я забыл вам сказать, что я кончил штаб и уже начал строительную комиссию, которую кончу на этой неделе.
   Почта пришла и не привезла мне писем. Сделайте одолжение, не пишите во вторник, а пишите уже в субботу, чтоб в воскресенье, досужный день, мог я жуировать вашими письмами.
   (Продолжение впредь).
   

40

Астрахань. 15 июля 1844 г<ода>. Суббота.

   Вот уже полторы недели, как я не имею от вас никаких известий, милая моя маменька и милый мой отесинька, т. е. ни в прошедшее воскресенье, ни в середу не было мне писем. Последние письма от 27-го июня, следовательно, вы пропустили еще две почты, т. е. от 1-го и 4-го июля. Что бы это значило? Если я и завтра не получу писем, то приду в совершенное беспокойство. Не знаю, что думать. Конечно, тут могут быть самые простые причины: суббота показалась пятницей, или человек не поспел на почту, или же отправка писем поручена была Вере, которая и пропустила время. Дай бог, чтоб так. На этой неделе был я крепко занят, так что и не мог исполнить обещания писать в середу. Да и как-то мысли располагаются все к субботнему вечеру.-- Вспоминая свое последнее письмо, я раскаиваюсь, что написал его, и боюсь, что вам не понравится резкость некоторых выражений. Вот видите, и я могу даже горячиться, да и на бумаге! Нынче или, лучше сказать, вчера ночью, занимаясь дома, кончил я строительную комиссию и очень доволен результатом замечаний. Итак, я обревизовал все почти места, где председателем был военный губернатор, именно экспедицию, комиссию народного продовольствия, строительную комиссию да канцелярию его. Строительная комиссия была для меня затруднительна по совершенной специальности этой части. Надо было не только знакомиться с уставом, но еще вникнуть в него так, чтоб понимать лучше ревизируемых. Я ее кончил в 8 дней. Отчет, по изготовлении, пошлется к Клейнмихелю1, как он просил, и тут я боюсь, чтобы не сделать каких-нибудь промахов, которые могут быть там лучше поняты, нежели здесь. У меня вообще работа идет быстро и успешно. Надоело только то, что беспрестанно должен знакомиться с совершенно противоположными частями, так что легко можно бы спутаться. Что меня подстрекает еще более, так это завиденный мною конец делу! Да, серьезно. Недели две тому назад князь в общем разговоре положил начать палату казенную со 2-ов половины июля общими силами так, чтоб к 15 числу все были бы готовы. Я сказал, что буду готов и сдержал слово, а Розанов и Павленко медлят очень, особенно же первый, который просто выводит из терпения своею копотливостью, а князь понуждает деликатиться, чтоб не испортить дела. Итак, я с будущего вторника (понедельник я посвящу на приуготовительные занятия) начинаю казенную палату. На вопрос мой, какое мне взять отделение, князь отвечал: "труднейшее". Следовательно, я теперь примусь за ревизское отделение с рекрутским присутствием. Опять часть мне вовсе незнакомая, но я очень рад с нею познакомиться коротко, потому что это мне будет нужно и полезно и в жизни, и в службе. Если те господа умеют окончить свои работы, то и они приступят к казенной палате, возьмут также по отделению. Хотелось бы мне окончить свою порцию к 1 августа и потом приступить к венцу всех трудов, к губернскому правлению. Не знаю только, позволит ли князь начинать мне одному губернское правление, которое также мы разделим себе по отделениям. Тогда свою долю окончил бы я к 20 числу и занялся бы отчетами, которые потребуют недель пять непременно. Тяжело будет тогда это время Строеву: надо будет сводить концы для составления общего отчета, давать по каждому месту соответственные предложения, повершить все предположения и проекты... Словом, при самой усидчивой и пристальной работе можно будет ехать в Москву или в самых последних числах октября, или в начале ноября. Но тяжело это условие -- не для меня: я так преисполнен этою мыслью, что, несмотря ни на жары, ни на чудесные вечера и прелестнейшие ночи, занимаюсь и усидчиво, и пристально. А в самом деле, жар невыносимый. Князь дает направление ревизии, разрешает нас в сомнительных случаях, но не несет всей тяжести работы нашей, тяжести и физической и моральной. Строев также от жаров весь расклеился, да и хотя у него много работы, но более приятной, так сказать, более письменной: переписка с министрами, предложения и проекты на основании матерьялов, добываемых нашими потовыми трудами. Так что собственно вся тяжесть ревизии, особенно теперь, лежит на нас троих (Розанове, Павленко и мне), и нам никак нельзя останавливаться, а надо вывозить ревизию. Поэтому я никак не могу решиться на передышку. Часто, работая, я ношу в себе заднюю мысль о том времени, когда я окончу эту работу и стану отдыхать на досуге. Уж, конечно, я тогда не возьмусь ни за "Свод законов", ни за дела. Мне и теперь опротивел вид обертки, на которой написано: "Дело о том-то". С каким наслаждением стал бы я отдыхать летом в деревне! -- Скучно мне повторять вам, как здесь жарко, как надоело это безоблачное, ярко-голубое небо, на которое с трудом можно глядеть, как несносна эта непрерывная, теплая, удушливая моряна, взвевающая мелкую песчаную пыль. Но к вечеру становится совершенно тихо, и при теплоте и месячном сиянье ночи эти невыразимо хороши. Впрочем, перед восходом солнца чувствуется некоторая прохлада. Но для людей слабых здоровьем климат этот знойностью, солончаковыми испарениями и ветрами чрезвычайно вреден. В комнате и днем и ночью вы облиты потом, как водою. Начнете заниматься, поморщите лоб,-- с бровей падают капли! На воздухе -- разумеется, ночью, не обольешся потом, если сидишь без сюртука, галстуха и даже без халата, и эта разница температур заставляет 2/3 жителей спать на воздухе, на балконе под пологами, на дворе под навесами, что причиною многих простуд и лихорадок. К тому же жар вредно действует на желудок. Слава богу, кумыс предохраняет меня от этого опасного влияния.-- Вишни, которые продавались наконец по три и по пяти копеек меди -- русские и от 20 до 30 коп<еек> шпанские,-- прошли. Место их заняли абрикосы, которые здесь называются персидскими сливами! Невежество! Копеек по 8 за 10-ок. Они мельче и не так вкусны и ароматичны, как те, которые мы едим в Москве, платя рубля два за 10-ок. На днях ели мы арбуз, но им еще не совсем время, а теперь пойдут сливы, персики, яблоки, груши и дули, и, наконец, уже виноград. Но все это произрастает с трудом по недостатку дождей, однако на чистом воздухе произрастает во множестве.-- Здесь нет других садов, кроме фруктовых, нет других окрестностей, кроме песчаных степей, так что выехать некуда. Ни дуб, ни береза, ни клен, ни липа, ни даже сосна не могут произрастать здесь.-- Благословеннее климат южных стран, соединяющих преимущества и северной и восточной природы. -- Комаров в Астрахани теперь мало, но зато миллионы стрекоз, которых крылья, блестя на солнце, производят необыкновенный эффект. Я никогда не видал, чтоб они так высоко летали. С последней почтой получил я "Москвитянина". Ну что это за дрянь! Совестно, что он носит название "Москвитянина", позоря этим имя. Откуда этот сброд Тиунских и тому подобных!2 Что за топорные переводы романсов Лихонина?3 Тут еще есть антикритика 4, которой нельзя было дать места. Антикритика, оправдывающая Дмитриева послание к певцу сладких мест Египта! И этот господин Лихонин вздумал еще защищать Москву; туда же лезет, услужливый дурак! Пусть себе Дмитриев вырабатывает стихи, пусть себе Лихонин ударяется в мистицизм, пусть они взаимно цалуются и обнимаются, но как позорить свой журнал их глупейшими произведениями. Никогда, ни за что на свете не напечатаю я в "Москвитянине" ничего. С этой же почтой привезли Бюлеру "Отеч<ественные> записки", в которых есть, по крайней мере, смысл, жизнь и направление. Статья о Павском подписана на обертке H. H., должно быть, Надеждина5. По крайней мере, хоть биографию Вильменя, хоть статью о Байкале обещаю я себе прочесть 6 с удовольствием, а читать в "Москитянине" в 77 раз "Суворовского ратника", где через строчку встречаете вы слова: "Чудо-богатыри!", читать сухие, мелочные и скучные рассуждения об осаде Троицкой лавры7 -- едва ли есть возможность. Да, я и забыл о стихах Языкова. Хороши и легки по обыкновению, но больше ничего. Не знаю только, по какому поводу был налит этот стакан стихов8.--
   Сейчас принесли мне ваши письма, милый отесинька и милая маменька, из которых я узнал причину, почему не получал писем. Особенно отрадного вы мне ничего не сообщаете. Опять до будущего воскресенья. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, будьте здоровы. Много у меня есть теперь матерьялов для писания, но на этом листе не упишется, а начинать новый лист совершенно некогда. Теперь полдень воскресенья, жарко, и к нам беспрестанно приходят то Бюлер, то Блок, то Строев. А буду писать к вам в следующий раз о посещении князя ханом Джамгиром и о прочих разностях. Мы так хорошо ревизуем, что нам из Петербурга беспрестанно присылают новые поручения, что очень затрудняет и может затянуть ревизию. Вот и нынче пришло высочайшее повеление обревизовать военный штаб и в особенности дела по отправлению на Кавказ снарядов. Я хотя и ревизовал штаб, но собственно по части гражданской, не входя в сущность распоряжений военных, согласно приказанию князя. А теперь ревизуй и военную часть! Не знаю, не возьмет ли уж этот труд Строев на себя. Прощайте, цалую ваши ручки и обнимаю всех сестер и братьев. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Акс.

   

41

1844 г<ода>. Астрахань. Июля 22. Суббота.

   Нынче почта пришла необыкновенно скоро, в 8 день, и я сию минуту получил от вас письма, милая моя маменька и милый отесинька, с приложениями: письмами Веры к вам и письмом Надиньки. С большим удовольствием прочел я описание праздника, данного вами крестьянам 11 июля1. Эти праздники непременно должны сближать крестьян с помещиками. Любопытно было бы мне знать: какое впечатление на крестьян произвел костюм Кости? Я думаю, что он тщетно старался уверить их, что это костюм когда-то русский; впрочем, борода убедительна. Вы пишете, что Костя не поехал в Москву для прощанья с Самариным... Жаль, говорю я, приподымая брови à la Krotkoff {Как Кротков2 (фр.).} и пожимая плечьми. А действительно жаль.-- Когда Наполеон отпускал Бернадотта 3 в Швецию, то, заметив в нем некоторое противническое расположение, сказал ему: "Поезжайте же. Да исполнятся судьбы наши".-- С тех пор они не видались.-- Впрочем, если Самарин вступит в службу по министерству иностранных дел, то, разумеется, он пойдет далеко и будет ютличнейшим дипломатом, и прекрасно. Я бы сам сделал то же на его месте, т. е. избрал бы эту карьеру.-- Июль в исходе. Слава богу: август, сентябрь и октябрь -- только три месяца осталось нам жить в этой несносной Астрахани.-- Я полагаю, что не более 3-х месяцев, хотя работы идут довольно медленно. Я думал начать казенную палату, но пришло высочайшее повеление обревизовать дела штаба в военном отношении, также по перевозке артиллерийских снарядов в Дербент и т. п. У Тимирязева штаб занимался и гражданскими делами, которые я уже обревизовал недели три тому назад. (Между прочим, я нашел там, что через штаб выписывали корсет для m-me Тимирязев à la Josselin {Как у Жослен (фр.).} с приложением мерки длины и широты талии! И все это в форме дела, скреплено и перенумеровано!) По этой части я окончил штаб в три дни. Теперь же, когда пришло повеление, надо обревизовать штаб так, чтоб непременно найти беспорядки!!! Хотели приступить к ревизии на этой неделе, да как-то Строев не собрался, а меня для аудиториатского отделения 4 удержали дома. Я не стал терять времени и написал, переписал и подал очень большой и, как кажется, очень дельный отчет по строительной комиссии. И, наконец, выпросил, чтоб мне позволили приступить к штабу, не дожидаясь Строева, который хочет взять на себя некоторую часть. С завтрашнего дни отправлюсь я туда, и так как я работаю очень скоро, то надеюсь, что он меня долго не задержит, и тогда я приступлю к казенной палате. Мне ужасно досадно на всех наших: мы (только не я) изнежились в Астрахани, как карфагенцы в Капуе6. Внешний жар вытеснил внутренний, кто гуляет целый вечер по каналу, кто ездит верхом, кто в плену у здешних красавиц! Нет ни прежнего участия, ни настойчивости, все распустились. Мне досадно, что магический круг неприступности и строгости разбился, свободно переступают его астраханцы и, подходя ближе, видят, что мы точно такие же люди, как и все русские, т. е. тяготимся трудом и службою, не выдержали характера, стали ленивы и беспечны, и все нам трын-трава! Тщетно я негодую и взываю к бездействующим, тщетно собственным примером доказываю, что можно выдержать характер, можно работать и в жар и сохранять то же участие. И, право, я решительно один остался верен ревизии, работаю все-таки больше всех 6, не завел ни одного знакомства, не гуляю, не жуирую. Не на дачу мы приехали, а в город на ревизию, и поэтому надо показывать им пример деятельности и старания, так как мы сами строго взыскиваем за бездействие и медленность. На месте князя я приказал бы строго всем чиновникам работать усерднее и на срок, но он извиняет их жаром. Мой приятель Оболенский здесь теперь, как сыр в масле, пользуется необыкновенною благосклонностью дам и производит необыкновенный эффект. А я, если выхожу из дома, так на полчаса в купальню и ввечеру и поутру на балкон -- делать царственные наблюдения. Я выхожу поутру, когда ленивый город еще спит, и люблю смотреть на его постепенное пробуждение, у меня везде: mes amis du côté gauche, mes amis du côté droit и mes amis du centre {Мои друзья слева, мои друзья справа и мои друзья в середине (фр.).}. Точно так и вечером. С высоты балкона я смотрю на них, как царь на своих подданных. Разумеется, иногда в дополнение интереса долетают ночью слова с улицы. Но часто впадаю я в глубокие размышления насчет жалкой, тщеславной человеческой натуры. Как развратило правительство натуру народа, прельстив его разным тщеславным дрязгом. Здесь, в Астрахани, за полторы тысячи верст от столицы вы найдете стремление к мишурной цивилизации в сильнейшей степени. Купец, несколько обогатившийся, бреет себе бороду и надевает немецкое платье, а купчих реже, чем в Москве, вы увидите в кичках7, все разодеты по последней моде; все лезет в почетное гражданство и дворянство. Медаль, крест, кажется, сведут с ума каждого. Впрочем, и то сказать: Астрахань состоит из двух классов собственно: чиновников (а вы знаете, что это за племя) и купцов, которые заражены тщеславием в высшей степени и, не имея никакого уважения к чиновникам, не хотят стоять ниже их и по костюму, а при богатстве своем, при заемном лоске образованности и при всех удобствах европейской жизни, стоят гораздо выше и пользуются здесь большим весом. Вот у Сапожникова здесь контора, чудесно помещенная и составленная, лучше всякой канцелярии. Здесь также столоначальники белужьего стола, осетринного, стерляжьего и т. п. Бухгалтерские книги и счеты ведутся с привлекательною исправностью. Есть даже переводчик восточных языков (знающий по-татарски, калмыцки, армянски, грузински и, кажется, персидски). Жалованье огромное. С одной стороны, это меня радует: порядливость не есть русское свойство, и я рад, что наши купцы начинают понимать преимущество негоциантов иностранных в этом отношении. Слов, необходимых в правильной ц обширной торговле: "бухгалтер", "контора", "процент" и т. п. нет в русском языке, надо признаться. Только раз в маленьком садике, на нашем дворе, у m-me Kotoff, жены писаря-переводчика, живущей совершенной барыней, было собрание. Были дамы, разодетые в пух (мещанки и купеческие дочери!), и любезные кавалеры; всех более производили эффект столоначальники белужьего и севрюжьего столов. Вы знаете, как я дорожу такими сценами, а потому и притаился на балконе со тщательным вниманием. Молодые люди, т. е. столоначальники, одеваются лучше меня в 20 раз. Все они в альмавивах или щеголеватейших сюртуках, все это сидит на них ловко и совсем не смешно. Но разговор, увы, разрушил очарование. Не так легко перенять разговор, как одежду. Эта изысканность и учтивость выражений с грубыми и совершенно не грациозными, это отсутствие всякого содержания изобличают явно недостаток образования. Одна красавица, купеческая дочь (следовательно, особа высокого полета), рассказывая что-то, должно быть, очень забавное кавалерам, говорила: "Как она меня пихнула!" Я так и свалился со стула.-- Но при всем том надо признаться, что и это имеет свои выгоды; люди эти, имея некоторое чувство чести, не будут грубыми и наглыми торговцами, да и поменьше будет людей, употребляющих чисто русские любимые выражения на улице. А вообще скверный и испорченный город Астрахань, город обширный, красивый и богатый. Азиатские нравы и азиатское солнце имеют большое влияние на здешних русских жителей и даже на приходящих сюда мужиков из верховых губерний. Но об этом когда-нибудь после.
   Хотя жар все так же силен, но я вымолил дождичка, это несколько освежило воздух. Я не ослабеваю, все сильнее молю небо о дожде и ожидаю, что нынче опять пойдет дождик. Дай-то бог! -- В прошедшее воскресенье было у князя официальное свидание с ханом Джамгиром. Хан приехал в карете с адъютантом, правителем своей канцелярии, русским чиновником Матвеевым и братом своим султаном (так называются родственники хана). Хан был одет в казацкий казакин с генеральским шитьем на воротнике, с эполетами, на которых изображен полумесяц. Лента через плечо. (За эту ленту он готов был бы пожертвовать всем на свете). Я ожидал видеть отпечаток киргизской суровости, но увидал лицо чистое и белое, с голубыми глазами, несколько узкими и хитрыми. По всему видно, что он человек очень добрый и смирный. На голове у него была шапка остроконечная и опушенная соболем, точь в точь такая, какую мы видим на портретах царей. Вещь преглупая! 28 градусов в тени, а он надевает меховую шапку, которую не скидает даже в комнате! Шапка эта (0x01 graphic
русские цари прибавили поперек черточку и вышел крест) была пунцового бархата, вышитая золотом. Вы думаете, это все? Нет, успокойтесь, есть еще шапка, парадная, которую он в комнате держит в руках, а на дворе надевает на первую шапку. Этак лучше, голове теплее. Но та шапка премудреная 0x01 graphic
с разрезами с обеих сторон, с какими-то загнутыми полями (как у итальянских бандитов), также вся пунцового бархата, вышитая золотом. Хан говорит хорошо по-русски, но тихо, скромно. Он магометанин, но очень набожный и строгих нравов. На возвратном пути мы (т. е. Оболенский, я, Бюлер и Блок) заедем к нему на его ставку при Нарын-песках. Это возьмет у нас дня три, не больше, ибо лошади нам будут высланы вперед.
   Однако прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, о Тюмене и молодом Церенджабе (претенденте на известную вам руку 8) буду писать в следующем письме. Цалую ваши ручки и обнимаю крепко вас, милую мою Олю и всех сестер и братьев. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Надиньку очень благодарю за письмо. Прощайте. Будьте здоровы, берите все пример с меня.

Ваш Ив. Аксаков.

   Надо признаться, что ваши ответы не соответствуют величине моих писем.
   

42

Воскресенье. Астрахань. 1844 июля 30.

   Вчера вечером пришла почта и привезла мне ваши письма, милый отесинька и милая маменька. Слава богу, что Олинька чувствует себя лучшее жаль, что я не могу послать к ней отсюда никаких фруктов, которые приносят ей пользу. Вы сообщаете мне про брак Глумилиной. Имя ее мужа заставило меня так расхохотаться1, что все стекла задребезжали в моей комнате. С ее романтическими понятиями имя Ахиллеса должно ей очень нравиться! Вот вам и князь Церенджаб, вот вам и калмыцкая княгиня! Вероятно, в теперешний проезд г-жи Россоловской через Москву вы ее не увидите. Вряд ли она заедет в Парк. А г<осподи>н Россоловский рекомендовал ли себя родственникам письмами? 2 -- А я обращаюсь теперь к событиям недели. В прошедшее воскресенье, перед обедом, часа в три, зовут меня посмотреть, что на ясном небе вдруг издали показалась какая-то темная туча, сопровождаемая странным шумом и сильным движением воздуха. Я выбежал посмотреть и в самом деле увидал черную тучу, застилавшую часть неба и отдаленные здания. Туча эта постепенно приближалась к нашему дому, и тогда мы увидали, что это саранча. Они носились в воздухе по ветру, то спускаясь то подымаясь, и обтянули собой горизонт всего города. Мы поймали одну саранчу: длиной она была с вершок, толщиной с полпальца. Такой большой саранчи давно не видали. Она почти ежегодно пролетает через калмыцкие степи, но редко удостоивает город своим посещением, а теперь, узнав, что сенатор там, прилетела показаться. Так наполняла она собою воздух сверху-донизу в продолжение трех часов. Криком, гамом, трескотнёю старались предотвратить всякое покушение ее сесть на деревья. Но ветер подул к морю, и часам к 6-ти улетела она совсем.-- Я очень рад, что видел это странное явление.-- После обеда, взяв сапожниковский катер, с 10-ю калмыцкими гребцами отправился я со Строевым по Волге к месту, где стоял прежде Покровоболдинский монастырь, именно при соединении Волги с быстрою рекою Болдою. Место прекрасное. По крайней мере, есть зелень, древние тополи, ива, развесистая груша. Здесь обыкновенно гуляют азиатцы. Мы вышли на берег, и вскоре представился нам чудесный вид. На лугу постланы были длинные ковры, и человек с пятьдесят персиян, в богатых костюмах, сидели, поджавши ноги, ели и пили. Прислужники персияне же, даже был один араб, разносили им халву, щербет, рахат-лукум и т. п. вещи. Пестрота костюмов, новость зрелища произвели на меня необыкновенное впечатление. Когда мы проходили мимо них, то первостатейный здешний купец и богатейший капиталист Мир-Багиров, говорящий прекрасно по-русски, привстав, просил нас принять участие в их занятии, но мы учтиво отказались, пошли гулять дальше и, возвращаясь, нашли их живописными группами бродящими по лугу, лежащими на коврах, курящими кальян и т. п. Мир-Шаги-Мир-Багиров -- брат известного здесь Мир-Абуталаб-Мир-Багирова, уехавшего теперь в Персию, пристрастие к которому вовлекло Тимирязева в разные неправильные действия. Они аристократы между персиянами и отличаются все необыкновенной красотой. Белый цвет кожи, черная богатая борода, большие глаза, живописный костюм, подпоясанный дорогою шалью, надетый сверху кафтан или халат с разрезанными рукавами -- все это чрезвычайно эффектно. Разумеется, в них не видать силы и бодрости, а видна только восточная изнеженность. Багиров представил нам своих братьев, недавно приехавших из Персии и уже учащихся русской грамоте! Впрочем, они числятся астраханскими купцами, пишутся русскими подданными и величайшие плуты. Багиров опять предложил нам чаю, но мы попросили воды, и нам подали щербет. Это чудо что такое. Прохладительное питье, составленное из воды, сахару и какого-то особенного персидского уксуса. Потом я покурил немного из кальяна. Без привычки это довольно тяжело для груди: надо втягивать в себя сквозь воду дым и потом выпускать его длинной струей. Персияне вскоре потом, при нас же, разъехались. Странно было мне видеть магометанина, пользующегося европейским комфортом: Багиров с братьями сел в прекрасную коляску, запряженную четверной с форейтором! Прочие отправились частию на дрожках, частию верхом.-- Воротившись домой вечером, отправился я вместе с нашими в театр, в ложу, где мое появление, как чрезвычайно редкое, произвело сильный эффект. Играли очень недурно "Казака Климовского", и я с удовольствием слушал давно знакомые звуки: "Не хочу я никого, только тебя одного" 3. -- С понедельника опять засел я за работу. На меня возложили всю ревизию штаба, от которой Строев уклонился, и я теперь просматриваю дела за 10 лет. Можете себе представить, как глупа, скучна и томительна эта работа. Впрочем, я сам вызвался на это, зная, что без меня работа эта протянулась бы на долгое время. Наконец князь воспрянул и гневно побуждал деятельность обленившихся наших чиновников. Я этому очень рад. Теперь у нас пошло несколько живее, а то эти господа (особенно Розанов и Павленко-- двое старших), которым все равно, жить ли здесь или в Москве, вовсе не торопились. Я один, можно сказать, лез из кожи все это время. Жар, правда, расслабляет человека, но, по благосклонности к нам неба, погода теперь очень посвежела; но, к довершению бед, астраханские дамы сильно действуют на их восковые сердца. Как бы ужаснулась Вера, увидев полкомнаты занятою грудами дел! Но все-таки ближе половины ноября и думать нельзя об отъезде.
   В понедельник у Бюлера, с дозволения князя, был маленький вечер. Были: Бутурлин, князья Тюмень и Матвеев, правитель русской канцелярии хана Джамгира, очень умный молодой человек, из Казанского университета. Я познакомился с князьями Тюмень. Собственно теперешний владелец Хошоутовского улуса полковник князь Сербеджаб Тюмень (или Тюменев, как переиначили их русские). Старик лет 70, бывший во французском походе, предался теперь совершенно в руки гелюнгов, или своего духовенства. Второй брат, Церен-Дондо, штабс-ротмистр 4, грубый калмык, состоит по особым поручениям при здешнем военном губернаторе. Третий брат, Церен-Норбо, причисленный к казачьему войску, правит, за старостью Сербеджаба, улусом; умнейшее и хитрейшее существо. Все они идолопоклонники. У Бюлера были Церен-Дондо и Церен-Норбо. Первый скоро уехал, но второй оставался долго, и я с ним хорошо познакомился. Он говорит по-русски не бегло и неправильно, но ловко, чинит суд и правду между своими подвластными и много читает. У него собрано все, что когда-либо писано о калмыках, и говорить с ним чрезвычайно интересно. Надо удивляться ловкости и уменью его обходиться в образованном обществе, обществе христианском; как сметливо избегает он всякого щекотливого разговора, как любезен и хитер в то же время. Имеет благородный вкус: курит сигары. Он чрезвычайно любим калмыками и, пользуясь своим влиянием, все больше и больше распространяет между ними оседлость. "Только не надо насилия",-- говорит он в ответ на вопрос о его мнении касательно проектов правительства. Но наследник улуса после Сербеджаба Церен-Дондо и сын его, юный Церенджаб, которому изменила г-жа Россоловская,-- воспитывавшийся в казанской гимназии. Церен-Норбо был сейчас у нас с визитом и привозил молодого владельца Малодербетевского улуса, поручика князя Тундутова, который также заводит у себя хлебопашество. Церен-Норбо обещал мне бурхан, или калмыцкий образ, рисование которого он уже заказал гелюнгам, ибо теперь, хотя и есть готовые, но уже освященные, которых нам отдать нельзя. У Бюлера есть уже такой бурхан. Трудно, невозможно изобразить вам содержание бурхана. Оригинальность письма и изображений так и веет на вас Индией. (Впрочем, калмыцкое происхождение и религия из Тибета). Мне надо будет пожертвовать в пользу хурула, или калмыцкого храма, рублей 25. Непременно еду 30 августа к Тюменю на скачку.-- Прощайте, милый отесинька и милая маменька, цалую ваши ручки. Дай бог, чтоб вы были здоровы так, как я. Милую мою Олиньку крепко обнимаю, равно как и всех сестер и братьев. Глубоко, душевно благодарен я Константину за письмо и вчера же принялся отвечать ему, нотам, где дело идет о внутреннем созерцании, нельзя писать скоро и не обдумав; да и письмо его надо мне прочесть еще раза три, ибо оно принято мною очень серьезно.-- Прощайте, мое почтение А<нне> С<евастьяновне>. Кланяйтесь всем,

ваш Ив. Аксаков.

   У меня будет еще маленькая складная кибитка да киргизская шапка.
   

43

5 августа 1844 г<ода>. Астрахань. Суббота.

   С радостью встречаю я благодатную субботу, милая моя маменька и милый отесинька, с самодовольствием наслаждаюсь теперь часами отдыха. Я вправе так говорить: ни одна неделя не была так тяжела и утомительна для меня, как эта. Да, много поработал я на этой неделе. В понедельник еще весь пол комнаты был загроможден делами военного штаба за целые 10 лет, нынче же возвратил я их на ломовом извозчике. Не скажу, чтоб работа была трудна по существу своему, но дел было так много, их надо было все, если не рассмотреть, так перелистовать, и соображение мое было точно на перекладных. Я перебрасывал его, как чемодан с телеги на телегу, с дела на дело и, несмотря на разнородность предметов, должен был попадать в настоящую точку без долгих предварительных рассуждений. Но эта деятельность и бдительность соображения чрезвычайно утомительна, тем более что я буквально почти работал целый день без отдыха, не давая никакого досуга посторонним мыслям и ощущениям, отсылая их к тому времени, когда кончу работу. Но что, если б не предвиделось конца работе? А между тем при добросовестном исполнении служебных обязанностей мало остается времени для человека. В этом отношении служба вещь тяжелая. Чувствовать себя в принужденном состоянии, чувствовать, что нет душе досуга расшириться, раздвинуть силы, стеснительно для человека. Слава богу, что крепкое тело мое выносит всякую работу, но, право, обидно, что вместо того, чтоб похудеть, я только толстею и тем могу подать повод делать о себе ложные заключения. Впрочем, нет, даже в Астрахани репутация моя та же, как и всюду.-- Но довольно об этом. Это высочайшее повеление насчет штаба много отняло у нас времени. С будущего понедельника сажусь за писание отчета по земскому суду для того, чтоб дать Строеву возможность окончательно обделать и внести в общий отчет все уездные места по губернии. Князь объявил решительно, что мы выезжаем в конце октября, но, несмотря на то, я никак не предполагаю возможности выехать раньше 10 или 15 ноября. Все это, разумеется, в таком только случае, если не задержат нас какие-нибудь новые поручения, что легко может случиться. Ревизия наша отличается силою и значением во мнении правительства. Почти все отношения князя к Чернышеву1 были немедленно докладываемы государю и имели успех сверх ожиданий. Огромная операция перевозки хлеба на Кавказ, до 300 тысяч четвертей, много придала весу ревизии. Свистунов, генерал Бутурлин были присланы сюда по высочайшему повелению с обязанностью быть в полном распоряжении князя Гагарина и во всем испрашивать его разрешения. На Кавказе строится крепость2. Потребны матерьялы на огромную сумму, но упущениями Тимирязева сумма эта оказалась недостаточною, и князь остановил дальнейшее действие, усомнясь в доброкачественности матерьялов, о чем и написал в Петербург. Тогда по высочайшему повелению прислан сюда состоящий при в<еликом> князе Михаиле Павловиче инженер-полковник Евреинов с тем, чтоб числиться на это время состоящим при князе Гагарине, ассигновано 140 т<ысяч> р<ублей> с тем, чтоб были издерживаемы провиантским комитетом не иначе, как с разрешения князя. Так как мы не оставили ни одной части управления в покое, то в беспрестанной переписке со всеми министрами. Таким образом, мне становится знакомее круг управления, и я считаю это очень полезным для себя. В то же время это придает гораздо более занимательности ревизии, в которой дела судебные стоят, разумеется, ниже дел по управлению.--
   Погода, которая с ильина дня 3 несколько переменилась, становится опять очень жаркою. Нынче (воскресенье) преображение 4. Поздравляю вас с праздником: здесь освящают, кажется, не яблоки и груши, а виноград, который, однако же, еще зелен. Арбузы, дыни, груши, дули мне уже начинают надоедать. Жалко, что нельзя переслать вам этих фруктов в настоящем их виде и виноград свежий, только что сорванный. Как красивы кисти его, кисти такого размера и с таким количеством ягод, что вы и понятия об них иметь не можете. Персики еще не поспели, абрикосы прошли. И все это дешево до невероятности!-- Здесь вошел в ходу сарафан. Астраханки поняли очень хорошо, что он гораздо легче и удобнее в жаркую погоду. Разумеется, какая-нибудь сальянская опека не наденет его, но купеческие дочери надевают его как модное платье. Действительно, вкус их заставляет оставить волосам французскую прическу à la Berthe, à la Reine Blanche {Как у Берты, как у королевы Бланш5 (фр.).}, ибо безобразнее прически русских девок нет ничего, и я бы возопил, если б Константин захотел и на женщин распространить древние русские обычаи.-- Разумеется, что и сарафан носится не так, как носят его крестьянки, а со всею приятностью французского женского платья.
   Почта пришла и привезла мне только два письмеца от Гриши и маменьки от 29 июля. Отесинька уехал в деревню и нынче, т. е. 6-го августа должен воротиться... Вообще же изо всех писем ваших должен я сделать заключение, что у меня больше всех способности писать длинные и полные письма... Не понимаю, для чего Самарин хочет служить у Панина6. Служить ему надо или во 2-м отделении собственной его императорского) в<еличест>ва канцелярии, или в министерстве иностр<анных> дел, или же в м<инистерст>ве внутренних) дел. В первых двух местах он будет находиться в кругу людей светских, в третьем он может познакомиться с теперешнею деятельностью, управлением России, узнать ее материальные силы, средства и потребности, что все очень интересно. Но что будет делать он в м<инистерст>ве юстиции, в кругу чиновников или пошлых правоведов? Неужели он хочет быть столоначальником и погрязнуть в канцелярских занятиях. Гриша ничего не отвечает мне о моих предположениях по службе касательно прокурорского места. Впрочем, обо всем этом поговорим при свидании. Август, сентябрь, октябрь: всего три месяца.-- Мы уже заранее обдумали средства обратного пути. Зимней дороги тогда не будет, летнего экипажа у нас нет. Думали мы купить телегу, но разочли, что на одной телеге не поместимся со всею нашею кладью; ехать на двух значит платить за 2 лишние лошади, да и покупка телеги с непременными поправками дорогою обойдется рублей до 200. Тарантасы здесь не продаются. Был один, да за него просили 450 р<ублей>. Но мы нашли мастера, который берется сделать отличный тарантас со всеми дорожными принадлежностями за 300 рублей. Оболенский платит 50, я плачу 250 и удерживаю тарантас за собой, так как у него есть в Москве свой собственный, и если б ему пришлось платить половинную долю за тележную поездку, то вышло бы дороже. Действительно, было бы чрезвычайно неудобно ехать полторы тысячи верст в открытой телеге, в позднее осеннее время! А тарантас может пригодиться мне и на будущее время.-- 9 августа князь отправляет в Москву своих лошадей, некоторую поклажу, двух или трех людей и курьера. Они должны будут проехать дней от 50 до 60. Следовательно, прибудут в Москву за какой-нибудь месяц перед нашим приездом. Кажется, он посылает в Москву татарчонка-форейтора. Эти татары отличные кучера, и должность эту исправляют они здесь всюду в домах. Они же и извозчики. Смешно то, что русские, которые живут с ними очень дружно, зовут каждого татарина-кучера Абдулкой, так что это сделалось нарицательным именем, вроде нашего Ваньки. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька. Голова моя, еще усталая от работы, не находит ничего писать больше. На будущей неделе мне все-таки будет легче, и тогда воротятся ко мне разогнанные мысли. Будьте здоровы. Прощайте, цалую ваши ручки. Обнимаю милую мою Олиньку, очень доволен я каким-то валахом из тармаламы, мною присланной 7. Я уверен, что он будет иметь и целебную силу. Обнимаю крепко милых сестер и братьев. Если успею отправить нынче письмо к Константину, так отправлю. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   Попросите Веру, чтоб она письма свои не писала такими бледными чернилами. Это затрудняет глаза при чтении.
   

44

Августа 12-го 1844 г<ода>. Суббота. Астрахань.

   Вот и еще неделя прошла, милая моя маменька и милый отесинька, еще неделею приблизились мы к сроку нашего отъезда. Впрочем, эта неделя протянулась для меня довольно скучно и долго, вероятно, потому, что здешняя жизнь все более и более мне надоедает. На нынешней неделе написал я еще один отчет (по земскому суду), очистил еще несколько работ и с будущей недели приступаем, наконец, к казенной палате, которую надеемся кончить к 1 сентября. С 1-го сентября по 15-ое все, опять совокупными силами, трудимся над губернским правлением. С нашим навыком теперь к ревизии можно полагать, что этот короткий срок будет достаточен. С 15 сентября по 15-ое октября князь кладет на отчет и рапорт государю, а после 15-го едем! Так думает князь... Едва ли, говорим мы, но тем не менее употребим все человеческие усилия, чтоб исполнить его и наше желание. Поэтому с будущей недели начнется опять жаркая пора для нас, потому что дела, кроме ревизий казенной палаты и губернского правления (которые изо всех 36 присутственных мест г<орода> Астрахани и остались нам), очень много. У меня одного не написан еще отчет по рыбной экспедиции, уголовной палате, штабу и гражданской канцелярии. Надо будет до обеда ревизовать, а после обеда писать отчеты. Но, во всяком случае, отрадно уж и то, что утомительная эта работа должна непременно кончиться через полтора месяца, ибо остальное время будет занято составлением общего отчета, который не лежит на моей обязанности.
   В прошедшее воскресенье, как я писал уже вам, получены были мною письма ваши от 29 июля, т. е. от одной маменьки и Гриши. Отесинька должен был остаться в деревне до 6-го. Следовательно, я и с нынешней почтой не ожидаю обильных писем. Зато в середу, против ожидания, получил я одно письмо и две посылки. Письмо было из Якутска, от Львова 1. Можете себе представить, как мне был приятен этот отголосок из другого конца России, от товарища, который так же, как и я, заброшен бог знает куда судьбою. Он пишет мне от 14-го июня, перед самым отъездом своим в дальний путь... в Камчатку! Годовые запасы чаю, сухарей, табаку уже отправлены вперед. Он едет вдвоем с одним из своих сослуживцев и прислал мне маршрут: из Якутска в Охотск верхом, из Охотска в Петропавловской порт морем; в Петропавловске проживут до декабря. Потом совершат путешествие по Камчатке на собаках и оленях и в апреле 1845 года воротятся в Охотск, а в Москву будут, может быть, зимою того же года.-- No "Москвитянина", который я получил в середу, почти так же глуп, как и все прочие. Исключая интересной, как кажется, статьи о лекциях Грановского 2, все остальное начинено Иванчин-Писаревым, "Суворовским ратником" 3 и т. п. Даже слово Иннокентия мне не нравится. Скоро настанет зима, как увижу человека в шубе, возопию словами Иннокентия: "Это не царь природы, а некое как бы страшилище всего живущего!" 4 -- Вы прислали мне диссертацию Самарина: за это я очень благодарен и непременно прочту ее всю, а пановскую книжку 5, как гораздо менее любопытную, отложу до Москвы. Но я не понимаю, что побудило вас прислать это гадкое, отвратительно-непристойное произведение Дмитриева под заглавием "Русская Людмила" 6? Только Дмитриев может с наслаждением останавливаться над образом Ф. П. Разумеется, все это очень зло, но теряет силу, когда говорится во имя уважения к Лихонину, к старому веку, как его понимает Мих<аил> Александрович), и т. п. Может быть, вам странно покажется, что я так строг и взыскателен сделался, но меня действительно всякая такая вещь, особенно в стихах, шокирует в высшей степени, и мне чрезвычайно досадно, что милая маменька, желая доставить мне новость литературную, приложила руки к переписке этого гнусного произведения бешеной злобы. На месте Краевского 7 я бы отомстил Дмитриеву, распространив его балладу, и уверен, что тогда бы Дмитриев свалился в грязь в общем мнении. Неужели в Москве до такой степени ослеплены ненавистью к "Отеч<ественным> зап<искам>", что эта баллада может нравиться? Не может быть. Верное эстетическое чувство отесиньки и Кости ручается мне за них. Гриша уже высказал мне свое мнение. Но, верно, Шевырев, Глинка муж и Авдотья Павловна8 в восхищении.--
   Бутурлин получил дозволение оставить Астрахань и скоро отсюда отправляется. Счастливы эти господа: прожить м<еся>ц, два не беда, а жить 8 м<еся>цев, как мы, -- тяжело.
   

Воскресенье.

   Почта пришла и не только не привезла мне обильных писем, но и никаких. Это, право, нехорошо. Известно вам, что они в скучной, однообразной моей жизни составляют единственную отраду, награду законную мне за утомительные труды, что целая неделя полна мыслью о воскресенье, когда придет почта, и что же? Воскресенье приходит, писем нет, и опять надо ждать целую неделю. Пропускал ли я когда-нибудь почту? Мало того, всякое письмо мое объемом пространнее, больше вашего. Мне это очень, очень больно. Проникнутый этим неприятным чувством, я, право, не знаю, что и писать, тем более что всю эту неделю находился под влиянием ипохондрии, происходящей, может быть, от небольшого физического нездоровья (расстройства желудка), прервавшего постоянную нить моих занятий, чего я очень не люблю. Впрочем, теперь все это, слава богу, прошло, но я остерегаюсь есть астраханских фруктов.-- Какая скука! Беспрестанно приходят к Оболенскому с визитами его астраханские знакомые, а ко мне некоторые должностные лица с изъявлением своего почтения. Нынче перебывало их человек пять, и если кто на беду курит и его попотчивали сигарой, то кончено. Хорошие сигары здесь так редки, что уж если кому она попалась, так тот ее выкуривает до конца. Вот и этот калмыцкий князь Тундутов сидел нынче целый час. На будущей неделе праздник, который, говорят, с особенным торжеством празднуется армянами. Надо будет посмотреть.
   Уже скоро час, и я спешу кончить письмо, тем более, что казенные пакеты в нашей канцелярии, обыкновенно задерживающие почту, нынче совсем готовы. Итак, прощайте или до середы (ибо во вторник праздник и можно будет писать), или до следующей затем почты. Крепко обнимаю вас и цалую ваши ручки, милая моя маменька и милый отесинька, обнимаю милую Олиньку. Дай бог, чтоб хоть август м<еся>ц был у вас тепел и благорастворен. Обнимаю и цалую всех моих милых деревенских жительниц. Костю и Гришу также обнимаю. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Прощайте.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

45

1844 г<ода> августа 19. Суббота. Астрахань.

   В середу на нынешней неделе получил я пакет большого размера от вас, милый мой отесинька и милая моя маменька, с подлинною корреспонденциею Парка с Абрамцевым. Разумеется, это было для меня очень интересно, но прежде, чем отвечать на ваши письма, обращусь к событиям недели. -- Здешний градский глава, купец 1 гильдии Голиков, человек очень умный и довольно образованный, лет 32-х (ходящий -- о Константин! -- в цветном фраке и в соломенной шляпе), содержащий часть казенных рыбных откупов, захотел показать Бутурлину всю операцию рыболовства и сделать из этого праздник. Он пригласил князя и нас; князь не поехал, но разрешил нам ехать. Во вторник, 15 августа, в 10 часов утра, приехали мы на пароход "Каму". Там были многие из здешних властей, все порядочные люди и несколько человек цивилизованных (!) купцов. Цель нашего путешествия -- Чаганское селение или Чаганский учуг -- отстояло верстах в 20, и плыть должны мы были по Волге. Погода, по обыкновению, была чудесная. "Кама" гораздо больше, красивее и удобнее "Астрабада", на котором мы ездили в карантин,-- мы расположились на широкой палубе и закурили свои сигары. Чистый воздух, хорошие сигары, приветливость и радушие хозяина, непринужденный разговор -- все делало плавание это чрезвычайно приятным, особенно для меня после скучных и утомительных занятий. Но я сначала сообщу вам предварительные сведения о казенном откупном рыболовстве.
   Вы знаете, что рыба весною бежит из моря к устьям рек, ища всюду пресной воды. В это время ее столько сталпливается, что ловить ее можно безо всякой трудности, но она обыкновенно пробирается и далее, вверх по реке. Из многочисленных устьев Волги большая часть сходится в пять главных пунктов. На этих пунктах еще татары, не желая, чтоб красная рыба уходила к русским, устроили забойки, или учуги. Это род заборов, вбитых в дно и простирающихся до аршина над поверхностью воды, а в иных местах несколько ниже поверхности, для прохода лодок. Можете себе представить, что рыба набивается в этом пространстве в таком количестве, что иногда весною составляет как бы сплошную стену. Да что говорить: когда ее всюду здесь так много, что пословица говорит: астраханский мужик осетра на печи поймал,-- то сколько же ее должно быть здесь! Эти учуги или, лучше сказать, учужные воды были подарены Павлом князю Куракину 1, который, кажется, и отдавал их в откуп тысяч за 50. Когда тот князь Куракин, которому были подарены воды, умер, то правительство стало уверять, что воды эти были подарены Куракину не в потомственное владение, а лично, и отняло эти воды обратно. Они сохраняют название куракинских вод. Правительство стало отдавать их на откуп, и с нынешнего года на следующее трех или четырехлетие, не помню, вправо, взяты они известными нашими откупщиками Рюминым, Кушиным (или Кузьминым), Якунчиковым и другими за 800 т<ысяч> с лишком асс<игнациями>. Откупщики эти разбили воды на паи или участки и передали многие другим, в том числе и Голикову, который в то же время содержит и воды графа Кушелева-Безбородко и другие. Прочих мелких здесь откупщиков бездна: это здесь главная промышленность. Каждый значительный промышленник имеет на дому флаг, суда, ловцов, иногда до 500 человек. На казенных откупах их, кажется, более 1000. С ловцами этими, с каждою партиею или артелью отдельно заключается контракт, которым каждый ловец обязан наловить в весну или лето столько-то стерлядей, белуг или вообще рыб. За каждую рыбу полагается заранее условленная плата, напр<имер>, за каждую белугу 1 р<убль> медью, между тем как она одна может своему хозяину выручить 100 и гораздо более рублей. Иногда они не долавливают, и хозяева взыскивают с них неустойку по контракту или заранее выданные деньги. .Почти каждый ловец таким образом выработывает себе рублей до 400 и более гораздо в год, но большею частью деньги эти или проматываются в Разбалуй-городе Астрахани, или же переходят в руки хозяина за испорченные снасти, или в виде неустойки. Все они почти очень бедны, но легкость добычи денег заставляет и великороссийского земледела оставлять плуг и соху и бежать в Астрахань, которая кажется им каким-то Эльдорадо и где они, большею частию, находят себе и разорение, и гибельный конец. Но я и прежде говорил вам об участи этих отчаянных забулдыг (если позволите так выразиться),-- теперь же обращаюсь к предмету моего рассказа. Последними указами воспрещены учуги и всякого рода забойки всюду, кроме куракинских вод, откупщикам которых, сверх того, дарованы разные льготы и привилегии, как-то: употребление плавных сетей и других снарядов, другим недозволенных. Чаганский участок, один из самых обильных рыбою, называется так от деревни Чаган, расположенной тут же на берегу Волги, где построен также обширный павильон. Павильон этот состоит из огромной залы с галереею вокруг и с некоторыми боковыми комнатками для буфета. Он построен был еще в то время, когда ждали сюда императора Александра. Подле него, невдалеке, расположены разные здания для приготовления, соления рыбы, делания икры и т. п.--
   Наконец после двухчасового плавания мы подъехали к Чаганскому павильону и вскоре потом, разместившись в косных и других маленьких лодочках, отправились гулять взад и вперед по воде, подъезжая всюду, где попадалась рыба. Ловля здесь в настоящее время производится следующим образом. Всюду расставлены порядки (технический термин), из которых каждый поручается одной лодке ловецкой. Порядком вообще называется снаряд, отдельно действующий, но здесь называется так и длинная веревка, поддерживаемая поплавками и протянутая от одного конца до другого. К этой веревке, на расстоянии одного аршина друг от друга, привязаны удочки или просто толстые веревки с огромными крюками, на которые насаживается мясо или мелкая рыба. Ловецкая лодка едет вдоль порядка, один гребет, а другой, лежа на корме, перевешивается почти совсем в воду и перебирает руками каждую уду. Как скоро чувствует тяжесть, то останавливается и вытаскивает рыбу. Если она слишком тяжела, то сейчас подъезжают другие лодки и пособляют ему. Таких порядков бывает до 100 и более, а этих крюков до нескольких тысяч. Здесь порядки не могут быть слишком длинны, но в море они простираются длиною версты на три, на четыре и плывут вместе с лодками, из которых главная называется кусовою (целое судно морской конструкции, хотя не чистой) -- оттого, что здесь рыба ловится на кус. Теперяшнее время самое неудобное для рыболовства, и потому мы наловили очень немного, между прочим, осетра пуда в два, маленькую белугу пудов в пять и т. п. Разумеется, для меня и это редкость, хотя здесь на это едва обращают внимание.-- Потом всю эту рыбу втащили на берег и положили на подстилку из лубков. Надлежало ее распластывать, разрезывать. Явился ловкий мужик, мастер своего дела, с ножом и топором. В одну минуту надрубил он топором головы и потом, зная в совершенстве анатомию рыбьего тела, распорол каждую ножом, отделил вязигу 2, клей, икру, и с каждой обращался особенным образом. Ловкость, проворство, верность руки -- изумительны. Говорят, таким образом может он отделать в день рыб до 500! Потом пошли мы смотреть на приготовление икры, которою при нас вынули из двух живых осетров. Приготовляется она не слишком аппетитно. Ее кладут в решето, которое ставят над ведром, и голыми руками начинают тереть и мять в решете, покуда зерна чистые не пройдут в ведро, и в решете останется что-то волокнистое, красное мясистое вещество, отделяющееся от икры. Икру солят, и вот через час готова отличная зернистая икра. Если же хотят сделать паюсную, то эту же просеянную икру кладут в бочку с тузлуком, или рассолом, и мешают минут 20, не больше, потом вынимают ее и кладут в заранее приготовленные холщевые мешки. Мешки эти туго завязываются. Если слишком велики, то кладутся в пресс, если не очень, так привязываются к стойкам, где их крутят до такой степени, что выступает насквозь жирная желтая материя, отвратительная на вид. В таком положении оставляют их день на солнце, и на другой день готова и паюсная икра. Мы видели только образчик, но операция эта обыкновенно производится в огромном размере.
   Наконец воротились мы в Чаганский павильон, где нашли великолепно сервированный обед. Хозяин почти не присаживался, а все смотрел, чтоб гости его, которых всех-то было человек с 30, побольше ели и пили. После обеда потчивание шампанским не переставало, так что я, наконец, чтоб избавиться от хозяина, ходил с некоторыми другими осматривать окрестности. На другой день должны были мы вступить в казенную палату, я помнил это очень хорошо и не хотел на другой день встать с туманною головою. Часов в 6 отправились мы на пароход и поплыли обратно. Здесь смеркается рано, скоро стемнело совсем, и полный месяц озарил наше веселое плаванье. Ночь была чудесная, пароходу, и без того слабосильному, еще убавили ходу, чтоб насладиться вполне очарованием лунной ночи и веселого расположения духа. Шампанское, которого в Астрахани, я думаю, так же много, как и везде в России, лилось рекою, но так как я более самолюбив в исполнении своих обязанностей, нежели хороший товарищ для подобной компании, то, к чести своей, должен признаться, был бодр и свеж все время. Но, к стыду своему (должно опять признаться), я обманывал хозяина тем, что не отказывался ни от одного бокала, но часто обливал благородную волжскую влагу благородным вином или, попросту сказать, хитрым образом выливал вино через борт. В этот вечер долго беседовал я с Бригеном, который очень почетного обо мне мнения. Слава богу, ни один из сенаторских чиновников не компрометировал своего достоинства. Часу в 11-м вечера воротились мы домой.
   На другой день встал я с головой совершенно свежей и сошел вниз, чтоб идти вместе с Павленко и Розановым в казенную палату. Между тем, писали предложение князя казенной палате о начатии ревизии и о доставлении чиновникам всех нужных сведений. Но князь велел переписать предложение, поименовать старших чиновников и назвать и меня вместе с ними старшим чиновником, причем повторял прежние свои любезности и остроты. На мою долю досталось самое трудное отделение -- ревизское, но к 1 сентября мы окончим казенную палату и с 1-го сентября вступим в губернское правление, которое предполагаем кончить к 15-му (впрочем, едва ли!). Но если кончим губернское правление к 15-му сентября, то тогда в конце октября можно будет выехать. Дай-то бог! Что-то не верится.
   Теперь отвечаю Вам, милый отесинька, на Ваши сомнения и вопросы о возможности ревизовать места совершенно незнакомые. Это можно по трем причинам: во 1-х, потому, что, предварительно ознакомившись с уставами и узаконениями, мы приступаем к чтению дел, по крайней мере, за три года. Из этих дел усматриваем мы и применение к случаям правил, и весь ход производства, пользуемся, так сказать, готовою трехгодичною опытностью. Во 2-х, потому, что со стороны всегда виднее; в 3-х, это возможно при труде добросовестном, при тщательном внимании и при употреблении разных других средств, напр<имер>, разговора с каким-нибудь чиновником того места, который очень рад, что вы его удостоили такой чести, сам не подозревая, сообщает нам разные сведения, принадлежащие только опытности. По крайней мере, я не знаю, чтоб я до сих пор где-либо опростоволосился, промахнулся. Что касается до штаба, то дела, которые требовали особенного моего внимания, были такого рода, что знание военных законов почти и не было нужно. Напр<имер>, дела по заготовлению матерьялов для кавказских крепостей, по перевозке снарядов к дагестанским портам (все это производилось подрядами или на праве коммерческом, на общем основании), по расходованию войсковой суммы, по гражданскому суду над казачками и т. п. Сверх того, Тимирязев все сколько-нибудь важные гражданские дела производил большею частию вместо гражданской канцелярии в штабе. К тому же, хотя он и состоял на правах командира отдельного корпуса, но ведь это комедия: у него под началом только малочисленное астраханское казачье войско, которое имеет атамана; был еще один батальон, но с 1842 г<ода> он переименован в гарнизонный, следовательно, подчинился командиру корпуса внутренней стражи, а не Тимирязеву. -- Но, конечно, недостаток опытности ощутителен не столько для ревизуемых, сколько для нас самих. Мы все чиновники министерства юстиции, которое в общем управлении играет самую незначительную роль. Особенно чувствую это я теперь, при ревизии казенной палаты, которая именно требует чиновника министерства финансов. Но так как казенную палату надо ревизовать или 2 недели, или 6 м<еся>цев, и мы выбрали первое, то мы обойдемся и с нашею, приловчившеюся уже опытностью, тем более что здешняя казенная палата имела все отличных председателей, которые умели держать ее в порядке.
   Знаете ли что? Я хоть совсем не славянофил, но так, из шутки собрал несколько денег для церквей Далмации и Герцоговины 3. Да, взял с Бюлера 5 рублей, с князя даже 10 рублей и, наконец, с Оболенского 10 р<ублей> 50 коп<еек>. С последнего следующим образом: он обещал дать мне деньги, если я присяду и в тот же вечер напишу ему 24 стиха из "Астраханиады", в духе стихов: то чиновничие жены, разодеты, набелены. Я сел и написал 304, за что получил лишнюю полтину. Стихи довольно плоховаты, но, слава богу, критик не разборчив, вот они. Это будет служить началом.
   
   В многочисленном собранье
   Я губернское вниманье
   От себя отсторонил,
   И на дам и их уборы
   Испытующие взоры
   С любопытством устремил.
   
   Друг за другом вереницы
   Кажут новые все лицы
   Астраханского beau-monde,
   То чиновничие жены,
   Разодеты, набелены,
   В пышном блеске лент и блонд!
   
   Мне знакомы лишь мужчины
   Да судебные лощины,
   Где сражался с ними я,
   Где оправдывалась нами,
   Воздвигалася с правами
   "Свода" каждая статья!
   
   Да, хоть женщин я не знаю,
   Но я их преображаю,
   Отличаю по местам,
   Где мужья теперь их служат,
   Но о службе и не тужат...
   Предаюсь своим мечтам:
   
   Вот сальянская опека *
   В виде рыбы-человека,
   Или матки-тюленя,
   Густо, щедро наложила
   И румяна и белила,
   Но не скрасила себя!
   * М-me Козаченко.
   
   Далее следовать будет аптека, рыбная экспедиция, дума и т. п.
   Я еще не посылаю вам денег этих, потому что, может быть, мне удастся видеться с Смарагдом, здешним архиереем, и взять с него деньги! Кстати, правда ли, что Филарет идет в схимники?5 -- Очень рад, что Россоловский удался6. Это даст мне повод запеть: "Chantons, célébrons la gloire d'Achille!" {Воспоем, восславим славу Ахилла!7 (фр.).} Большие хлопоты предстоят вам с наемкой домов. Не возьмете ли вы опять голицынский дом? -- Однако и второй лист приходит к концу. Пора кончить. Прощайте, до следующей почты. Крепко обнимаю вас и цалую ваши ручки. Будьте здоровы. Обнимаю мою милую Олиньку, которой пришлю винограда с транспортом. Здесь каждый мужик ест виноград, как крыжовник: по 3 и 4 коп<ейки> за фунт! Впрочем, он еще не совсем поспел, но кишмиш необыкновенно хорош и теперь. Прощайте, обнимаю всех моих милых сестер и братьев.

Ваш Ив. Аксаков.

   

46

1844 г<ода>. Астрахань. Суббота. 26 авг<уста>.

   Опять сажусь я в определенный день и час за свой зеленый столик, беру белый листок почтовой бумаги и пишу к вам, милая моя маменька и милый отесинька. В середу получил я от вас небольшое письмо, сверх абонемента, и очень вам благодарен за это, ибо надеюсь получить и с нынешней почтой письмо по обыкновению. Ну-с, что вам рассказать про эту неделю? На этой неделе трудился я над казенной палатой: часть мне совершенно чуждая, да и отделение взял я самое трудное и многосложное, ибо в состав его входят рекрутский стол и рекрутское присутствие. Слава богу, что председатели казенной палаты были все люди умные, и потому ни запутанности, ни злоупотреблений никаких не было. Но вы понимаете очень хорошо, что ревизующему воротиться с пустыми руками, сказать: ничего не нашел,-- было бы очень неприятно, и, кажется, это теперь будет с моими сотрудниками по другим отделениям. Но оттого ли, что я счастливее или пытливее, только со мной подобного не случалось еще, и вчера окончил я ревизию казенной палаты благодаря содействий моих помощников, Немченко и Яснева. Хотя жатва и не так обильна, как в прочих местах, но в сравнении с другими отделениями довольно богатая, ибо многие вопросы, касающиеся пользы общественной (напр<имер>, сложение недоимок, образование одного рекрутского участка из одиночек), потребуют мнения или содействия князя, -- другие, данные мною официально на бумаге советнику, внесены им в общее присутствие и потребуют, может быть, разъяснения некоторых статей свода. Вчера же вечером присел я за работу: мне хотелось подать отчет нынче князю, во 1-х, для того, чтоб подать прежде других трудную работу, когда ими не кончена легкая (извините это движение), во 2-х, потому, что мне хотелось сбыть этот отчет долой с рук, когда еще у меня все было свежо в памяти, в 3-х, потому, что вчера находился я в одном из своих припадков деятельности, когда работается хорошо и скоро. Посидев вчера с 7-и часов вечера до 4-го часа ночи да нынче с 9-ти до 3-х, окончил совершенно свой отчет и представил его князю, который был немало удивлен. Итак, и казенная палата сбыта с рук, осталось одно губернское правление! При всей вашей снисходительности вы, вероятно, чувствуете некоторый оттенок самодовольствия в тоне моего письма? Я и сам чувствую, так как я все сознательно чувствую, но что за нужда: действительно, я нынче доволен собой и весел, право. Нанимаю писца, которому отдаю переписывать все свои отчеты, ибо подлинные остаются при деле. Они могут быть мне со временем очень полезны, поеду ли я опять на ревизию или буду прокурором, и, во всяком случае, мне лриятно будет иметь этот памятник трудов своих и показать его вам, сохранить его как воспоминание молодости. Боже мой, до чего доходит наш век: это воспоминание молодости! Какое разнообразие в отчетах: комиссия продовольствия и военный штаб, гражданская канцелярия и рыбная экспедиция, строительная комиссия и земский суд, казенная палата, судебные инстанции, губернское правление. Но довольно: уступив несколько детскому чувству тщеславия, обращаюсь к другому. Я полагаю кончить губернское правление к 15-му сентября и к 1-му октября представить все свои отчеты; Оболенскому ужасно хочется ехать в Москву, чтоб пожить до ноября в деревне. Вчера князь предлагал мне, когда я кончу свои отчеты и вся работа перейдет уже на Строева, ехать в Москву, если я пожелаю, недели за две до его отъезда, т. е. в начале октября. Но я на это не согласился. Когда прожил уже 9 месяцев, то ехать двумя неделями раньше было бы малодушие, а, между тем, мне хотелось бы разделить все труды и подвиги ревизии до конца, видеть прощанье князя с Астраханью, прочесть общий отчет и рапорт государю, и поэтому сказал Оболенскому, что если он хочет ехать, так чтоб ехал один, а я останусь. Но, кажется, и он переменил намерение. Разумеется, вам было бы приятнее так же, как и мне, увидеться со мной раньше, но вы, верно, понимаете сами и согласитесь со мной, что следует остаться до конца.-- Почта пришла и привезла мне письмо от вас: да, я очень, очень благодарен вам за то, что получаю теперь письма по два раза в неделю, это достаточное вознаграждение за два пропуска.-- Вы спрашиваете меня о деньгах, и я вам с полною откровенностью отвечаю, что денег присылать не нужно. У меня 400 р<ублей> еще ваших денег, данных мне в Москве; в сентябре и в начале октября я получу жалованье, что составит 320 рублей, да у меня теперь остатков от жалованья с лишком 60 р<ублей> сер<ебром>, т. е. 210 р<ублей> асс<игнациями>, т. е. всего с будущими деньгами около 950 р<ублей> асс<игнациями>. А этого весьма достаточно и на покупку тарантаса, и на дорогу, и на проживание здесь, и на другие издержки. По приезде же в Москву нужна мне будет ваша помощь, хоть в малом количестве, для шитья нового платья. Вы, кажется, забываете, милый отесинька, что ведь я получаю одного жалованья 2 т<ысячи> рублей: сумма не малая. Да, я забыл еще, что каждый месяц получаю я с лишком 40 р<ублей> асс<игнациями> суточных денег. Э, да еще я могу и покупки сделать! Следовательно, денег уж вовсе не надо присылать. -- Итак, Гриша владимирский житель, и я не застану его в Москве. Вот ему, милый отесинька, прикажите не экономничать1: ему надо обзавестись вновь платьем, ибо его все скверное, обзавестись хозяйством. Напрасно думает он, что никуда не станет выезжать, и говорит: пусть называют гордецом! Надо уметь обращаться со всеми так, чтоб все они, хоть не понимая вас, любили и уважали. Тогда вы многих неприятностей избегнете. Я могу сказать про себя, что я очень уважаем и любим такими людьми, к которым сам не чувствую ни малейшей привязанности, и любим за то, что в кругу их не оскорбляю их своим превосходством и со всеми радушничаю, не роняя, однако ж, в себе порядочного человека. Ни слова об отъявленных мошенниках! Но и тех надо держать в почтении и страхе, а не оскорблять. Я нахожу, что Гриша в предположениях своих о губернской жизни обманывается: разумеется, он чаще будет дома, но ему необходимы будут: 1) хорошее платье, даже для того, чтоб отличаться от прочих чиновников; 2) экипаж, свой ли или наемный, все равно. Заставьте его там жить порядочным человеком: наружность много значит. В прошедшее воскресенье ездили мы с князем на Черепаху, имение помещицы Ахматовой, смотрели ее сад. Вообразите, на пространстве 0x01 graphic
версты, если не больше, все виноградные аллеи, в которых прохаживаешься преспокойно и ешь виноград 36 сортов. Почти все члены ревизии посылают виноград в Москву, и я в том числе. Посылаю вам 4 пуда чистого винограда. Транспорт отправится в середу, адресовал я в дом Николая Тим<офеевича>, где вы сделайте должное распоряжение. Его везут на тройках, следовательно, недели через три он будет в Москве. Не знаю еще, что это будет стоить. Пуд здесь никак не дороже 5 р<ублей> асс<игнациями>. Если прикажете, так я и еще отправлю.-- Во вторник и середу праздник2, и мы едем к Тюменю на пароходе (верст 70 отсюда). Компания будет огромная, жаль, что и дамы едут, это нас очень стеснит. Дай бог только, чтоб погода переменилась, вообразите, что произвел верховый ветер: в пятницу было, по обыкновению, градуса 22 жару: в субботу не более 15, ночью 5, и нынче только 10! Холодно ужасно, надо ходить в теплой шинели. Разумеется, с переменою ветра будет опять жаркая погода, но если не переменится, то холодно будет часов 10 провести на пароходе. Кстати, вместо того, чтоб мне пересылать к вам деньги, пожертвованные в пользу далматских церквей, потрудитесь выдать Панову 25 р<ублей> 50 к<опеек> асс<игнациями>, именно 10 р<ублей> от кн<язя> П<авла> П<авловича> Гагарина, 10 р<ублей> 50 к<опеек> от кн<язя> Р<одиона> А<ндреевича> Оболенского, 5 р<ублей> от бар<она> Фед<ора> Ан<дреевича> Бюлера, а эти деньги останутся у меня; пусть Панов и пришлет сюда три экземпляра 3.-- Прощайте, цалую ваши ручки и крепко обнимаю вас, милый отесинька и милая маменька, обнимаю всех сестер и братьев. Милая Олинька, стало, будет кушать моего винограда, он ей станет на половину зимы. Прощайте, будьте здоровы,

ваш сын Ив. Аксаков.

   
   

47

Астрахань. 3 сент<ября> 1844 г<ода>. Воскресенье.

   С некоторого времени вы стали баловать меня письмами, милый отесинька и милая маменька, я получаю их теперь по два раза в неделю; разумеется, это для меня так приятно, как вы и представить себе не можете, хотя я вовсе и не претендую на сверхабонементные письма. Только прошу покорно писать с откровенностью: я написал вам, что вследствие фруктов нехорошо чувствовал себя недели три тому назад, и вот Вы, милая маменька, вообразили себе небывалое. Я совершенно здоров и прошу Вас верить. Посещения, отдаваемые нам по воскресеньям, делаются совсем по другой причине. Тимирязев приучил жителей приезжать поздравлять его в воскресенья в мундирах, строго замечал, кто был, кто не был, а сам принимал их большею частию лежа на диване, подняв ноги кверху. Князь отказался от этого почета, но Тимирязева нет, привычка поздравлять существует, и они удовлетворяют ее хоть отчасти визитами к нам, чиновникам, так что не проходит воскресенья, в которое не были бы человек пять или шесть. Но позвольте, мне предстоит еще рассказ о поездке к Тюменю.
   Тюменевка отстоит верстах в 80 от Астрахани, и для поездки нанят был им один из пароходов, "Астрабад"; Волга глубокая в этом месте, подходит почти под самый дом князя. Пароход этот -- стыд и позор всех пароходов, без помощи парусов ходит только по 4 версты в час, так что, по всей вероятности, так как здесь смеркается в 7 часов, а ночью он не ходит, пароход должен был остановиться верстах в 15 от Тюменя. Следовательно, предстояло ночевать на пароходной палубе, что было бы очень скучно. Поэтому я решился ехать сухим путем вместе с Тундутовым, который отправлялся к Тюменю и, разумеется, был вне себя от чести, мною ему оказываемой. В 9 часов утра во вторник отправился я в одно время с пароходом, где было множество приглашенных дам и мужчин. К счастию его, подул попутный ветер, и дал ему возможность идти на всех парусах, что, в соединении с паровою силою, заставило его идти чрезвычайно быстро. Меня в дороге задержало то, что я должен был два раза переправляться через Волгу, и Тундутов, большой трус, призывал на помощь содействие калмыцких маленьких образов, висевших у него на шее. Я приехал к Тюменю за полчаса до парохода, который величественно подошел к самому берегу. Старик Тюмень и его братья стояли на берегу и принимали гостей; в стороне стояли калмыки в длинных синих казакинах и в национальных шапках оранжевого и желтого цвета.-- Семейство Тюменей (или Тюменевых, как называют их русские) состоит из князя Сербеджаба, братьев его Церен-Дондока и Церен-Норбо и сына среднего брата Церенджаба. Сербеджаб, полковник, лет 70, владелец многочисленного улуса Хошоутовского, состоящего, кажется, из 3-х т<ысяч> кибиток, был в походе против французов с калмыцким полком и даже прожил в Париже месяц. Разумеется, эта кампания любимое его воспоминание, слабая сторона его, хотя он немногому научился во Франции, разве только пить шампанское. "Во Франции был-с, того-с, с Блюхером-с говорил, в Эпернее-с, Веллингтона1-с гнал, того-с",-- говорит он всякому, когда вино развязывает его язык. После похода он вступил в управление улусом и с тех пор, кажется, не покидал Астраханской губернии. Он истый калмык в душе и ревностный идолопоклонник, впрочем, добрый старик, пользующийся неограниченным уважением и любовью своих подвластных. У калмыков старший в роде имеет огромную силу. Сербеджаб бодр и свеж и еще отлично ездит на лошади. Церен-Дондок, брат его, лет 45, гораздо грубее и необтесаннее, чиновник по особым поручениям при губернаторе, штаб-ротмистр гвардии. Церен-Норбо, улусный судья, хитрее и умнее их всех, он поручик казачий; Це-ренджаб, воспитывавшийся в казанской гимназии, мальчик лет 19, не больше, статный, ловкий; европейская цивилизация, однако ж, не мешает ему, кажется, жить у дяди с полным удовольствием.-- Еще брат покойный Сербеджаба стал заводить оседлость в своем улусе, построил дом, развел сад и приказал обработывать несколько десятин земли. Брат его продолжает начатое им дело, ест и пьет по-европейски, построил еще несколько домов и постоянно увеличивает число десятин. Впрочем, летом старик переходит жить в беседку, а братья живут в великолепных, изящных кибитках. Все они чрезвычайно добры, ласковы и гостеприимны, любят русских и не только не оскорбляются любопытством, часто пустым и нескромным, но охотно показывают свое "азиатчество", как говорят они.
   Кажется, я достаточно познакомил вас с хозяевами, а потому продолжаю: когда мы вошли в дом, то дам приняли две княгини, жены Церен-Дондока и Норбо; последняя довольно миловидная калмычка. Трудно мне описать вам их костюм: несколько разноцветных халатов или капотов, надетых один на другой, что-то вроде кучерской шапки на голове, по две косы на каждой стороне, вложенные в какие-то футляры из черной тафты, вот что только я мог заметить; остальные принадлежности костюма требуют ближайшего рассмотрения. Нельзя сказать, чтоб они были застенчивы, но не слыхал их говорящих. Военная музыка, привезенная на пароходе, играла целый вечер, продолжавшийся с 6 часов до 1 пополуночи. Начались угощения: то закуска, то варенья, то плоды, то разные питья подавались вплоть до ужина. Этот вечер провел я очень скучно. Из мужчин почти все сели играть в карты, да, впрочем, из тех, с кем бы можно было потолковать мне охотно, никого не было, с дамами я не знаком, да и не хотел знакомиться, ибо знакомства отнимают много времени, и я избегаю их. Но скучно находиться в обществе людей, мало или совсем незнакомых, и я с радостью встретил конец вечера. Я забыл сказать, что в числе гостей был некто Львов, молодой человек, недавно женившийся, камер-юнкер, присланный сюда министерством государственных имуществ 2 по делам киргизов: он носит на себе тип пустого, болтливого петербургца с условленными обществом понятиями, с большою самоуверенностью, и я как только послушал его болтовню, не захотел терять с ним труда и времени, почуяв внутренне богатство своей души в сравнении с его плоскою душонкой. Слушая этих людей, я всегда чувствую потребность замыкаться в самом себе, презрение и гордость пробуждаются в груди, хотя поневоле в обществе, свете должен уступать им, доколе разве авторитет ума и дарований не пробьется победоносно сквозь эту пошлую толпу светских людей и не заставит их признать преимущество души самобытной. Все это возбуждалось во мне при виде внимания и благосклонности, с каким принимались плоские понятия и незрелые рассуждения Львова.-- Нас разместили спать по разным комнатам, я спал во флигеле на сене, и часов в 7 мы были на ногах. Праздник собственно был в этот день, т. е. 30 августа, в середу. После чаю дамы сели в линейки, человек 20 мужчин сели на лошадей, остальные, в том числе и я, разместились по тарантасам, коляскам и дедовским рыдванам. Прежде всего отправились в хурул, калмыцкий храм, где в то время совершалось идолослужение. Я увидал легкое белое здание индийской архитектуры и долго, долго любовался им: я ничего не помню лучше и изящнее и привезу вам рисунок. Я не могу вам сказать, чисто ли это индийской архитектуры, есть ли тут примесь китайской, но мне казалось, будто на меня веет Азией, только не магометанской, а языческой, прекрасной. Жалко мне, что вы не можете видеть самого здания: рисунок не передаст вам его легкости и красоты. Здесь я опять сделаю маленькое отступление, чтоб сообщить вам некоторые предварительные сведения о религии калмыков. Калмыки, происхождения монгольского, перекочевавшие в Россию в 17 столетии, если не ошибаюсь ("калмык" на монгольском наречии значит "бежавший", "отпавший"), заняли свою религию у Тибета, она называется ламайскою или буддийскою. Извините, если я сделаю какую-нибудь ошибку, со мной нет Крейцера 3, чтобы справиться. Служение совершается на тибетском наречии, понятном только гелюнгам и ламам; хотя и есть перевод некоторых книг, но перевод древний, темный, а с тех пор язык калмыцкий чрезвычайно изменился. Когда калмыки перешли в Россию, то привезли с собою и книги тибетские, с тех пор редко сообщались они с родиною их религии, но князь Тюмень, человек набожный, выписал уже давно тому назад все принадлежности храма из Тибета и в том числе разные книги или письмена в виде скрижалей.-- Главный бог калмыцкий является в разных видах и носит разные названия, ибо, по их понятиям, несколько уже раз совершалось его пришествие на землю и несколько раз еще совершится, в известные сроки. Второстепенных богов много.-- Я взошел во внутренность храма и так был поражен тем, что видел, так оглушен дикими, неистовыми звуками, что долго не мог прийти в себя и приступить к рассмотрению. По стенам храма висели изображения богов, тканые и рисованные, в углублении стоял на алтаре литой истукан, Шекжемуни-Геге 4. Посередине, от наружной двери до алтаря, вдоль сидели по обеим сторонам на колдинах жрецы или служители храма в странных, необыкновенных костюмах, неподвижно, молча, с строгим и важным выражением лица, с глазами, потупленными вниз. Одни держали в руках медные огромные тарелки, другие длинные трубы (одна была в сажень), третьи, наконец, держали в руках какие-то медные, кривые палочки, а перед ними стояли цимбалы. Один, старший из них, стоял, а не сидел, в длинном красном платье. Сидящий посередине диким однообразным голосом запел несколько стихов молитвы и ударил тарелками, другой стал ему вторить, потом третий, наконец, звуки инструментов, соединясь вместе, произвели такую страшную, дикую, неистовую гармонию, что нервы потрясаются, и какое-то невольное внутреннее волнение пробегает по всему телу; и при всем этом неподвижные лица и медленные, мерные движения. Простые калмыки не имеют права входить в храм, но двери растворены, и звуки эти, вылетая, сильно действуют на их воображение, наполняя их смятением и страхом. Громче запевал жрец, когда умолкала музыка, громче становились звуки, сильнее, конвульсивнее ударялись цимбалы, странно начали жрецы подымать глаза к небу и двигать губами, произнося невнятные молитвы. Какой-то восторг стал овладевать ими, и вдруг звуки затихли, и они опять стали неподвижны, но казались еще под влиянием внутреннего восторга. Затем все вышли из хурула, спеша на скачку, но для меня это было самым интереснейшим предметом изо всего мною виденного. Приехав на место скачки, мы вышли из экипажей и расположились под открытою со всех сторон палаткой. Человек с пятьдесят калмыков верхом ожидали знака, чтоб пуститься вскачь, и как только старик Тюмень подал этот знак, мгновенно с криком, визгом полетели они на быстрых, неутомимых конях и скрылись из виду. Вообразите себе необъятную зеленую степь, пестроту и разнообразие групп, блестящие дамские наряды и вдалеке пыль и гул от несущихся, как вихрь, лошадей и при том ясное, светлое небо... Картина была прекрасная. Круг, который должны были объехать соревнователи, расстоянием был в 7 верст, они обязаны были сделать его три раза и сделали, как бы вы думали, 21 версту в 27 минут! Победители получили призы: верблюда п двух лошадей, верблюда и одну лошадь, верблюда и корову и т. п. Потом скакали верблюды и проскакали круг, 7 верст, в 15 минут. Каково! Между тем, в палатке старик Тюмень то и дело вспоминал про Францию и Эперне, т. е. не щадил шампанского.-- Воротившись домой, мы скоро были свидетелями калмыцкой борьбы. Это очень любопытно, хотя я и небольшой охотник до таких потех, где для вашего удовольствия человек рискует сломить себе шею.-- Приводят под покрывалом одного борца, вслед за ним другого: оба обнажены почти совсем, и когда снимут покрывала, то медленно начинают они похаживать около друг друга, вытягивая руки, потом вдруг схватываются, переплетаются, падают на землю, бьются в пыли и стараются повалить на спину. Кто опрокинут на спину, тот побежден. Какая ловкость, какая сила, какое терпение к боли, ибо ни стона, ни крика не услышите вы, хотя часто тяжелое падение, сжатие мускулов и членов в мощных руках победителя причиняют им большие страдания. Эти нагие борцы часто принимали такие положения, что, будь я скульптор, я бы изваял с них статуи. Эта забава на песчаной арене имела что-то в себе схожее с играми греков. Боролось много пар всех возрастов.--
   После обеда отправились мы опять в степь, где пасся табун диких лошадей. Сначала позабавили нас ястребиной охотой. Для меня это новость, и я с любопытством глядел, как ястреб, или балабан (здесь чаще употребляют балабанов, особый род птицы), догонял свою будущую жертву и, вцепившись в нее когтями, спускался, вертясь, наземь.-- Потом глядели мы, как ловят и обучают диких лошадей.-- Калмык с длинным арканом верхом вдруг пускается в табун, который в испуге и смятении разбегается на все стороны, и ловит арканом какую-нибудь лошадь. Чувствуя себя в неволе, не знав никогда прежде ни узды, ни веревки, она ржет, пыхтит, роет землю, вскакивает на дыбы, бьется, но человек пять или шесть сильных калмык, повиснув у ней на шее, не выпускают ее до тех пор, пока не вскочит к ней на спину, без седла, без уздечки, какой-нибудь маленький калмычонок. Тогда снимают аркан и пускают лошадь. Почуяв свободу, она старается сбить седока, но седок, с молоком наследовавший наездничество, крепко держится за гриву, и дикая лошадь, видя усилия свои тщетными, несется, что вихрь, по степи, мчится без оглядки. Тогда другие калмыки скачут вслед за нею и, догоняя ее при каком-нибудь повороте, не отстают от нее, и один из них подскакивает так близко, что сидящий на дикой лошади в мгновение ока, на всем скаку, ухватясь за руку калмыка, перепрыгивает к нему на коня, а дикую лошадь загоняют в табун. Это зрелище, исполненное удали и опасности, прекрасно, и мы часа два смотрели без устали. Потом вдруг появилось кpacивoe шествие, будто на театре. Впереди ехала верхом одна из калмыцких княгинь, за нею тянулись верблюды, нагруженные всеми кибиточными снарядами, и потом вслед шли калмыки и калмычки в особенных костюмах. Когда шествие остановилось, тогда стали разбирать вьюки, бывшие на верблюдах, и складывать кибитки, которые менее чем в полчаса были совсем готовы. Этот образчик перекочевки, разумеется, не таков на самом деле, но так мил и красив, так театрален, что я долго им любовался.
   Ввечеру были танцы, в которых, разумеется, я не принимал участия, потом показали нам танцы калмыцкие. Ничего нет однообразнее, тише и спокойнее калмыцкого танца. Калмычки, вытянув руки, медленно кружатся, делают какое-то движение кистями, потом сгибают их, подходят друг к другу, касаются руками, расходятся и т. п. Церенджаб играл на скрипке разные калмыцкие арии, но из них ни одна мне не понравилась. Старик Тюмень, вне себя от радости, что все у него так веселы, поют, шумят, танцуют, захотел потешить гостей и проплясал сам по-калмыцки. Действительно, вечер этот, несмотря на разнохарактерность компании, был довольно оживлен, и веселие было тем более непринужденное, что дамы астраханские очень невзыскательны. Я ушел спать часу в 3-м, но многие оставались пировать часов до 5 утра и говорят, что Тюмень в припадке гостеприимного радушия пел и плясал еще, только уж по-русски.-- С радостью встал я на другой день, зная, что это последний день нашей праздности; нигде так не хорошо, как дома, интересно видеть, что видели мы у Тюменя, но жаль потерять трое суток сряду. В половине 10-го утра сели мы на пароход и пустились в обратное плавание. Медленно подвигались мы, ветер был противный и холодный, и ночь, настигнув нас верстах в 10 от Астрахани, заставила остановиться. Дамы спали в каютах, а мы все на палубе, без постелей и подушек, что, несмотря на неудобство, было довольно смешно и забавно. На другое утро, в пятницу, часов в 7 прибыли мы благополучно в Астрахань. Я рад был, что воротился хоть к астраханским своим пенатам 5: скучно так долго быть в кругу людей так мало знакомых.--
   В субботу, т. е. вчера приступили мы общими силами к губернскому правлению. Я взял себе самое трудное, по отзыву всех, отделение, 4-ое. Дай бог справиться: много будет дела с губернским правлением, и едва ли в две недели успеет каждый из нас <кончить> свое отделение. Опять теряется надежда воротиться в октябре, что делать! Хоть нам и осталось одно губернское правление, и все прочие места обревизованы, но трудно будет сводить концы, и это займет времени более месяца. К тому же и частные отчеты не все написаны. Вы пишете, что у вас холодная погода. Кажется, я писал вам, что и у нас были страшные перемены. Теперь погода тепла, но сыра, а ночи просто холодноваты. -- В середу отправился к вам виноград в шести бочонках, адресованный в дом Ник<олая> Тим<офеевича>. Пожалуйста, примите меры, чтоб кто-нибудь был в это время в доме. А то постучатся, постучатся, не дозовутся дворника, и виноград и деньги пропадут.-- Итак, Гриша скоро едет во Владимир 6, но, вероятно, семейные праздники сентября проведет он с вами. Мне так же хочется поскорее в Москву, что, вероятно, по приезде я не скоро покину ее опять. Мне хочется опять пожить с вами, середи людей, с которыми я могу сообщаться откровенно и свободно. Я намерен совершенно иначе теперь распорядиться препровождением времени. Выпишу все министерские журналы, чтоб следить за развитием законодательства во всех частях, ближе ознакомиться с статистикой и средствами финансовыми и матерьяльными России; изучаю снова "Свод" и буду жадно и пристально читать журналы и все то, что прежде пропускал без внимания, т. е. то, что касается хозяйственной и промышленной стороны. С службою секретарскою я управлюсь, так что она не отнимет у меня много времени, выезжать также мне не хотелось бы. Если выезжать, так опять год у меня пропадет даром. Разумеется, он во всяком случае принесет мне пользу, но я спешу обогатиться знанием практическим России, еще ближе ознакомиться, свыкнуться с управлением, чтоб приготовить себя на будущее время, если буду занимать государственное место или хоть губернатором со временем. Если жизнь в губернии и представляет мне какую-нибудь выгоду, так именно то, что у меня там будет более свободного времени.
   Однако же, написав в один присест два листа, которые стоят добрых четырех, я устал, признаюсь вам, и намерен кончить. Прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, будьте здоровы и не увеличивайте своих хлопот беспокойствами на мой счет. Крепко цалую ваши ручки, обнимаю всех моих милых сестер и братьев. Не забудьте написать мне вашего адреса, когда переедете в Москву и того, как надо подъехать к дому, чтоб шум колес не испугал Олиньку и вид тарантаса не встревожил ее. Прощайте еще раз, крепко обнимаю вас всех. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Поздравляю ее с прошедшим днем рожденья, который, кажется, был 26 августа.-- Хоть мне и совестно, но хочется попросить вас при найме дома иметь в виду какую-нибудь отдельную, самостоятельную конурку для меня...

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

48

1844 г<ода>. Астрахань. 10 сентября. Воскресенье.

   Вот и сентябрь, праздничный месяц, поздравляю вас с 14-м, милая маменька немилый отесинька, поздравляю и всех и в особенности милую мою 17-ти летнюю сестрицу. Письмо это получится если не 17-го числа, так, по крайней мере, на другой день: возобновляю свои поздравления 1 и цалую заочно всех именинниц. На этой неделе я получил от вас опять два письма. Из последнего вижу я, что отесинька отправился с Гришей и Костей в деревню, чтоб поудить вместе перед прощаньем. Неужели Гриша не проведет вместе с вами сентября. Жалко мне, что он едет и что я не застану его в Москве. Один брат со двора, другой на двор, впрочем, промежуток времени будет велик, по крайней мере, месяца полтора, если не больше, потому что по последним расчетам нельзя будет нам выехать прежде ноября. Теперь сидим в губернском правлении, которое следовало бы обревизовать месяца в три, не скорее, но оно находится в таком запущении, что и ревизовать трудно и достаточно будет ограничиться указанием главнейших беспорядков, не входя во все мелкие подробности. Если я окончу в будущую субботу 4-ое отделение, чего бы мне очень хотелось, так мне, вероятно, поручат еще 1-ое, которое не должно меня задержать долго, так что к 25 сентября я надеюсь совсем окончить. Тогда, простясь с присутственными местами, я крепко засяду дома, стану писать отчеты.-- Теперь время мое проходит следующим образом: ухожу я в 9-м часу утра, возвращаюсь в 4-м; в 4 часа обедаю, после обеда, отдохнув несколько, сажусь писать отчет по штабу, который довольно велик. В 8 часов пью чай и потом продолжаю работу до 12-го часа: тогда я ложусь в постель и сплю без просыпа до 7 часов утра. Несмотря на количество занятий, жизнь моя проходит так регулярно, что я не чувствую никакого утомления и совершенно бодр и свеж. Никуда не езжу я, и только приход почты составляет две приятные эпохи в неделе. Поэтому время проходит для меня довольно скоро, и надеюсь, что и предстоящие мне полтора месяца пройдут так же. После ревизии губернского правления я буду занят отчетами, потом, кончив свои частные отчеты, я, вероятно, стану помогать Строеву в сведении концов, но остальным нашим молодым людям решительно нечего будет делать, и Оболенский, может быть, и не захочет дожидаться конца, а уедет один, раньше.-- Но, во всяком случае, желанный брег скоро. Дурно только возвращаться позднею, холодною, грязною осенью, по скверным дорогам, в темные ночи, но путь возвратный всегда хорош.-- Нынче после обеда спуск корабля купца Мир-Багирова. Разумеется, мы приглашены, и очень любопытно будет посмотреть это, но я еще не знаю, пойду ли, потому что Мир-Багиров ужаснейший мошенник и имеет много дел в разных присутственных местах. Конечно, это не может иметь никакого на дела влияния, и мы уж это ему доказали, ревизия же почти окончена, там будут все губернские власти и почти все наши, и странно было бы не идти. Поэтому, может быть, я и отправлюсь и потом пришлю вам описание персидского угощения.
   На днях мы очень смеялись за обедом, читая вслух стихи, присланные князю из Красного Яра. Я запомнил последний куплет:
   
   И приезд твой в эти край
   Будут ввек потомки знать,
   О тебе воспоминая,
   Так и будут величать:
   "Преразумнейший боярин,
   Павел Павлович Гагарин!"
   
   Каково! Автор, столоначальник земского суда, боясь, чтоб стихи его не пропали на почте, на конверте, под адресом, подписал: "Со вложением акта". Можете себе вообразить, каково было изумление князя, нашедшего вместо акта стихи и письмо, в котором автор просит, как милости, у князя -- позволить напечатать стихи эти в губернских ведомостях, но с сохранением им расставленных ударений! --
   Погода прекрасная, несколько свежая, ясная и тихая. Письмо это пишу я на балконе и часто развлекаюсь прекрасным видом. Беспрестанно слышу выстрелы охотников: дичи, особенно бекасов, здесь изобилие. Тюмень приглашает опять к нему посмотреть охоту на волков: безо всякого оружия, с одною нагайкою, калмыки верхом нападают на волка и часто сшибают его с одного удара. Кстати о Тюмене. На днях был у нас молодой Церенджаб, я расспрашивал его про Казань, где он воспитывался, и сообщил ему про свадьбу Марии Глумилиной. Он ее знает очень хорошо, хвалит, знает также и Россоловского. Церенджаб ждет только смерти дяди, чтоб принять христианскую веру и отправиться служить в Петербург.
   Вероятно, в день именин Ваших, милый отесинька, Вы уже будете кушать мой виноград. Жаль, что самые лучшие сорта не могут быть доставлены в Москву по необыкновенной нежности своей, напр<имер>, кишмиш, который отличается необыкновенною сладостью и неимением косточек. Есть также виноград душистый, круглый и длинный. Сафьянный виноград считается самым последним. Каждый день за обедом на столе стоит у нас огромное блюдо, где виноград, сортов 15, лежит красивыми кистями.-- Требование Ваше, милая маменька, насчет арбузных и дынных семян, будет непременно исполнено, но что касается икры, то не слишком ли уже много два пуда. Это значит, что вы предполагаете подарить или Гульковскому или Елизавете Александровне. Да, я еще не отвечал Елизавете Александровне, да и отвечать почти нечего. Купец ее, бестолковый Кудряшев, ужасно надоел мне своими просьбами и визитами. Я делаю, что могу, дело его так запутано, что и поправить трудно. Никак не могут понять, что нельзя присутственные места заставлять решать так или иначе и что сам сенатор не вправе изменить решение, когда уже оно состоялось и вошло в законную силу. Этот Кудряшев подает в одно время просьбы и в сенат, и в палату, и в сиротский суд и умножает только переписку. Подожду еще неделю, что будет, и тогда отвечу ей, а она, верно, уж на меня сердится.
   Никак не пройдет воскресенье без того, чтоб кто-нибудь не помешал. Вот и теперь также: были Сергеев, провиантский чиновник, приехавший с Бутурлиным, и дежурный штаб-офицер полковник Уваров. Приходили бы уж вместе, а то один за другим и каждый курит. Несносно. Вообразите, что за этими проделками, за завтраком, я не успел написать письма, как бы хотел, и теперь уже два часа, а князь приказал нынче обедать часом раньше: он сам идет к Багирову смотреть спуск корабля.-- В газетах вы прочтете высочайшее повеление об увольнении управляющего соляными озерами Мартоса (сына знаменитого скульптора) 2, который также по особому высочайшему повелению предается суду. Злоупотребления его открыты были ревизией, но князь, представляя об них, ходатайствовал об увольнении его, без суда. Но государь собственноручно написал на записке: "Предать суду непременно". Жалко его, огромное семейство, малое состояние, но что делать, надо, чтоб правосудие совершалось над всяким. Теперь наряжено следствие, я думаю, оно нас не задержит.
   Но пора кончить. Прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, поздравляю вас еще раз с праздниками, будьте здоровы, крепко обнимаю вас и цалую ваши ручки. Всех милых именинниц Веру, Наденьку, Любу, двух Соничек обнимаю и поздравляю. Я сам намерен здесь праздновать свое совершеннолетие, т. е. созову к себе наверх двух, трех товарищей и поужинаем. Обнимаю и поздравляю остальных братьев и сестер. Давно не получал я никаких приказаний от милой моей Олиньки. Мне было бы очень приятно исполнить всякое ее поручение, жду с нетерпением отзыва о винограде. Цалую ее. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. И я заочно, как бы из Москвы, прощаюсь с Гришей, ибо я отсутствую временно, а он уезжает совсем. Я хотел к нему писать, но не знаю, застанет ли его мое письмо в Москве?

Ваш Ив. Аксаков.

   

49

Астрахань. 1844 г<ода> сентября 17. Воскресенье.

   Нынче день именин, 17 сентября, поздравляю вас, милый мой отесинька и милая маменька, поздравляю и цалую всех именинниц. Письмо это придет к 25-му, поэтому я вновь поздравляю вас и с 20-м и с 25-м числами 1 и крепко обнимаю Вас, милый отесинька. Как скоро проходит сентябрь! Только 6 недель осталось до ноября, который мы полагали самым отдаленным сроком, да и теперь, во всяком случае, более 2-х месяцев мы не проживем здесь. Итак, вы наняли дом княгини Шаховской, но не пишете, за сколько?2 Прошлого года он также был у нас в виду, но не знаю, почему-то найден неудобным, а место очень хорошее и близкое отовсюду. Когда же вы намерены переехать? Вы пишете также, милый отесинька, про третью часть диссертации, про блестящие и логические ее выводы. Вывод этот мне известен, хотя диссертации знакомо мне только начало 3, где говорится, если я не забыл, что поэзия есть хранилище свободного слова, и там оно перестает быть средством. Впрочем, надо признаться, что все эти вещи нельзя принимать обыкновенным образом. Надо непременно заводить голову, настроить ее так, чтоб можно было дышать в этом редком, трудном воздухе мыслительной атмосферы. Для этого надобно время и особое расположение. Вот почему я и до сих пор не отвечаю Константину на его письмо. Голове моей некогда уединяться в отвлеченность, и я жду досуга, когда мне можно будет спокойно пребывать в состоянии мышления и внутреннего созерцания. Но ведь третья часть давно была кончена, стало, это уж обделанная, сглаженная?
   Прошедшую неделю был я очень деятелен, надо признаться, и вчера, возвращаясь из губернского правления, пел самому себе: "Гром победы, раздавайся, Веселися, храбрый Росс" 4. Я кончил 4-ое отделение, между тем как другие все копаются, кончил хорошо и доволен результатом. Но зато как же мы работали. У меня было двое помощников, Немченко и Блок, я разделял между ними дела, сам брал себе часть и часов 6 с лишком сряду заставлял их работать без передышки, разумеется, мне труднее йсех, ибо я в то же время тружусь и сам отдельно, и с ними обоими. Ни одного замечания не могут они писать без моего ведома, сообщая мне о том беспрестанно, и я отвлекаюсь от одного к другому, в то же время читал и писал сам. Но зато утомительны эти часы кипящего дела.-- Итак, ровно в две недели кончил я труднейшее отделение, собрал до 30 листов замечаний и после обеда занимался еще отчетом по штабу, который намерен подать завтра или послезавтра. Как я предвидел, так и будет. Мне поручают 1-е отделение, управляемое вице-губернатором. Так как первое отделение по существу своему самое пустое, то мне очень хотелось бы кончить его в неделю. Может быть, с будущею почтою я уведомлю вас, что хождение мое по присутственным местам прекратилось. Это будет мне самым лучшим, приятнейшим подарком к 26 числу5; оставаться целый день дома -- большое наслаждение, и в две, три недели я совершенно квит! Законно буду я пользоваться отдыхом. -- На днях получено отношение Перовского, которым он разрешает комиссии народного продовольствия закупить да 14 т<ысяч> четвертей хлеба для продажи его ниже существующих дорогих цен. Эта мера будет средством к понижению цен, которые торговцы возвышают здесь не потому, чтоб хлеб обходился им самим дорого, но потому, что зимою всякий привоз прекращается, и они берут барыши вдвое и втрое. Теперь же, когда у комиссии будет большой запас хлеба (предположено до 40 т<ысяч> четв<ертей>), который она может выпустить во всякое время, продавая не более 2 1/2 четв<ертей> каждому и не выше 10 р<ублей> 50 к<опеек> асс<игнациями>, то и торговцы принуждены будут ограничиться честными барышами, а не делать между собой стачку. Разумеется, установив этим контрбалансом цены, комиссия прекращает продажу, предоставляя торговлю частным лицам, но все-таки в год тысяч до 10 она, вероятно, успеет продать и выручить значительный капитал. Теперь хлеб в Саратовской губернии можно купить по 5 р<ублей> асс<игнациями> четверть: продавать его в 7, в 8 рублей и не выше 10 р<ублей> будет уже большим благодеянием для бедного класса, который до сих пор принужден был покупать зимою от 12 до 18 и выше. Мне льстит то, что без ревизии моей, вероятно, ничего бы не было или, по крайней мере, не скоро бы приняли меры, ибо никто из здешних властей не вмешивался никогда в дела продовольствия, и все найденное мною было открытием для них самих. Здесь вижу я непосредственный полезный результат своего труда.-- Не знаю, что скажет Клейнмихель про строительную комиссию, ну да это часть совершенно специальная.-- Вы пишете, милый отесинька, что Вам странно было бы неудовольствие мое, когда бы я не нашел беспорядков. Я, конечно, рад был бы душою, если б все нашел в должном, законном виде, но ведь вместе с этим существует невольное убеждение, что обманываешься, что под этою правильною, прекрасною наружностью таится зло и несправедливость. Вы не знаете еще, что такое это чиновническое понятие "письменная очистка", глубокий технический термин! О, письменная очистка! об ней можно написать целую книгу. В России редкий кто приносит к служебному труду душевное участие и истинное желание пользы, редкий думает о том, чтоб трудным путем служебного дела достигнуть настоящей, благой цели. Механизм администрации заставляет забывать о цели, и все служащее в России стремится к одной лишь письменной очистке. Для не служившего слово это не может быть понятно во всем его объеме.
   В прошедшее воскресенье, после обеда, были мы на спуске корабля: здесь спускают суда нехитрым образом. Корабль строится на отлогой покатости берега и удерживается от стремления вниз тремя или более подпорками. Под те места, которыми корабль должен прикоснуться земли, спускаясь в море, кладут доски, густо намазанные рыбьим жиром. Вид был чудесный. Впереди Волга и корабль, еще не дышавший свободою, множество других судов, опытных, бывалых, которые стояли у берегов и, казалось, готовились принять младенца от матери (N. В. богатое сравнение!). Берег усеян был народом, и пестрота азиатских одежд чрезвычайно красила этот вид. Для гостей избранных была раскинута большая палатка. Срубали одну подпорку за другой, тяжесть давления напирала все более и более, оставалась одна, все стояли с трепетным ожиданием. Наконец срубили последнюю, быстро и величественно спустился он по берегу и гордо и красиво вступил в воду, так и разрезав ее. В то же время раздались музыка, пальба из пушек и крики привета. Я очень, очень был доволен этим зрелищем. Но у моряков делают это, говорят, еще искуснее и торжественнее.
   Однако я спешу кончить свое письмо потому, что иначе отчет по штабу не будет готов к назначенному времени. Еще остается переписать несколько листов, перечесть его, переправить. Прощайте, милая моя маменька и милый мой отесинька, крепко обнимаю вас и цалую ваши ручки, дай бог, чтоб вы были здоровы и бодры так, как я. Милую Олиньку обнимаю и цалую. Довольна ли она домом Шаховского и моими письмами? Всех сестер и братьев обнимаю, поздравляю с прошедшим, настоящим и будущим. Что Вера? Давно не имею от нее писем... А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Скажите Елизавете Александровне, что я нисколько не отказываюсь от покровительства Кудряшеву и все ходатайствую. Прощайте, дай бог, чтоб будущее письмо мое возвестило вам конец главнейших трудов моих.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   Поздравляю Сашу с дочерью. Я дядя6.
   

50

Астрахань. 1844 г<ода> 24 сент<ября>. Воскресенье.

   Сейчас получил ваши письма, милый отесинька и милая маменька, от 16 сент<ября>. Сколько у вас хлопот было!1 теперь, вероятно, все поуспокоилось. Это письмо пойдет уже по новому адресу. Вы пишете, что. 16-го переезжают деревенские жители, когда же переедут башиловские?2 Да, пора переезжать: даже здесь в Астрахани такая стужа, что трудно себе представить, и астраханцы сердятся на нас, что мы вместо чудесной, роскошной осени привезли им холодную и сырую. Разница только в том, что у вас, вероятно, опали все листья, а здесь ни одного, и все еще зелено. Впрочем, я рад, что такая погода, легче оставаться дома. Увы! я писал вам, что надеюсь 23, т. е. в субботу распроститься с присутственными местами. Не тут-то было. В прошедшее воскресенье, занявшись пристально, часу в 11-м вечера представил я князю отчет по штабу. Разумеется, он был очень рад, но всего приятнее для меня были его слова, как сожалеет он, что соляное правление ревизуется не мной, а Павленкой, что и для меня было бы полезно узнать еще лишнюю отрасль управления, но, главное, сожалеет потому, что этот источник богатства в России, соляная часть, находится в таком еще младенческом состоянии, так мало для нее сделано, так много остается сделать, что можно было бы блистательно воспользоваться этим случаем, если не теперь, так в остальное время служебной жизни. "Что Павленко,-- говорит князь,-- труды его бесплодны, ездил он на озера, все имел под рукою, а с ним ни поговорить, ни извлечь из него какого-нибудь взгляда, мысли нельзя, и я очень жалею, что сделал такую ошибку, не тебе, а ему поручил ревизию соляного правления". Вы, может быть, удивитесь, что князь говорил это мне, но, во-первых, это с ним случается редко, во-вторых, образование и воспитание кладут такую разницу между мною и этими господами, что мы на одной параллели стоять не можем, и это само собой разумеется.-- Но мне это очень приятно, ибо доказывает, что не пошлых трудов привыкли от меня ожидать. Действительно, сто соляных озер Астраханской губернии, из которых одно, Баскунчакское, заключает в себе соли больше, чем во всей Европе, заслуживают внимания. Правда и то, что часть эта находится в заведывании ревнивого министерства, не любящего чужих распоряжений.-- С понедельника приступил я к 1-му отделению, начальник которого, вице-губернатор, управляет теперь губернией, и с того же времени занялся новым отчетом по уголовной палате. Вчера, в субботу, объявил я князю, что кончил первое отделение и представил ему отчет по палате. Много, стало, было работы на той неделе, можете себе представить, хотя 1-ое отделение самое пустое. Я готовился ликовать, думал, что конец, но князь поручает мне 3-е отделение, которое начал было ревизовать Павленко, но по случаю следствия над Мартосом занят очень другими делами, а вялый и тяжелый Розанов еще не кончил своего второго отделения. Это поручение меня, как громом, поразило. Выходит, что я в дураках, и если бы не работал так усильно, то, протянув ревизию своих отделений на несколько времени, избавился бы, может быть, от новой работы, которая, по крайней мере, возьмет ден десять. Таким образом, выйдет, что я один, за исключением второго отделения, обревизую все правление. Отчетов до сих пор представлено мною восемь; остается еще три: по рыбной экспедиции, канцелярии губернатора и губернскому правлению. С завтрашнего числа приступаю к 3-му отделению и к отчету по рыбной экспедиции. Опять в виду месяц безостановочной работы. Пора этому кончиться.
   На днях получил я с оказией письмо от Оболенского 3. Он правит должность прокурора и теперь у министра на счету первейших юристов. Ему поручено, между прочим, просмотреть одно новое законодательное положение, так распорядились Шипов с Шереметевым4. Я очень рад успехам Оболенского, люблю его ото всей души, но не сознаю его юристом, надо признаться. В Казани ему очень весело, жизнью своею он вполне доволен, но в декабре хочет приехать в Москву, поэтому приглашает меня на возвратном пути завернуть в Казань, чтоб вместе с ним ехать! Я ему не отвечал и все ответы свои отлагаю до конца моего урока. Тогда я буду посвободнее, напишу и Оболенскому, и Львову, и Сомову, который отчаянно просил у меня письма из Петербурга. Кстати о Петербурге. Неужели Самарин не пишет к Константину про впечатления Петербурга? 5 Странно! -- Завтра день Ваших именин, милый отесинька, поздравляю Вас и всех еще раз, а послезавтра я именинник, также честь имею поздравить. Хотелось бы мне позвать вице-губернатора празднов<ать> совершеннолетие ревизующего его чиновника! Нет, я шучу, разумеется, но хочу состряпать маленький ужин для своих правоведов. Тарантас наш будет на днях готов, просто чудо, широкий, легкий, с разными удобствами. Он делается под наблюдением одного шереметьевского крестьянина, славного, на все гораздого мужика, который за это получает место сзади нашего тарантаса. Он краснобай, знает всевозможные песни и сказки и за живость свою прозван Бешеным. Я очень рад буду ехать с ним, потому что он и кузнец, и каретник вместе, и можно будет у него поучиться руссицизмам. Удивительно, как простой народ умеет гнуть русский язык и выражает на нем ловко и верно самые тонкие оттенки мысли.-- Итак, Гриша скоро едет: Олинька, проводя одного брата, увидит скоро другого. Если это будет сопровождаться нервическими припадками, так это ей нездорово. Я часто придумываю средства, как приехать таким образом, чтоб не произвесть особенного впечатления? Пусть она меня сама научит.-- Из газет вижу я, что магистр Линовский воротился и начинает читать лекции сельского хозяйства 6. Если судить по некоторым его письмам, когда-то напечатанным в "Московских ведомостях", это должно быть очень важно и интересно. Только ему после путешествия по чужим краям следовало бы совершить путешествие по России, чтоб ближе познакомиться со всеми источниками нашего сельского хозяйства, узнать, какие богатства должно и можно вызвать из недр России. Вот, например, предмет этот, столько важный для государственного благосостояния, вероятно, к сожалению, занимает мало Константина по своей положительности. Это-то мне и прискорбно. Что, если б он хотел направить свою деятельность к существенной пользе, к цели уловимой! Мне очень хотелось бы употребить будущий год на изучение России в отношении к ее материальным силам. Покуда эти господа будут думать и спорить, я хоть что-нибудь сделаю, а потом вместе с другими приму от них готовый плод умозаключений, пользу от которого они, по недостатку других положительных сведений, извлечь едва ли будут в состоянии. Расчет, по-видимому, эгоистический, но, в сущности, разумный и благой. Я не беру на себя ничего, не имею столько самонадеянности, но, по крайней мере, указываю путь. Поэтому-то мне и хотелось бы призвать к положительной деятельности... Я вполне уважаю их, люблю их, но пойду своим путем и не желал бы отвлекаться будущей зимой от исполнения моего намерения и занятий посещениями этих вечеров. Но я прекращаю этот разговор, который заочно может быть понят и принят неприятно для меня.
   Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, обнимаю вас и цалую ваши ручки. Будьте здоровы. За дело, с богом, и месяца через полтора или два я увижусь с вами. Обнимаю всех моих милых сестер и братьев. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Время так скоро проходит, что, право, я не успеваю ни подумать, ни обсудить ничего на неделе и сажусь за письмо, как будто вчера только что отправил прежнее. Прощайте.
   

51

Астрахань. 1844 г<ода> 1 окт<ября>. Воскресенье.

   Нарочно сажусь раньше за письмо к вам, милый мой отесинька и милая маменька, чтоб скорее его кончить. Хочется воспользоваться этим днем, чтоб на досуге и при белом свете поработать над отчетом по рыбной экспедиции. До обеда я бываю всегда занят в губернском правлении, следовательно, могу писать отчет только при свечах, вечером, это очень затруднительно, когда надо читать и соображать в то же время разные производства, дела, отдельные записки, лоскутки, писанные всеми возможными почерками. На прошедшей неделе, т. е. вчера кончил я 1 стол 4-го отделения и отчет по экспедиции в отношении к рыбному промыслу, листов 12. Нынче хочу все это поверить, сообразить и перечесть, чтоб иметь возможность отдать переписывать. А с понедельника примусь за 2-ой стол 4-го отделения и за последнюю часть отчета -- по тюленьему промыслу, так, чтоб в будущую субботу мог бы я совсем окончить губернское правление и подать князю отчет по рыбной экспедиции. Этот отчет самый трудный и многосложный. Теперь я весь полон своей работой, которая всегда давит меня, пока я ее не окончил, но в будущее воскресенье, вероятно, я напишу к вам ликующее письмо. В губернском правлении я нашел гораздо больше работы, чем ожидал. Я не захотел удовольствоваться ревизиею и замечаниями Павленки и переревизовал все вновь, чему очень рад, ибо нашел вдесятеро больше, чем он.
   4-го октября день рожденья Марихен. Неужели ей будет 13 лет? Кажется, нет, она слишком мала ростом 1. Поздравляю вас, ее и всех братьев и сестер, желаю, чтоб она выросла, чего и ей очень хочется. 26 сентября прошло, как и все дни, за работой. Вы знаете, что для меня этот день всегда самый скучный и неприятный, не знаю, почему. Вот мне и совершеннолетие стукнуло 2.-- Почта еще не приходила, и я еще не имею писем от вас уже с московского новоселья, с нетерпением ожидаю их, досадно, если она придет тогда, когда письмо это будет уже написано. Прежде почта приходила ровно в 7 суток, т. е. письмо, отравленное из Москвы в субботу, приходило сюда в субботу же вечером, но теперь дороги портятся, и почта опаздывает. Какая у нас холодная, сырая, ветреная и грязная осень, трудно себе представить, ничем не лучше петербургской. А во время оно в эту пору в Астрахани росли цветы, и воздух был самый благорастворенный до ноября, когда начинались дожди. Теперь все изменилось. Мы вставили окна и начали топить.
   Вот уже и 1-ое октября. 4-го будет ровно девять месяцев, что мы выехали из Москвы. Десять проживем непременно и, вероятно, захватим половину одиннадцатого. В октябре многое имеет быть сделано. Теперь все присутственные места почти кончены, остается писание отчета и предложений. На нынешней неделе едет к военному министру отчет мой по штабу, разумеется, несколько в сокращенном виде. С нетерпением ожидаю будущей субботы, т. е. конца ревизии губернского правления. По крайней мере, тогда я буду оставаться дома и дома днем работать за отчетами. Все легче. Так и быть, в будущее воскресенье, на радости, сделаю визит доброму атаману! 3 Но я знаю также, что как скоро я кончу свои работы, князь завалит меня другими, он уже проговаривался. Это всегдашняя участь тех, кто работает много и скоро, так что остаешься в дураках перед другими, которые работают медленно, спокойно, не стесняясь нисколько, а потому и не обременяются новыми поручениями.--Не придется ли мне раскаиваться, что я заказал тарантас. Если мы должны будем возвращаться опять зимним путем, то он едва ли будет нужен, и в нем можно будет доехать только до Царицына.--
   Что сказать вам еще интересного. Решительно нечего. Я не существую настоящим образом, и время летит в работе без отдыха, а содержание моего отчета нисколько не занимательно для вас, да и для меня мало, ибо, вследствие ревизии, члены экспедиции все уже сменены, была назначена комиссия для поверки тюленя, производится следствие над секретарем, министру писано, сочинены проекты новых временных правил до совершенного преобразования устава экспедиции, словом -- отчет мой по ревизии несколько опоздал и принесет мало результатов, ибо все они были вследствие самой моей ревизии, о которой я докладывал ежедневно князю. Но теперь все это собирать воедино и приводить в систему трудно.
   Вы, вероятно, не удивитесь, что я нынче пишу так разгонисто и широко. Я пишу только для того, чтоб вы не оставались без письма от меня, сам же не считаю это нисколько за письмо и постараюсь вознаградить себя и вас в будущую субботу. Прощайте, милый мой отесинька и милая моя маменька, цалую ваши ручки и желаю вам быть столь же здоровыми и бодрыми, как я, за что, признаюсь, ежедневно благодарю бога. Обнимаю в особенности милую мою Олиньку и новорожденную Марихен, обнимаю всех сестер и братьев. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Прощайте! Почта еще не приходила.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

52

1844 г<ода> окт<ября> 7. Суббота.

   "Тпрру, тпрру, тпрру, тпра, тпра..." -- вообразите, что это труба... "Гром победы, раздавайся, веселися, храбрый Росс!" 1 Я кончил губернское правление! Да, милый отесинька и милая маменька, наконец я распростился со всеми присутственными местами. Вчера кончил губернское правление и подал отчет по рыбной экспедиции. Стало, теперь мне остались только два отчета: по гражданской канцелярии и по губернскому правлению. Последний почти за все губернское правление, исключая только 2-го, и будет очень велик: одних замечаний теперь листов 60; разумеется, многое вычеркнется, сократится, но многое и прибавится. К 21 октябрю надеюсь все окончить. Теперь я все свободнее, ибо буду сидеть дома, а отчеты меня не затруднят. Теперь довольно деятельно идет окончательная работа. 4 человека писцов ежедневно заняты перепискою отдельных частей уже общего отчета, и время отъезда яснее видится. Письмо это, по причине дурных дорог, вы, вероятно, получите не ближе 17 или 18-го октября. Поэтому предупреждаю вас, чтоб позже 28-го вы не писали, рассчитывая так, чтоб письмо это пришло не позже 7-го или 8-го ноября. Впрочем, если встретится какое-нибудь замедление, я напишу. Мне нельзя будет ехать прежде окончания общего отчета, ибо он заключится губернским правлением, и я буду нужен для разных справок и объяснений, но мы, вероятно, во всяком случае, поедем раньше князя, ибо всем вдруг нельзя же ехать. Многие из наших чиновников собираются ехать в конце этого месяца, по окончании своих отчетов. Во всяком случае, около двадцатых чисел ноября я надеюсь быть в Москве. Князь поедет в Петербург и не распустит нас по должностям до января месяца, ибо нам нельзя будет явиться на службу без бумаги или отношения князя. Так я надеюсь месяц пожить совершенно на свободе. Жаль, что я не найду между вами Гриши и не могу исполнить его желания поехать через Владимир. Я еду не один, да и чтоб попасть на Владимир, надо переменить тракт и отсюда направить путь через Саратов, что не так удобно и по моей подорожной. Впрочем, еще подумаю.
   Нынешняя неделя была богата письмами. Почта пришла тогда в понедельник и привезла мне письма, а потом другая в четверг и привезла еще более писем, даже от Константина, что мне было очень приятно, ибо доказывало, что он на меня не сердится за долгое молчание. В тот же день получил я письмо от одного из своих училищных товарищей из Омска2 и "Москвитянина", в который и глядеть не хочется. Кстати, недавно попалось мне в одном из номеров (именно в 6-м) (не знаю, писал ли я к вам о том) небольшое стихотворение, которое нравится мне больше всех стихов, когда-либо помещенных в "Москвитянине". Это "Водяной" 3. Кажется, будто я. будто каждый бывал в таком положении и каждому случалось испытавать это видение. Теперь стану отвечать вам на ваши письма. У нас такая скверная осень, что если московская не лучше ее, то Олинька, верно, покинула дачу. Сделайте одолжение, милый отесинька, не отдавайте своего кабинета под мое помещение, это было бы забавно и неприлично, да и где же будем мы сходиться после обеда и курить? Жаль, что у вас не будет уже голицынской мебели. Мне хотелось бы только иметь уголок, где бы я мог заниматься службой и чтением. Последнее, вероятно, по мнению всех, кроме Вас, сочтется более уважительною причиной, ибо, кажется, до сих пор не могут привыкнуть верить важности исполнения служебных обязанностей. Олинькино письмо было мне так неожиданно-приятно, что я долго всматривался в буквы, ею начертанные, чтобы судить о твердости или слабости ее руки. Нашел, что буквы гораздо выше и и больше обыкновенного, что доказывает еще некоторую слабость, ибо мелким почерком писать труднее. Надеюсь, что виноград мой укрепит ее так, что с нею не будет нервического припадка при моем приезде. Я удивился, как образовался Наденькин почерк в один год, стал ровен и мелок. Соничка, видно, также сделала большие успехи. Марихен благодарю за немецкие строки... Кстати, кажется, я поздравил ее с 4-м октября и вас всех? Если нет, так поправляю свою ошибку, поздравляю и обнимаю ее, но я очень хорошо помнил это и не мог решить вопроса: сколько ей лет? Теперь Гриша должен быть уже во Владимире. Постараюсь заменить его вам в отношению к хозяйству, вопреки отрицательному восклицанию, которое непременно должно раздаться при чтении этих строк. Одно другому не помешает, но, вероятно, я не буду в состоянии вполне его заменить.
   На днях получил я своего бурхана, очень искусно сделанного. Он скатывается на палку и потому дорогой не может измяться. А Бюлер достал себе не только образ, но даже литого медного идола. Он ездил вместе с комиссией на соляные озера, верст за 200, так, не имея никакого особенного поручения. Надо признаться, что занятий по службе у него очень мало, почти нет вовсе, и он занимается собиранием сведений и составлением статистики собственно для себя. По дороге заезжал он в настоящие улусы, видел кочевку, был везде в кибитках, и в Яндыко цахуровском без жалости достал себе идола. Закон калмыков запрещает им отдавать освященную вещь человеку чуждому. Медных и позолоченных идолов привозят они с величайшим трудом (так говорят они, по крайней мере) из Тибета. Бюлер убедил бакши, главного из духовных в том улусе, уступить ему одного из идолов. Тот, человек политичный, не смел отказать, а русский улусный попечитель просто приказал отдать бурхана. С великою печалью принесли гелюнги ему бурхана, с подобострастием держа его над головою... Впоследствии оказалось, однако, что они вынули из него то, что, по понятиям их, делает его священным и драгоценным. В каждом медном идоле есть пустота внутри сердца, куда влагаются драгоценные камни, золото и т. п. Впрочем, таких идолов у него много. Изображение идола на бумаге вы увидите у меня. Был он также на калмыцком обеде, за которым сытнее и лучше всех ели жирные гелюнги,-- духовные лица. После обеда, с позволения сказать, начинают все... рыгать. Кто постарше и попочетнее, тот рыгает громче, а гелюнги громче всех. Это не выдумка. Русские чиновники так свыкаются с этими калмыками, что выучиваются их языку и не брезгают их пищей. Есть один отставной чиновник, который окрестил калмычку, женился на ней, надел тулуп и живет теперь в кибитке, между калмыками, занимаясь скотоводством! Этого я не могу понять.
   По рассказам, соляные озера необыкновенно интересны. Вообразите себе в степи огромное пространство круглой формы, версты полторы или две в окружности, покрытое гладкою, как лед, белою поверхностью. На берегу сложены бугры, пудов в 200 т<ысяч> соли. И все это охраняется одним часовым, старым инвалидом. Вот богатство, которое ничего не стоит казне. В одной Астрахани ежегодно выламывается до 3 миллионов <пудов> соли, а если выламывать соль из Баскунчакского озера и из горы Чипчачи, то это количество увеличилось бы вчетверо, если не больше. На другой год -- опять садка соли и опять та же добыча. Весною вода ломает этот соляной лед и потом застывает, а добывать соль надо во время садки. Процесс этот мне, не видавшему соляных озер, несколько темен. Летом калмыки в кожаных бахилах, при сильнейших жарах, работают так, как не стал бы работать русский ни за какие деньги, поэтому-то все соляные рабочие -- калмыки, из которых каждый за лето получает рублей сто. При озерах есть смотрители, русские чиновники, которые живут с семейством там лет по 10 и более. Кругом степь, ни души живой, человеческой, бесчувственное смуглое лицо калмыка, который ежедневно посещает озеро и рапортует, выставив голову в окно: "Озеро менду", т. е. "Озеро здорово"... Какая жизнь. Летом она оживляется несколько, смотритель занят, наблюдает за рабочими, но с августа месяца опять начинается то же однообразное существование в этой глухой, песчаной степи. Самовар и вино -- вот его занятия. Вообразите же себе жизнь его семейства, если оно есть, развитие и существование молоденькой девушки, которой взор встречает только или песчаную, или гладкую соленую поверхность и ни одного оживленного человеческого лица, кроме знакомого образа старика-отца или подобострастного калмыка? Почта редко закидывает сюда письма, приезд нового чиновника -- эпоха. Впрочем, при Гайдукском озере живет смотритель Хватков, который уже лет 30 в этой должности, не покидая почти озер, но окруженный книгами и журналами. Чтение и одиночество сделались для него привычкой. Когда-то служил он в военной службе, дрался против горцев и с тех пор -- живет мирно, чистый, опрятный, добрый, умный старик! Как бесконечно различны виды человеческого существования! И это жизнь?
   Прощайте, милый отесинька и милая маменька, буду писать вам еще на этой неделе. Теперь до самого отъезда моего вы будете получать от меня большие письма. Цалую ваши ручки, крепко обнимаю всех моих сестер и братьев. Константину буду отвечать непременно, хотя моя работа еще не совсем кончилась. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Прощайте, обнимаю вас,

ваш сын Ив. Аксаков.

   

53

1844 г<ода> окт<ября> 15. Астрахань. Воскресенье.

   Нет, видно, мне долго не будет отдыха, милый отесинька и милая маменька. Эту неделю я так пристально работал, что решительно не было ни минуты свободного времени. Вчера вечером подал я свой отчет по губернаторской канцелярии, десятое мое детище. Отчет этот вышел гораздо труднее и обширнее; хотя я и мог бы писать его дольше, потому что очередь до него дойдет не скоро, но вы знаете, что я до тех пор не бываю спокоен, пока не кончил свою задачу. Что всего более затрудняет, это хаос бумаг и замечаний, давно забытых, которые надо перечесть и привести в порядок. Но навык и некоторая уверенность, что выработается хорошо, как и в других случаях, много способствуют. Я знаю, что к концу недели все-таки подам отчет, как бы он труден ни был, так и случилось теперь. Эти два отчета по штабу и канцелярии служат характеристикою Тимирязева.-- Осталось мне 11-ое детище -- губернское правление, отчет по которому будет легче писать: все еще свежо в памяти, да и замечания писались не на лоскутках, а в тетрадях, в порядочном виде. При всем моем порядке я довольно беспорядочен.-- Курьер сказал вам вздор, что я был серьезно болен 1. Я был болен одни сутки от расстройства желудка. От слабости мне спалось ежеминутно. Но благодаря моей крепкой природе и саленской микстуре 2 ночью выспался я превосходно и на другой день поутру принялся за работу и кончил отчет по земскому суду. Тогда я сошел к князю, чтоб ему представить отчет; он предложил мне как лекарство рюмку прекрасного шато-лафита, я ее и выпил, но со мною сделалась вдруг такая дурнота, что я чуть не упал и принужден был сесть. Через несколько минут это прошло, и я обедал вместе со всеми, соблюдая самую плохую диету. Вот вам все происшествия моей болезни. Правда, в эти одни сутки я очень похудел и побледнел, но дня через четыре не осталось никаких следов. Я уже писал вам, что я совершенно, слава богу, здоров, нисколько не похудел и что не только у меня образовалось два подбородка, но даже проектируется фасад третьего.-- Пишете вы мне про нездоровье Гриши. Какое это скучное, несносное нездоровье. Я сам ему подвержен, но от влияния ли астраханского климата или от чего другого, у меня тот же результат лечения достигается естественным образом, сам собою, что меня очень облегчает, но чего, впрочем, теперь месяца четыре как не было. Надо непременно ходить, и для этого всегда можно найти время. Вставая в 7-м часу и начиная заниматься в 9, я успеваю выкурить на ходу сигару, что почти составляет 3/4 часа и напиться чаю. Возвращаясь из присутственного места за полчаса до обеда, опять хожу по комнате, и хоть это немного, но чувствую от этого большую пользу для пищеварения. Всякий раз, как я изменяю этим правилам, я не чувствую себя так легко. Главное -- не надо спать днем и не спать никак более 7 часов, а Гриша, я знаю, и днем подремать любит. Зато, благодарение богу, аппетит у меня отличный и сон чудесный. Я сплю не останавливаясь, насквозь, будто упал в пропасть, и просыпаюсь, когда достигаю дна. Впрочем, не надо иметь никаких привычек, даже привычек регулярной жизни. Они развивают сильно эгоистическое начало, я это чувствую: многого не захочет человек сделать, если это нарушает его привычки, здесь опять маскированная лень, если б привычки даже были неленивого свойства.-- Какая гнусная погода: сырость, холод, дожди. Несносно это потому, что почта опаздывает и вместо того, чтоб получить письмо нынче, когда у меня более свободного времени, получу его завтра, когда присяду за губернское правление. Общий отчет подвигается, но медленно и, вероятно (и то дай бог!), кончится не ближе 20 ноября. Но я дожидаться конца не буду по разным причинам: во 1-х) к 1-му ноября я совсем окончу свою работу, и мне делать будет нечего; во 2-х) Оболенский был, да и теперь еще очень болен лихорадкой и лучшим лекарством ему будет, чуть он поправится, бежать астраханского климата; но 3-ия и самая главная причина, это тарантас. Если мы выедем 8-го, то и то едва ли можно будет доехать на колесах. Бросить 300 рублей на тарантас, чтоб оставить его в Астрахани и покупать кибитку, безо всяких уважительных к тому причин, было бы безрассудно. Князь сам уговаривает нас не упускать колесного пути. Нынче уже Яснев, один из молодых наших чиновников, отправится в Москву, потом, вероятно, отправится Розанов, старейший из старших чиновников; там, вероятно, мы с Оболенским и недели полторы или две спустя князь с остальными. Впрочем, во всяком случае мы выедем не ближе 8-го или 9-го ноября. Через месяц с лишком -- я в Москве!-- Какая досада, что виноград получили вы в дурном виде. Мы все поручили это одному армянину; каждый же армянин хуже жида. Такая досада; я именно говорил, чтоб не класть сафьянного. Я думаю, что и в других бочонках то же. Выходит, что он обманул меня на целый пуд! Впрочем, за это мошенничество он не должен оставаться без взыскания, и я попрошу кого-нибудь вычесть ему за подряд.--
   Я еще не получал ни письма от вас, извещающего о переезде Олинькином с Башиловки. Будет ли она так же удобно помещена, как в голицынском? Как окошки ее -- на двор? Пожалуйста, напишите мне расположение комнат, чтоб я мог знать, как приехать.-- Бюлер получил "Отечественные записки", в них помещен роман Диккенса 3, который, вероятно, вы будете читать вслух, все вместе. Это очень кстати, и Олинька, вероятно, с удовольствием будет слушать, она, кажется, любит Диккенса. Неужели Костя не сбрил бороды и не скинул зипуна? 4 Право, это может навлечь ему множество неприятностей, насмешек, которые только раздражат его, и из чего все это, какая существенная от того польза? Я никогда не надену зипуна прежде времени, может быть, и от малодушия, но более из благоразумия; к чему я подвергнусь стольким хлопотам, басням и общему говору? Не через смешное достигают великие мысли исполнения, и зипун, подвергшийся! осмеянию, еще более упадет в общем мнении. Свет такая дрянь, что и действовать в нем вовсе не привлекательно, по крайней мере, сколько я могу судить по разным светским фигурантам, мне знакомым. Однако прощайте, милые мои отесинька и маменька, обнимаю вас крепко, крепкой цалую ваши ручки. Более трех писем после этого, я думаю, вы от меня не получите. Прощайте, цалую милую Олиньку и всех сестер и братьев. Надеюсь обнять Костю русским в европейском костюме и без бороды. Прощайте. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

54

22 октября 1844. Воскресенье. Астрахань.

   Весело и радостно пишу я теперь к вам, милый мой отесинька и милая маменька. Я покончил все свои труды, подал вчера последний и самый большой отчет и теперь чувствую только усталость, законное право на отдых. Я так работал эту неделю, что едва ли был бы в состоянии протрудиться так еще одну, ибо, признаюсь, очень утомился; мне непременно хотелось поскорее развязаться с своим отчетом и развязался, хотя отчет очень велик, листов в 40. Я работал по 14, 15 часов в день и более, почти не вставая с места, все в склоненном положении и окончил в ночь на пятницу весь отчет свой. В пятницу я засадил 4-х писцов за переписку, сам написал листов 14, и отчет был совершенно готов в ночь на субботу. Надо было прочесть и сверить его, поправить ошибки, и в субботу поутру я послал за Бюлером, который вызывался помочь мне, т. е. вместе считывать. Я был в таком веселом расположении духа, что написал ему следующую записку. После формулы латинского поклона от такового-то к барону Римской империи 1 и слов veni, vide et audi 2 (приди, посмотри и послушай) следуют стихи:
   
   Я полон умиления
   (О неба благодать!):
   Губернского правления
   Отчет спешу читать.
   Он operum corona *,
   Он подвигов венец,
   И римского барона,
   Пленителя сердец,
   Я вызываю ныне,
   Окончив долгий труд,
   Цитатом по-латыне,
   В нагорний мой приют,
   Чтоб вместе сверить дружно,
   Не промахнулся ль я?...
   P.S. Сигар твоих не нужно,
             Довольно у меня.
   * Венец трудов (лат.).
   
   Я пишу вам весь этот вздор потому, что малейшие подробности, знаю, вас интересуют. Окончив поверку часу в 3-м, я подал отчет и почувствовал, будто камень свалился у меня с плеч. Да, лучше усиленно потрудиться и сделаться свободным, нежели растягивать труд на долгое время. По крайней мере, я до тех пор не бываю покоен, пока я <не> выполнил лежащей на мне обязанности, и впрягаюсь в работу всеми силами. Вчера вечером я не писал к вам потому, что хотел отдохнуть, поболтать, полежать, не трудить глаз... Теперь у меня почти нет никакого занятия. На будущей неделе я стану по утрам рассматривать одно большое дело по поручению князя, а по вечерам займусь очищением недоимочных писем, которых накопилось много.-- Работа в нашей канцелярии подвигается довольно успешно, но боюсь, чтоб мешкотность других наших чиновников, Павленко и Розанова, не задержала князя. Эти господа до сих пор не представили всех своих отчетов, между тем как у них было не больше поручений, а у Павленки почти вдвое меньше, чем у меня. К тому же скверный астраханский климат имеет влияние на Розанова, и он все хворает. А какая гнусная погода! Не верю, будто в Астрахани в октябре даже обыкновенно "все цветет и благоухает". Вчера шел снег, нынче идет мелкий дождик. Холодно, сыро, грязно, мокро, склизко... Каковы должны быть дороги! Мы, т. е. Оболенский и я, располагаем выехать недели через две с половиной или через три, ноября 9-го. Не знаю, доедем ли мы в тарантасе, только, верно, проедем долго. Видно, судьба хочет обогатить меня опытностью и, показав приятные стороны зимнего пути, познакомить с осенним беспутьем. Почта жестоко опаздывает, а я с нетерпением жду ее. Она должна привезти мне известие об отъезде Гриши и о том, как Олинька это перенесла.-- В последних письмах ваших от 7 октября вы пишете про хаос и беспорядок, царствующий в доме 3. Вероятно, теперь все уже вошло в свои пределы, и колесо обычной жизни пошло в ход и обращается спокойно. Я не разобрал некоторых слов письма Веры. Она пишет: "здесь выходит...", но что это такое, не понял. Кажется: библиотека для военных 4. Каким образом и какое принимают в этом издании участие профессора и Константин, не постигаю. Это могут быть статьи о военных, о полководцах и т. п. превосходные, но для военных собственно не имеющие никакого значения, ибо, вероятно, г. г. профессора не большие стратегики и тактики, а, впрочем, не знаю, с какой точки зрения пишутся эти статьи.-- Я не верю тому, что сказал вам Яша про Оболенского 5; Яша, вероятно, видел и слышал глазами и ушами Глумилиных. Да с какой стати ездил он туда? Опять пить кумыс?--
   С любопытством вернусь я в Москву. Многое, вероятно, изменилось в мое отсутствие, некоторые взгляды и мысли пошли в отставку, а место их заняли новые интересы, так что я буду некоторое время отсталым. Некоторые строки письма Веры заставили меня подумать... Впрочем, я надеюсь не нарушить гармонии и мира.
   Хотел было писать к вам еще, да нечего и, право, не в расположении. Не пишется, да и только. Вы знаете, что я не ленив, но время от прошедшего воскресенья до нынешнего дня пролетело безо всякой новой идеи для меня, как сон. Поэтому я, с откровенностью высказав вам нерасположение свое писать, заканчиваю свое письмо. Собираюсь на этой неделе предпринять труд: писать к Константину. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, крепко обнимаю вас и цалую ваши ручки. Обнимаю милую Олиньку и всех сестер и братьев. Будьте здоровы. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш сын.

   

55

Астрахань. 29 октября 1844. Воскресенье.

   По милости скверных дорог письма ваши, милый отесинька и милая маменька, от 14 октября получены мною 24-го. Очень благодарю вас за копию с Гришина письма, которое дает верное понятие о его впечатлении и о той жизни, которая его ожидает. По крайней мере, в этой губернии есть порядочные люди, да и жить он будет с добрым товарищем; губернатор человек еще молодой и образованный 1. Не знаю, смыслит ли он много в деле, он служил когда-то кавалергардом. Здесь мы получили известие, что Дмитрий Оболенский, от которого Шереметев без ума, переводится товарищем председателя в Калугу2. Это повышение, сделанное без его ведома, должно быть ему очень приятно: сближает с Москвою, да и место больше по нем, не так самостоятельно. Князь, узнавши про это, объявил, что после того мне надо быть обер-председателем... Но я не намерен до будущей зимы, т. е. зимы 1845-го года, менять места и, во всяком случае, не приму никакого другого, кроме прокурорского 3. Вы знаете, что я кончил все свои работы, на этой неделе еще отделал несколько по-ручений и теперь не имею никаких, а потому делать нечего, и мне очень хочется ехать. Оболенский, слава богу, поправляется, и мы через 10 дней непременно едем. Мы бы поехали и раньше, но удерживают нас еще разные причины: тарантас наш еще не совсем готов, 8-го ноября должны мы еще получить из здешней казенной палаты деньги (по 50 рублей каждый) кормовые или, иначе, суточные, к тому времени наступят лунные ночи, да и Оболенский еще более укрепится в своем здоровье. Судьба хочет, чтоб я узнал осенний путь в России, и, кажется, знакомство будет короткое. Вероятно, мы проедем долго, тем более что опять на сутки завернем к Давыдову 4. Если бы, паче чаяния, нельзя было продолжать путь на колесах, то, оставив тарантас у Давыдова, мы возьмем у него кибитку. Во всяком случае, 21-го, 22-го или 23-го ноября мы будем в Москве. Еще долго, очень долго!
   Вы негодуете, что меня завалили работой 5, и маменька даже сравнивает меня с волом или лошадью. Я и сам был этому очень не рад, но теперь доволен. Своею работою я много облегчил ревизию, ибо теперь Розанов и Павленко своею мешкотностью задерживают очень, и князь, вероятно, внутренно мне чрезвычайно благодарен. Сделав почти больше всех, я имею, по крайней мере, законное право отдыха, заставляю тем молчать этих господ, которые, я знаю, несмотря на мое ласковое обращение, меня не любят. Правда, и я их не жалую, и мне так надоело видеть эти чиновнические фигуры ежедневно за обедом, не на службе, а в домашнем быту, слышать их остроты, желания, мечтания, восхищения, что я поэтому-то и спешу освободиться от сей приятной жизни. Признаюсь, скучно целый год не быть дома, обедать не за своим столом, всякий день видеться с одними и теми же лицами...
   Честь и слава настойчивости князя. Помните, милый отесинька, Вы писали, что пронесся слух, будто князь представлял Строева за обер-прокурорский стол и получил отказ? Действительно, это так и было. Граф Панин отвечал, что он определяет туда только чиновников, в способности которых лично удостоверился, ибо нередко чиновники эти правят трудную должность обер-прокурора, и что не лучше ли Строеву принять место прокурора и со временем уже удостоиться помещения за обер-прокурорский стол. На это князь отвечал, рискуя поссориться с Паниным, что он не оставляет своего ходатайства, что ему, князю, как человеку с 40-летнею по службе опытностью и 10 лет правившему должность обер-прокурора, должно, кажется, быть известным не менее графа, что нужно для этой должности, что граф может положиться на него и что представления ревизующих сенаторов непременно должны быть уважаемы, иначе они лишатся всех средств иметь при себе хороших помощников. Вместе с сим князь просил исходатайствовать ему у государя дозволение по окончании ревизии прибыть по делам службы в Петербург. Я думал, что граф Панин обидится и как человек упрямый ни за что не согласится. Напротив, граф самым вежливым письмом отвечал, что непременно исполнит требования князя в отношении к Строеву по окончании ревизии. Таким образом и в других случаях, вовсе безнадежных, князь всегда достигает цели. Разумеется, никогда он так не настойчив, как тогда, когда дело идет о другом. Поездкою в Петербург поддержит он лично все свои представления.
   Теперь я пользуюсь досугом, делаю far niente {Безделье (итал.).}. Хотел писать много писем, но отложил до личного свидания. Чего же лучше? Впрочем, от нечего делать я пишу стихи, но не скажу, чтоб это было с сильным душевным участием, а так, практикуюсь. Скоро, скоро опущусь я в водоворот московской жизни, когда я ничего не буду делать и вечно не буду находить времени; так уж, видно, самим господом богом устроено! Впрочем, постараюсь избежать этого предопределения, но трудно, знаю по опыту прежнего времени.
   Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, цалую ваши ручки и обнимаю вас. Еще одно или два письма от меня к вам, еще два письма от вас, и переписка наша кончится. Прощайте, обнимаю всех сестер и братьев... письмо это, верно, перешлется во Владимир. А<нне> С<евастьяновне> и Над<ежде> Ник<олаевне> мое почтение. К атаману заеду проститься6. Будьте здоровы.

Ваш Ив. Аксаков.

   P. S. То, что я пишу о Строеве, разумеется, между нами...
   

56

Ноября 5 1844 г<ода>. Воскресенье. Астрахань.

   Вероятно, это письмо будет уже последнее, милый мой отесинька и милая маменька. Впрочем, можно будет еще написать в середу, накануне отъезда, если успею. Четверо суток, не более, остается жить нам в Астрахани! Тарантас готов: он не щеголеват, но чрезвычайно удобен и поместителен, и я боюсь только, не будет ли он тяжел. Бог знает, доедем ли мы до Москвы в тарантасе. Говорят, от Царицына уже лежит снег. Хорошо было бы довезти его до Давыдова, у которого мы могли бы взять повозку, да и в том слухи о дороге наводят сомнение. Во всяком случае, придется ехать на 5 лошадях. Как бы то ни было, но поскорее, поскорее в путь.
   Теперь постараюсь отвечать на ваши письма. Признаюсь, негодование в мою пользу и к невыгоде Б<юлер>а и О<боленско>го, так резко выраженное в письме Вашем, милая маменька, произвело на меня тягостное впечатление. Вы ослепляетесь на мой счет. Если бы действительно было так, как Вы говорите, т. е. что меня почитают пошлым работником, возвышенным Акакием Акакиевичем 1 и т. п. (чего, впрочем, нет), то пощадите мое самолюбие, не говорите мне этого. Горда моя душа и щекотится всяким негодованием и сожалением, касающимся моих внутренних личных достоинств. Я готов вынести все, проглотить всякую обиду, но никогда не буду плакаться и говорить, что меня не понимают, меня обидели. Всякий говорит это, всякая мать пристрастна, и большею частью оба несправедливы. Так не станем же мы в пошлые ряды этих всяких, если сознаем свою справедливость, и будем молчать об этом. Впрочем, я уверен, что Вы нигде и никому не выражали этого негодования. Я от души люблю Оболенского и от души за него радуюсь, а Яша врет 2. Но, милая моя маменька, будьте покойны и не огорчайтесь моими словами: я бодр и горд, и светел, и радостен и могу Вас уверить, что Вы ошибаетесь. Как испугало меня это происшествие с Олинькой! Надо же было случиться такому несчастию именно с нею. Дай бог, чтоб я ее нашел довольно бодрою и в состоянии встретить меня без припадка. Вы пишете, что она худа: не позволит ли ей Овер кушать саламат 3. Это очень питательно, и мягчительно, и полезно для груди. Нет, доктора не позволят этих простых средств, а я бы попробовал: сначала понемножку, а потом можно было бы усилить прием. -- Знаете, как меня удивило известие, что Костя занимается во флигеле у Ник<олая> Тим<офеевича> 4. Это большая решимость с его стороны: он занимается не у себя дома, а на квартире и с успехом. Славу богу, мне уже видится конец, настоящий конец диссертации. Vivat! {Да здравствует! (лат.).}
   На днях прочел я вторую часть романа Диккенса 5. Описание Америки очень интересно, хотя и видна национальная ненависть. Как отвратительны Соединенные Штаты, эти гнилые плоды Европы на чужой почве, эти преждевременно перезревшие дети. Ох, уж как надоели мне эти антологические стихотворения, с длинными словами, избираемыми в особенности с двумя н, н для гармонии. Так и господин Аполлон Майков. "Под сенью полуденного сада" 6 можете встретить в каждом стихотворении. Я знаю по опыту, что такие стихотворения писать не трудно.
   На нынешней неделе я также не остался без занятий. Р<озано>в болезнью и мешкотностью своею приводит князя в отчаяние. У него еще много отчетов не написано, а потому и просил меня князь написать за него отчет по 2-му отделению, тем более что я ревизовал все прочие отделения. Для одинаковости системы это было необходимо, и я написал отчет и по р<озанов>скому отделению, взяв его тетради и замечания. Не знаю, было ли это приказание князя ему приятно, но я должен был выкинуть более половины замечаний. Теперь аранжирую весь отчет по губернскому правлению -- в форме предложения. Не знаю, долго ли князь останется после нас, но полагаю, что не далее 2-х недель. С завтрашнего дня начинаю прощальные визиты, которых всего три: к Бр<иген>у, к управляющему губернией и к П<оливано>ву, управляющему таможней, единственные лица, с которыми я более в близких отношениях, нежели с другими. Странное дело. Обыкновенно, когда оставляешь место, где несколько обжился, свыкся, оставляешь с тем, чтоб, вероятно, никогда не воротиться и не увидаться с здешними жителями,-- обыкновенно тогда невольно делается грустно. Что станется с этими лицами, в которых теперь принимаешь хоть какое-нибудь участие, чем кончится это, будет ли счастлив такой-то, все это вопросы, которые рождаются невольно, когда навсегда покидаешь место. Трудно как-то вообразить существование людей без себя. Но ничего подобного не ощущаю я при отъезде из Астрахани. Бог с нею!
   Итак, письмо это последнее. Может быть, я и напишу в середу, но не ручаюсь. Если не напишу, то это будет значить, что отъезд наш не отложен. А чтоб вам было не скучно дожидаться меня, посылаю вам стихи свои под шуточным названием: "Колумб с приятелями" 7. Пожалуйста, не думайте, чтоб они были написаны с какою-нибудь особенною мыслью, с какого-нибудь повода. Они имеют тот недостаток, что длинны и как-то урывчаты. Впрочем, это происходит от образа жизни: едва ли я бываю не тревожим кем-либо хоть в продолжение часа. Хотел было посвятить их Константину, да испугался, к тому ж и стихи того не стоят. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Олиньку и всех сестер и братьев! А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До свидания!

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

57

Середа. 8 ноября 1844 г<ода>. Астрахань.

   Накануне отъезда, среди ужасного беспорядка, царствующего в комнате, хочу написать вам несколько строк, милый отесинька и милая маменька. У нас здесь настоящая зима: более 10 град<усов> мороза. Холодной ветрено. До Царицына надеемся доехать на колесах, а в Сарепте1, вероятно, принуждены будем остановиться на сутки или около того, чтоб поставить тарантас на полозья. Опять придется нам испытать все неприятности зимней дороги. Хорошо, что у нас шинелей, шуб и меховых одеял довольно. Итак, с богом, в путь. На дороге завернем к Давыдову, где отдохнем также сутки. Следовательно -- едва ли буду я в Москве прежде двух недель. Слава богу, наконец-то покидаю я Астрахань. Прощайте, цалую вас, до свидания!
   Может быть, напишу из Сарепты или из Тамбова.

Ваш Ив. Аксаков.

   Обнимаю всех. Не пишу к вам больше потому, что некогда.
   

1845

58

1845 года сентября 7-го, 9 часов вечера.
Гостиница "Киев". Калуга.

   Пишу к вам из Калуги, милый отесинька, милая маменька, Костя и все-сестры. Перо прескверное, но делать нечего. Я приехал вчера вечером часу в 8-м, слава богу, совершенно здоров, нынче уже начал отчасти свое калужское поприще, но, следуя Константиновой системе, расскажу вам все по порядку, тем более, что подробности, знаю, вас также интересуют. Попов с Мамоновым 1 проводили меня до заставы. От самой заставы началась ужаснейшая дорога: рытвины, ямы, овраги, горы, засохшая грязь и к довершению всего станции ужасные -- по 35, 30 верст! На дороге от Москвы к Шарапову (35 верст) проехал я через Микулино, откуда видел огонь в тропаревской церкви: была всенощная -- по случаю престольного праздника 2. В Шарапове я пил чай, и жена смотрителя предупредила нас, что за Быкасовым (второй станцией) шалят: бежало человек 11 из острога, зарезали 5 или 6 человек, да еще товарища своего, который, будучи хром, не мог за ними быстро следовать. Эти люди зашли в дом одного боровского купца, которого убили, других, кого нашли, изувечили, но не тронули, однако, 5-летнего ребенка, спавшего на постели, напротив, как рассказывала хозяйка, поцаловали его, приласкали и дали баранок. От Шарапова до Быкасова 29 верст, от Быкасова до Боровска с лишком 30. В Быкасове я не выходил, постарался заснуть дорогой, но не было никакой возможности, дорога слишком невыносима. Никаких разбойников не встретил, да я и забыл о них, ибо мне все хотелось дремать. Но Порфир 3 в дороге был очень хорош и все бодрствовал. На дороге от Быкасова к Боровску, часу в 3-м ночи, увидал я большие освещенные дома и очень было удивился, но узнал, что это бумажные фабрики, на которых живет тысячи по две работников и где работают, сменяясь, и день и ночь. Черный, густой бор сопровождает вас почти во всю эту станцию к Боровску. Приехав в Боровск довольно рано поутру, я прождал там часа три: лошади есть, а не дают, по приказанию городничего, велевшего задержать этих лошадей под проезд Сенявина 4, который, не знаю для чего, проедет через Калугу. Посылал Порфира и смотрителя к городничему, и наконец тот приказал дать мне лошадей, без всякого вознаграждения с моей стороны. От Боровска до Малого Ярославца 24 версты. Напившись в Боровске чаю, я не останавливался нигде, проехал Малый Ярославец, Семякинскую и часов в 7 въехал в Калугу, к изумлению жителей, увидевших новое лицо. Боровск довольно большой город, Ярославец, построенный на крутой горе, поменьше, но оба не представляют ничего особенного. Везде на дороге поражал меня костюм женщин: вообразите себе довольно высокий головной убор, такого вида 0x01 graphic
, четвероугольный спереди. Из-под этого убора выпускают они -- я думал сначала, что букли, мелкие, какие носили лет 12 тому назад,-- нет, не букли, а черный крупный бисер, что совсем некрасиво. Рубашку подвязывают на четверть ниже талии (сарафанов я не встречал), да еще же выдергивают ее, так что она висит еще ниже, а сверх рубашки надевают поневы 5, юбки, которые подвязывают рубашку. Не знаю, как в праздник, а будничный костюм слишком небрежен и некрасив вовсе. Я видел женщин пашущих. На последней станции к Калуге перебежал мне дорогу... не заяц, а волк, мимо которого мы проехали потом шагах в 30,-- так близко, что, кажется, будь у меня ружье, и я застрелил бы его. Калуга довольно большой город, виден верст за 5. Наконец приехал я в "Киевскую" гостиницу, меня повели во 2-ой номер, довольно чистый, и тут я нашел Егора 6 не пьяным, как ожидал, а больным и серьезно больным. Он и теперь лежит в моем No за перегородкой. У него во всем теле колотье, особенно под ложечкой, сильный кашель, он же не бодрого десятка, ежеминутно стонет, охает, бредит и кричит, что умирает. Впрочем, мне кажется, что болезнь сама по себе не большой важности, а он не бодро хворает и слишком трусит. Они с Матюшкой 7 приехали еще во вторник вечером, и он сейчас же и слег. Председатель угол<овной> п<алаты> Яковлев присылал справляться -- приехал ли я,-- ему сказали, что меня нет, а здесь люди и из них один болен; тогда он прислал своего лекаря, который был раза два у Егора, дал ему лекарство, но лекарство это ему не очень помогло. Со стороны Яковлева это довольно мило и любезно, если это основано не на каких-нибудь видах, ну да об нем в свое время. А знаете ли, что помогало Егору? Хозяйка гостиницы, бывши в Москве, вылечила сестру свою, от которой все доктора отказались, гомеопатией, сама того не зная; лечил доктор Газ 8, у ней еще остались кой-какие лекарства, и она дала ему несколько капель. Я попросил посмотреть, что такое,-- и увидал Belladonne {Белладонна9 (лат.).}. Нынче в бане растирал Порфир Егора суконкой, медом, маслом и солью, не знаю, что будет от этого, я ему дал принять еще белладонны, и он теперь покойнее; если же завтра не будет лучше, то пошлю за другим доктором, получше.-- Приехавши, напился чаю и лег спать довольно рано, но и встал рано, выбрился, умылся, оделся, натянул мундир и часу в 9-м отправился с Матюшкой к губернатору, Николаю Михайловичу Смирнову10. Он принял меня чрезвычайно ласково, дал мне пахитоску, говорил про свои затруднения, не очень доволен Калугой, видно, что он рад мне был, как не калужскому жителю. Не знаю, что он будет, видно, что он недалек, но, кажется, он так себе, ничего, и с ним можно ладить. Сказал, что жена его 11 будет через 6 недель, что я могу тогда приезжать хоть каждый день, потому что общество мало и выезжать ей некуда; министр, кажется, рекомендовал меня ему еще в Петербурге. Он сам приехал до меня дня за 4, не больше... Оттуда поехал к председателю, Ал<ександру> Ив<ановичу> Яковлеву... Ограничен, дело смыслит плохо, но довольно, кажется, оборотлив, картежник, сделал себе состояние женитьбой (что очень не нравится Смирнову, как мне Смирнов же говорил). В палате, кажется, играет он пустую роль; я поставил себя, кажется, к нему в хорошие отношения, т. е. взял над ним сейчас перевес, выкурил у него сигару, и так как он сказал, что еще ничего не знает о моем определении официально, то отправился вместе с ним же к Хитрову, вице-губернатору, который должен был знать -- есть ли в губ<ернском> правлении указ обо мне. Пока справлялись, я выкурил у Хитрова еще сигару. Хитров человек чрезвычайно обходительный, любезен, ловок, развязен, он мне не совсем нравится. Он со всякою дрянью запанибрата, без разбору со всеми играет в карты, пустомелит и, кажется, не чувствует потребности в другом обществе; откровенен со всеми без нужды, шутя расскажет вам совсем нехорошие про себя вещи, и я не поручусь, чтоб он не знал, что чиновники многие ему проигрывали и нарочно. Вся мелкопоместность Калуги его очень любит, потому что он действительно добрый малый и особенно дурной, т. е. положительно дурной arrière-pensée {Задней мысли (фр.).} у него, чай, и быть не может... Это особенный род людей, которых много. Он женат и недавно поместил сына в лицей; лицо его принадлежит к таким приятным и мягко очертанным лицам, которые не скоро стареют. От него поехал в палату. Заседатель Карпов 12 и секретарь хорошие люди и грамотные. Дел в палате очень немного, дела идут исправно, арестантов почти нет... Я ввел уже некоторые необходимые исправления, взял несколько дел на дом, со временем постараюсь привести еще в лучший порядок, и кажется, бог даст, с этой стороны мне будет мало хлопот и затруднений. Пробыв в палате часа с три, отправился домой, переоделся и поехал к Унковскому 13... Но я устал, так позвольте отложить до завтрашнего утра... Скажу только, что мне покуда все это очень скучно...
   

Суббота. Утро.

   Унковских не было дома, кроме старшего сына, Михаилы14, который сейчас меня узнал и мне очень обрадовался. Скоро приехал сам Унковский с женою 15. Они меня оставили у себя обедать, были ласковы и внимательны как нельзя больше. Старик Унковский обещал сказать все про Калугу, что необходимо мне для руководства, и сыскать мне квартиру. В самом деле, это дом довольно "приятный". В нем вовсе не играют в карты, но "занимают гостей музыкою и разговорами". Главное, что там могу я найти много книг для чтения, а английских сколько угодно. Унковский сам довольно интересный человек. Вместе с другими 20-ю кадетами был он послан императором Александром в Англию для поступления в английскую морскую службу, где он прошел все первые чины, носил английский мундир, пробыл в Англии с лишком 5 лет. Следовательно, он говорит и знает по-английски превосходно, страстный поклонник всего английского, страстный охотник рассказывать про Англию, страстный почитатель Диккенса. В самом деле, человек он прекрасный, препочтенный, добрый, образованный, только мне кажется, что он слишком чувствует свое почтение и говорит немножко дидактическим тоном. Жена его женщина простая и добрая. Дочерей я видел 16 только за обедом: они недурны, но черты лица слишком грубы, кажется -- незамечательные девушки. Собственно в Калуге превозносят барышень Толстых, получивших самое "высшее" образование. Унковские обласкали меня бог знает как, звали к себе почаще... После обеда отправился я с Михайлой Унковским смотреть квартиры: все без мебели, безо всего, просят 450 рублей и более. Уверяют, что можно найти и дешевле этого. Находившись, воротился я домой и зашел к прокурору, который, приехав часами двумя позже меня, остановился рядом со мною и несколько раз заходил ко мне, но не заставал меня дома... Это человек лет 35, низенького роста, жиденький, с гладко приглаженными, короткими волосами, физиономия смугло-лакейского цвета, не совсем приятная. Учтив, говорит тихо, разборчиво и осторожно, словом, человек, воспитанный петербургскою службою.--
   Вот и весь день; город большой, чистый, мощеный, здания есть прекрасные, виды чудесные.
   Какая погода! Если такая же у вас, то Вы, верно, на пруду или на реке, милый отесинька. Писем, пожалуйста, писем, напишите мне, как чувствует себя Олинька и маменька. Что нового, что особенного? Поскорее бы мне устроиться, а то очень скучно. Поди, знакомься, применяйся, слушай вздор...
   Прощайте, цалую ваши ручки, милый отесинька и милая маменька, обнимаю вас, обнимаю братьев и сестер. Будьте здоровы и покойны на мой счет: я совершенно здоров. Егору, кажется, несколько лучше. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Прощайте, напишу, если успею в следующую почту.

Ваш сын Ив. Аксаков.

   

59

Сентября 9-го 1845 г<ода>. Воскресенье вечером.
Гостиница "Киев".

   Времени свободного покуда так много, что я, при неустройстве моем, не знаю, что с ним и делать, милый отесинька и милая маменька. Почта отходит во вторник, но я решился начать к вам письмо нынче. Прежде всего скажу, что Егора нынче, по совету доктора, отправил я в больницу,-- ибо ему предстоит горячка,-- за что заплатил вперед 15 рублей,fда доктору 10, да взял он жалованья еще в Москве за сентябрь вперед, да недочету в его счете чистых рублей 15. Сверх того в счете своем он показал много таких издержек, в существовании которых я сомневаюсь, напр<имер>, что он заплатил будто бы лишну за сено, да за обеды и ужины (4 р<убля> 40 к<опеек>), когда ему сказано было не платить. Изо 100 рублей, данных ему в Москве, 35 вычел он себе в жалованье, 10 р<ублей> дал в задаток извозчику (остальные 40 заплатил я уже здесь), из остальных же 55 рублей не осталось у него ни полушки, счет представлен только на 40... Матюшка сказывал Порфиру, что он во всю дорогу был пьян, да и лекаря приписывают отчасти болезнь его этому. Разумеется, он болен, и я не имел с ним никаких по сему случаю объяснений: мне жалко его, да и досадно. Как его отправили, нашли у его постели пиво, которое он тянул и в болезни... Скажите, что делать? Пока я продержу Порфира, который до сих пор ведет себя хорошо и усердно, хотя к камердинерской должности не совсем способен,-- но посоветуете ли вы мне держать Егора, который еще неизвестно когда выздоровеет? Приискать человека? Не знаю, возможно ли это в Калуге, мне нужен человек и повар вместе, попросить разве Унковского?.. Порфир изъявляет желание или готовность остаться со мною, с тем, чтобы прислали ему Ванюшку на выучку и в подмогу,-- да и он ненадежен, хотя с омерзением каким-то говорит о пьянстве... Я бы дождался Егорова выздоровления, да боюсь, что он по жидкости и старости своей опять свалится; сверх того, сомневаюсь -- точно ли он может быть поваром, а если бы и стал поваром, что для него дело непривычное и тяжелое, то как бы, по суетливости своей, не наделал пожара. Домы деревянные и большею частию незастрахованные... Эти домашние заботы несколько развлекают меня в моей скуке. Вот вам мой вчерашний день: докончивши письмо к вам, отправился я к обедне, в церковь, где служил архиерей. Не мог почти пробраться в нее, взглянул на архиерея, который мне не очень что-то понравился, и, встретив Михаилу Унковского, отправился с ним в собор. Собор просторен и светел, но выстроен лет 25 тому назад, по казенной архитектуре и мне очень не понравился. Из собора прошли на бульвар, на берегу Оки, откуда чудесные виды. Бульвар очень хорош, не в виде вытянутой линии, а целого сада, и действительно, а не насмех, тенистого и развесистого 1. Унковскому попались знакомые "барышни", и я отправился домой, где нашел загнутые визитные карточки Яковлева и прокурора. Посидев дома, отправился смотреть указанные квартиры, ходил часа три и дошел пешком до Унковского, которые звали и присылали звать меня обедать. Кроме старшего сына и отца, я мало знаком с семейством. Дочери все толкуют об увеселениях, ни до чего другого, кажется, нет дела, и я часа с два после обеда пробеседовал с отцом Унковским. Утешься, Костя, он решительно тянет к Москве, и первым положением его мнений -- то, что Петербург не должен как столица и пр. Понимаешь? Статью Хомякова о путешествиях2 он очень заметил и превозносит, говоря, впрочем, что не со всем согласен; но не любит Наполеона, разделяя английские предубеждения! Человек прекраснейший, строгой нравственности, религиозный, образованный, но иногда может быть и скучен. О стихах еще нет помину, их, кажется, в Калуге не жалуют. Унковский дал мне две сочиненные им записки о состоянии крестьян, дал несколько книг. Воротясь домой, занялся я делом палатским, потом лег в постель, взял в руки свой "Consulat et l'Empire" {"Консульство и империя"3 (фр.).}, но мало читал, а так выкурил себе сигару в раздумье. Мне все как-то не верится, не ясно, что я в Калуге! Поутру нынче опять занялся делами, потом поехал с визитами к тем, кого рекомендовал Унковский: к председателю палаты казенной -- Хрущову 4, -- государств<енных> имущ<еств> Брылевичу 5, гражданской -- Писареву (вашему знакомому6), к губ<ернскому> предв<одителю> дворянства Чаплину, к дворянским заседателям уголовной палаты и к купеческому заседателю, бывшему у меня накануне и звавшему на закуску (я не поехал на закуску). Хрущова, Писарева, Чаплина не застал я дома, но Чаплин уже отдал визит мне -- и также не застал меня. Во время разъездов посмотрел я квартиру, которую прежде по моему приказанию осмотрел Порфир, и нанял. Переезжаю в середу или четверг. Слава богу! А то жить с лошадьми в гостинице дорого. Адрес: на Дворянской улице (скверное название, но что делать, улица хорошая), в доме поручицы Ивановой. Домик 2-хэтажный, деревянный, со всеми принадлежностями, даже с чистенькой баней. В одной половине хозяева, в другой я. Хозяева люди прекрасные, комнаты не велики, но чисты, число им, без передней, 4, но одна должна быть отдана человеку. Спальная и кабинет вместе, гостиная и зала. Цена 350 рублей в год. Дешевле, и даже не дешевле, но чище и лучше нигде не мог найти. Сверх того, квартира с мебелью, только мне придется заказать письменный стол, что сделает мне столяр, рекомендованный Унковским, за 12 рублей. Впрочем, я еще не заказывал. Переехать раньше нельзя потому, что еще комната одна не совсем ухичена 7. Все говорят, что квартира теплая. Перееду, разложусь, устроюсь, закуплю овес (пока он не вздорожал), дров, сена и тогда определю свой бюджет и пришлю вам план. За три месяца вперед я уже заплатил.-- Воротившись домой, послал я за доктором Эргардом, который решил, что Егора надо в больницу; между тем приехал Смирнов с визитом, потом Хитров, о котором продолжаю слышать много скверного, хотя все купечество Калуги его обожает. Прислали от Унковского звать к обеду, но я отказался. Пообедав дома, почитав, отправился на бульвар. Долго сидел я там и курил сигару, до меня долетали песни песельников с Оки, по которой катались в шлюпке семейства Унковских и Хрущовых. Проходило мимо меня калужское общество: много недурных собою. Все с глупым любопытством смотрели на меня, но ах и увы! как все разочаруются, узнав, что я не танцор и не любезник! Вечер провел дома и сел писать к вам. Нынче в понедельник, часу в 11-м (здесь ездят в присутствие не раньше 11), поработав над делами, отправился в палату, где просидел до 3-го часа. С председателем мы в учтивых, но холодных отношениях. Он игрок и принадлежит совсем к другому классу общества. Калуга такой город, в котором много слоев и кружков общества, есть многочисленный круг купеческий, игроков и т. п. Многие семейства совсем незнакомы друг с другом. Мое вступление в калужское общество было так тихо и скромно, так много новых чиновников вдруг назначено, что едва ли было заметно. Один экипаж, великолепнейший изо всех калужских, обращает на себя внимание. Если б у меня была пролетка с верхом, я, может быть, отослал бы одну лошадь. Парой слишком великолепно. Воротившись из палаты, узнал я, что сам старик Унковский приезжал звать меня к обеду. Я и отправился к нему, обедал и потом ходил по бульвару с сыном его, который зашел ко мне, напился чаю и сейчас только ушел.
   Посылал на почту -- но писем нет от вас! пора бы получить мне их. Мне так хочется знать, что у вас делается, что Олинька? Письмо это придет если не к 14-му, то к 17-му, поздравляю Вас, милый мой отесинька, и Вас, милая маменька, и в особенности Надиньку и всех именинниц 8.
   Я предпочел писать скорым почерком, гораздо скорее пишется, нежели тем мелким и убористым, каким я писал в Астрахани. Будущее письмо надеюсь писать к вам с новой квартиры. Завтра пробуду дома, несмотря на то, что и завтра звали меня обедать к Унковским, но я не пойду, совестно, и без того я часто у них обедаю, лучше прийти вечером.
   Прощайте, милый отесинька и милая маменька, напишите мне правду о здоровье вашем и Олинькином, обо всем и обо всех; цалую ваши ручки, будьте здоровы. Обнимаю Костю и Веру, и Надю, и Любу, и всех сестер. Что делает Костя? Что рыба? Что Гриша?

Ваш Ив. Аксаков.

   

60

15 сентября 1845 г<ода>. Суббота.

   Наконец получил я ваши письма, милый отесинька и милая маменька, оба письма вместе, в середу, писанные от пятницы. Не знаю, будете ли вы писать следующую почту, но, во всяком случае, прикажу на почте справиться. Все эти дни я был в больших хлопотах, перевозился на квартиру, а главное... у меня умер Егор в больнице -- в ночь с середы на четверг, предварительно исповедавшись и причастившись. Я сам не был в больнице, а посылал об нем наведываться Порфира, но не ожидал этого. Нынче его будут хоронить: я съезжу в церковь. Все оставшееся после него имущество сложил я в один сундук, сделал две описи, запер и запечатал. В сундуке оказалось много моих вещей, которые я считал потерянными1, Костинькина рубашка голландская, Гришина салфетка, которые я вынул, но много вещей, которые я знаю, что наши, но не имеют метки, оставил в сундуке. Может быть, у него была страсть прибирать все к месту, потому что у него же нашел я билет на "Отечеств<енные> зап<иски>" 1845 г. и отсылаю его к вам обратно,-- нашел дробь... Денег ни копейки. Вот человек, который сорок лет отправлял одну должность, который так сроднился с этими обязанностями и привычками, что ничего не желал лучшего и гордился, может быть, своим званием. В бреду горячки он часто вскакивал и говорил, что надо подавать чай или чистить сапоги, и, может быть, целый ряд сорокалетних услуг, и служба молодости, и служба зрелых лет, и служба старости проносились перед ним в памяти... Молодость! И она была для него, полная надежд на будущность, на вольность... Пришла вольность, но все та же действительность, и время притупило другие желания и сдружило с обязанностями... Судил же ему бог умереть в Калуге. Признаюсь, я рад, что это случилось не у меня в комнате...
   В то самое время, как это происходило в отдаленной части города, давался шумный бал, на котором бешено подвизалась калужская чиновная молодежь. Видите, в чем дело. Все прекрасные люди в Калуге терпеть не могут Хитрова, все скверные и дрянные его любят. Приехал новый губернатор, должность которого правил года два Хитров, по этому поводу все его друзья-приятели вздумали дать ему бал и ужин. Разумеется, предводителем или президентом в этом случае мой скотина председатель Яковлев. Его никто не приглашает, но это делается как-то само собою. Его никто не благодарит, напротив, он подвергается тысяче неприятностей, но великодушно и беспрепятственно выносит их, и в следующий раз опять он же распорядителем! Эти господа учредили подписку по городу ... Совестно как-то не подписать, да это значит мешать другим, да выходить напоказ, да дочерям хочется на бал... Помялись прекрасные люди, презирающие Хитрово, да все и подписались на бал и ужин, "даваемые в честь Ал<ександра> Ник<олаевича> и Елиз<аветы> Ник<олаевны> Хитрово калужским благородным обществом!" Какое лучшее доказательство привязанности жителей, добровольное! Впрочем, оно не было совсем добровольное в отношении к второстепенным чиновникам. Да помилуйте, говорили при мне дворянские заседатели угол<овной> палаты, отдавая чуть не со слезами кто беленькую, кто две красных 2, да нынче овес дорог, жалованье у нас маленькое. Сумма собрана значительная. Я как приезжий, разумеется, не участвовал в подписке, но получил приглашение и в середу часу в 10-м, заехав за Унковским (Михайлой) , отправился на бал. Очень хорошенькая зала под мрамор в два света и несколько чистых комнат уже наполнялись гостьми. Я забыл сказать, что дом частный. Распорядителем Яковлев, хозяйкой -- полицмейстерша, Катерина Ивановна, фамилию забыл. Толстая и очень некрасивая баба, надевшая столько прозрачной кисеи и тюля, что складки пелеринок давали вид крыльев, принимала гостей с грациозными, по ее мнению, движениями. Я ей не представлялся, но весь город знает Катерину Ивановну, потому что Катерина Ивановна держит в руках мужа своего, полицмейстера, и вместо него управляет полицией. Прежде она была городничихою в Малом Ярославце, учреждала налоги и собирала подати с города, наконец мужа ее повысили в полицмейстеры, а, услышав о назначении нового губернатора, Катерина Ивановна съездила в Петербург и заблаговременно выхлопотала мужу еще хлебнейшее местечко. Гости приезжали один за другим. То губернский механик, то делопроизводитель округа путей сообщения, то секретарь строительной комиссии, то чиновник по особым поручениям. Все служащие! Молодежь, подающая богатые надежды России! Такое стремление к чинам, такое усердие к службе, такое прилежание... Много будет штатских генералов из предстоящих! Почему же теперь и не повеселиться? так рассуждали около меня или, кажется, рассуждали некоторые пожилые чиновники. Что касается до костюмов, то были и прилично одетые, были и в пестрых жилетах, пестрых шарфах, и даже в пестрых брюках. Дамы... но признаюсь, я больше смотрел на мужчин, на молодежь, беспечную, равнодушную, не тревожимую никаким интересом национальным или хоть общечеловеческим, годящуюся только на подтопку! Дам меньше, чем кавалеров, хорошеньких немного: две Унковские, Половцова, Чернова, -- но хороша собою и глубоко хороша Толстая, брюнетка, которую Константину лучше и не показывать. В самом деле, столько спокойствия и глубины души в ее глазах... Она меня заинтересовала особенно потому, что мне известны такие секреты ее сердца, которые известны только ей да тому, кого касались. Вы знаете, я всегда эдакое депо {От depau (фр.) -- хранилище.} чужих тайн. Впрочем, кроме Унковских, не знаком я ни с одной дамой. Наконец приехал Хитрово, потом Смирнов. Заиграли марш и начался польский, продолжавшийся около часа! Смирнов прошелся с купчихой, единственной бывшей на бале и уже старухой. Я любовался и советником губ<ернского> правления жидом Тобиасом3, мошенником страшным, любезником еще страшнейшим, и военным чиновником, присланным из Петербурга для следствия об испорченном куле муки казенной, давно уже употребленном в дело, чиновником, проживающим здесь уже давно, жандармским штаб-офицером -- тоже мошенником и мерзавцем... Полюбовавшись, часу в 12-м уехал я домой. Но бал продолжался до 4-х часов, а в 4 сели ужинать. За ужином последовали тосты о здоровье и благополучии Хитровых, и Хитров обходил общество и благодарил, а тузы общества отвечают про себя ему бранью...
   Я уехал рано и хорошо выспался. На другой день, когда часу в 6-м пошел я бродить по бульвару, стало заходить солнце в Оку, стало смеркаться и наконец заблаговестили колокола ко всенощной, празднуя тысячелетнее торжество 4, мне стало отраднее, легче после неприятных впечатлений, производимых дряннотою самых прекраснейших и благороднейших людей.
   Нынче 15-ое, день Никиты и праздник Никитского монастыря, послезавтра 17-е, с которым поздравлял и поздравляю еще раз всех вас, а именинниц в особенности, а письмо это, верно, придет не ближе 20-го, дня Вашего рожденья, милый мой отесинька: поздравляю Вас и крепко, крепко обнимаю. Поздравляю и всех.
   К сожалению, Михаила Унковский по делам отца отправился в Кострому и Владимир и воротится только через месяц. Он -- единственный человек, с которым я здесь довольно короток, как с товарищем, ибо привык его видеть у наших правоведов.
   От Гриши я еще ничего не получал.
   Вчера переехал я на свою квартиру. Она еще не отделана вполне, но я поспешил переехать, потому что в гостинице дорого и неудобно. В будущий раз пришлю вам план.
   Прощайте, пора на почту. Видите, я пишу к вам часто, да как много. Будьте здоровы и не беспокойтесь обо мне. Обнимаю вас и цалую ваши ручки, обнимаю Костю и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До вторника.

Ив. Аксаков.

   

61

18 сентября 1845 г<ода>. Вторник. Калуга.

   Вчера в палате получил я письмо ваше, милый отесинька и милая маменька, от 13-го вечером. Это уже третие, первые же два я получил зараз. Довольно странно показалось мне, что вы ничего не пишете о болезни Егора. Это обстоятельство, само по себе серьезное, и кончилось, как вам уже известно, серьезно. В субботу его похоронили. Я приезжал на несколько времени, но всю тяжесть и все хлопоты взвалил по этому случаю на Порфира, который в этом отношении очень полезен. Не знаю, как будет дальше, а покуда Порфир так усерден, догадлив, что и желать больше нечего. Вчера разобрали мы все сундучки и ящики. По описи недостает двух новых подносов, -- я знаю, было отпущено с Егором много банок варенья, их нет ни одной. Кроме того, отпущено было, кажется, разных круп и других вещей и вещиц, которых теперь не упомню, которых теперь нет и которые не могли пропасть здесь в Калуге, ибо я видел, сколько ящиков приехало с Егором, а, верно, оставлено им в Москве. Я не знаю, если б Егор остался жив, то с какими глазами предстал бы он мне, но, видно, бог кстати послал ему смерть. Мне не денег жалко, разумеется, но мне было очень досадно обмануться до такой степени в человеке. И ведь какие хитрости! Еще в Абрамцеве уложил он ваш молоток и утюг (может быть, вы искали, искали его, особенно молоток), не сказав мне ни слова, а в счет написал: куплен молоток и утюг -- 1 р<убль> 75 к<опеек>. По крайней мере, оказавшиеся молоток и утюг признаны Порфиром и Матюшкой принадлежащими нам. Впрочем, большая часть вещей в целости, жаль, что одна из этих пяти чашек разбилась. Хотя я и переехал, но помещаюсь теперь в гостиной, потому что спальная не готова. Впрочем, эти названия слишком громки для таких клетушек. Тем не менее, должен был я заказать два дивана, простых самых, турецких, и письменный стол, но вижу необходимость в двух шкафах: в одном для платья, в другом для буфета. Множество вещей уже куплено, как-то: ушаты, сковороды, ведра, тарелки и пр. и пр. Куплено также овса 23 меры (по 6 р<ублей> овин<ный> и 5 р<ублей> 80 такой), дров, сена, подряжена прачка... Наконец я уже обедал дома, своей кухней. Обед состоял из cynav с курицей и соуса под морковью с той же курицей, которой (т. е. курицы), впрочем, я и не ел. Все это пойдет и на другой день, с возобновлением соуса. Впрочем, эти дни я ужинал всегда яичницей. -- Право, смешно, до каких подробностей доходят мои письма! А знаете ли, что я в Калуге написал уже кучу писем ко всем. Не писал только во Владимир1, откуда также не получал ни строчки. Письмо к Оболенскому 2 начал я эпиграфом:
   
   Ах злодей -- город Калуга
   Разлучил от мила-друга!
   Новейший песенник.
   
   И написал к нему почти что набело и экспромтом стихи, которые очень нехороши и негладки и пусты, но я все-таки пропишу их вам.
   
   Нет, с непреклонною судьбою
   Не мог я сладить, милый мой!
   Я взять ее пытался с бою,
   Но кончил тщетною борьбою
   С упрямой Панина башкой!

* *

   И вот теперь, один единый
   Брожу по улице моей:
   Еще не спущены гардины,
   Везде семейные картины
   При блеске трепетном свечей!..

* *

   А дома пусто, безотрадно
   И будто в ссылке, дни мои
   Проходят вяло и досадно,
   Так утомительны нещадно
   Без песен, дружбы и любви!

*

   И мой досуг проходит даром,
   Тоска меня лишает сил,
   С бывалым я простился жаром,
   Я поэтическим товаром
   Давно портфель не богатил!

*

   Но всякий раз вскипаю новой
   Безумной яростью и злой,
   Как вспомню я, что сей дубовый,
   Сей дуралей, сей столб мачтовый
                       тому
   Сей Виктор -- сам всему виной!

*

   Нет, полно, друг, закроем лавку;
   Придет ли день, о мой Творец,
   Когда, включив закон и справку,
   Пошлю к Панину отставку
   И буду волен наконец!
   
   Впрочем, надо признаться, что это стихотворение написано было в такую грустную минуту и что, может быть, здесь, когда я совсем устроюсь, примусь я за работу. Так, по крайней мере, мне кажется. Знакомств новых я не сделал почти никаких, очень часто бываю у Унковских, раза два или три в неделю у них обедаю, -- у них очень приятно, потому что бесцеремонно, дочери прекрасно поют, а Семен Яковлевич очень интересный человек, тянет к Москве, говорит против благотворительности даже, сделал путешествие вокруг света, очень меня полюбил, кажется... Мы с ним беседуем иногда часа по три. Вчерашний день, по случаю именин старшей дочери, Веры, заехал я поздравить из палаты, там нашел почти всю Калугу, съехавшуюся с тою же целью. Выезжая оттуда, встретился с губернатором, который замахал рукою, и пока я останавливал стремление Матюшки, он уже соскочил с пролеток и подбежал ко мне, я также вышел. Он делал мне будто бы выговор за то, что я у него не бываю, сказал, что он всегда свободен с 9 часов вечера, просил меня нынче к себе, говоря, что ему нужно что-то мне сообщить. Поеду к нему нынче.
   Что это Костя кашляет? Стыдись, Святославово горло! Впрочем, я сам постоянно кашляю мокротным кашлем и притом в насморке, вследствие чего, по собственному соображению, приставлял к ногам самую свирепую горчицу. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы и веселы, обнимаю Олиньку, Костю и всех сестер. С именинами вашими я еще успею вас поздравить. Цалую ваши ручки. Скажите, куда лучше адресовать -- в Москву или в Троицкий посад? А<нне> С<евастьянова> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   

62

Понедельник. 1845 г<ода> сент<ября> 24. Калуга.

   Еще час времени остается до отправления в палату; я встал рано, читал, читал, и для отдохновения решился писать к вам, милый отесинька и милая маменька, хотя почта отходит собственно завтра. Начну с описания бала. Смирнову было много хлопот: хозяйки не было, и он должен был для оживления сам танцевать. Дамы были все те же, -- мужское общество было немножко почище, а то на прошедшем балу я встретил лица, которые за мошенничество и взятки преданы суду нашей уголовной палаты! Княгини Голицыной не было, но была графиня Орлова-Денисова, двое приехавших с ней кавалеров, Новосильцева Меропа. Графиня Орлова белая и дебелая баба, с довольно глупой физиономией. Приехавшие с ней кавалеры -- танцоры лучшего московского общества -- Опухтин и Воейков; первого я встречал у Радивона Оболенского. Они обязаны были попеременно танцевать с графиней. Не знаю -- на ее ли счет они ездят за ней, но только можно себе представить -- какая гниль должны быть эти молодые люди хорошего тона. Поглядел на скверную Меропу: она калужского происхождения и показалась мне отвратительною. Может быть, этому способствовали рассказы об ней ее родного города... В гостиной, которую я увидел в первый раз, висит на стене превосходный портрет А<лександры> О<сиповны> Смирновой, в восточном платье, чалме1, с распущенными волосами. Я не такою воображал ее себе. Ее лицо гораздо спокойнее, глаза тихи, по крайней мере, так она на портрете. На другом портрете все трое детей его вместе: две девочки и сын, старшей, говорят, уже 12 лет 2. Смирнов кому-то сказывал, что жена его все больна, почему он и приготовил для нее комнаты наверху, где она будет принимать двух или трех человек, но не более, а вниз сходить только в самые торжественные дни. Потолкавшись на бале, я воротился домой часов в 12. Рьяная графиня затеяла еще бал, вчера в Воксале, в загородном саду, но я не поехал. -- Стараниями Смирнова учреждается здесь Благородное собрание с клубом, т. е. игрою в карты, буфетом и журналами. Собирается подписка, по 15 рублей серебром. Делать нечего, хоть и жаль, а придется выложить из кармана 52 рубля. Признаюсь, мне эти издержки очень не нравятся. Хорошо, что скоро 1-ое число и что здесь жалованье выдается помесячно. -- У Унковских я бываю довольно часто, раза два в неделю обедаю, недавно, не застав отца и матери, я просидел целый вечер с дочерьми и меньшими братьями 3, потом еще несколько раз приходилось мне одному сидеть с ними и разговаривать. Эти обе девушки очень добры и милы, веселого характера, любят танцевать и прыгать, совершенно просты в обращении, а главное (качество редкое в провинции) безо всяких претензий. Но в них много есть и провинциального. Это видно в той страсти ко всем городским анекдотам и сплетням. Они передали мне чуть ли не про всякого тысячу мелких сведений, которые удивительно было мне найти в девушках. Также провинциальность заметна в расположении к насмешке. Надо отличать насмешливость провинциальной барышни ото всякой другой насмешливости. Это совершенно особого рода. Обе сестры прекрасно поют, но, к моему сожалению, больше любят итальянскую музыку, нежели немецкую. Я, в свою очередь, рассказывал им про Москву, московское общество, московских дам, про университет, публичные лекции, про московское направление, про Константина, про костюм, про сарафаны (причем они изъявили готовность надеть сарафаны), про мурмолки, объявив притом свое намерение носить зимой мурмолку. Да, Константин, ты должен быть мной доволен: я не пропускаю ни малейшего случая, где могу ввернуть доброе семечко 4. Вот вчера сидел у меня часа два, если не больше, Брылевич, управляющий палатою государственных) имуществ, благородный и образованный человек, лицеист. Он должен был под конец во многом согласиться, говоря только, что еще не созрело время. Впрочем, во всяком городе найдешь двух или трех образованных, умных людей, готовых принять наши убеждения, но что касается, например, до Калуги вообще, то ей ни до чего нет дела, она ничего не читает.Гдаже и решительно игнорирует всякое московское движение! -- Нынче в палате получил я два письма от вас, милый отесинька, милая маменька, милые сестры. Я получаю по два письма зараз, это происходит оттого, что из Москвы почта отходит по понедельникам и пятницам. Вы напишете письмо во вторник, пошлете его к Троице, оно отправится в Москву и дожидается пятницы. Пошлете письмо в четверг, оно также отправляется в Калугу в пятницу. Собственно почта ходит не так долго. Письма, писанные вами 20, посланные 21-го, я получил поутру 24-го и получил^бы их раньше, если б тут не приходилось воскресенье. Не знаю, как вы получаете мои письма, но я пишу аккуратно два раза в неделю по большому листу. С каким удовольствием получил я и прочел ваши письма! Это оживило меня на целый день! Очень, очень благодарен всем за поздравление 5. День этот будет послезавтра; он не присутственный, праздник, может быть, я отправлюсь в собор. Вы знаете, впрочем, что это для меня самый неприятный день. Чувствительнее и явственнее становится для меня утек времени, прискорбнее эта ничем уже незаменимая потеря и мучительнее вновь проснувшийся вопрос жизни... Завтра именины Ваши, милый отесинька. Поздравляю и обнимаю Вас, поздравляю всех... Очень бы хотелось мне почитать журнал и повесть Марихен 6. Напрасно она не хочет участвовать. Если ты не будешь участвовать, Марихен, так и я не буду, поэтому ты непременно должна перестать упрямиться. -- Сейчас пронеслись туча с градом, и теперь показалось солнце, и небо прояснилось. -- Тетенька еще не приезжала 7. От Владимира Иван<овича> 8 два раза приходил ко мне человек, я раз писал к нему, но поеду тогда, когда совсем устроюсь, погода будет получше. Буду просить тетеньку, чтоб она прислала лошадей за мной, а самому нанимать и дорого и неудобно. -- Писарева в Калуге нет, он где-то в уезде, выдает за кого-то дочь...
   Я давно обещал прислать вам план своей квартиры, да все забывал. Вот он:

0x01 graphic

   Нет, не годится. Я приложу его лучше на особом листке. Квартира маленькая, очень, очень скромная, в квартале самом отдаленном и уединенном. Двухэтажный домик: внизу (кам<енный> фундамент) кухня. Над нею я. Окошки на улицу. В гостиной одно окно на улицу и два на соседний двор, где живет печник. В зале два на улицу и три на двор. Комнаты маленькие. Гостиная оклеена бумагой, выкрашенной голубой краской, пачкающей. Зала желтой, также пачкающей. Печь одна на все комнаты. Четвертая комната моя -- спальная -- еще до сих пор не готова, и я сплю и живу все в гостиной. В ней, впрочем, сделают одну печку, потому что общая печь в нее не выходит. Комната должна быть готова дня через три. Я с нетерпением этого дожидаюсь. Квартирой вообще своей я не доволен. Дешево, да дрянно. Она имеет вид чистенькой, но стены пачкают. Пахнет немножко кухней, нет ни одной форточки, ни одного замка, двери почти не затворяются, мебель состоит только из стульев, шести кресел, двух или трех столов простых, крашеных, даже лаком не покрытых. Хозяйка безденежная, у ней самой нет никакого "обзаведения", и она на постройки эти забрала у меня вперед денег за 4 м<еся>ца. Если б не это обстоятельство, я бы, может быть, съехал на другую квартиру. Впрочем, везде мало мебели и нет существенной: шкафов, диванов, столов! А есть столы круглышки, гостиные диванчики, на которых спать нельзя, узкости ради, и т. п. Поэтому я должен был себе заказать: 1) Турецкий диван для спанья, самый простой, -- за 20 рублей ассигнациями), материя моя; 2) Еще диванчик турецкий же, четвероугольный почти, шириной аршина полтора да длиной аршина 3/4. Он поставлен в гостиной, в простенок между окнами, выходящими на двор; -- напружинах, обивка моя, -- за 20 р<ублей> асс<игнациями>. 3) Еще письменный стол, белый, простой, березового дерева, с сукном, больших размеров, полированный, с ящиками до полу, за 20 рублей. Все говорят, что это чрезмерно дешево. Диваны сделаны, работа не совсем чистая, но сносная; материю я сам покупал. Вы бы удивились, слыша, как я торгуюсь. Меня не великодушным и не мотом здесь называют, а расчетливым и скупым. Диван для спальной обил я материей -- ситцем в восточном виде по 50 к<опеек> ассигнациями) аршин. Другой диван, для гостиной, обил я шерстяной материей (клетчатой, голубой с коричневым), в 1 рубль арш<ин>. Ее пошло немного. Должен еще заказать шкафа два: один для посуды, другой для платья, но еще не решился. Письменный стол я поставлю в гостиную, к внутренней стенке. Там будет мой кабинет и все книги. А в спальной, крошечной комнате, будет стоять шкаф с посудой и разные вещи. Стены в гостиной завешу географическими картами, ибо на стенах ужасные полосы и пятна; пришлите мне с оказией бурхана 9. Я его забыл, не знаю только где, в Москве или в Абрамцеве. Впрочем, вы очень ошибаетесь во мне, если думаете, что я теперь полон fausse honte {Ложного стыда (фр.).}. Ничуть не бывало. Я слишком горд или слишком равнодушен, но введу Смирнова и всякого к себе безо всякой совестливости, только чтоб было у меня опрятно, без претензий и без грубого нарушения вкуса в выборе цветов и т. п. -- Впрочем, Вы хорошо сделаете, милый отесинька, если пришлете мне денег немножко, ибо я получу скоро месячное жалованье... Но месячное жалованье само в обрез, и всегда надо иметь сколько-нибудь на непредвиденные издержки. Впрочем, я прилагаю при сем счет всех моих издержек главнейших. Скучны хозяйские заботы, нечего сказать. Разумеется, в следующем месяце мне нечего будет платить за квартиру, но придется заплатить 52 р<убля> в Собрание, заказать шкафы, заплатить подряженным на месяц кузнецу, прачке и другим... Прежде истечения месяца не могу определить бюджета своих издержек.
   Приехала тетенька А<нна> Тим<офеевна>. -- Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю Костю, милую Олиньку, которую благодарю за письмо, Веру, Надю, Любу, Марихен, Соничку... А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. (Продолжение в следующем No).
   

63

29 сентября 1845 г<ода>. Калуга. Суббота.

   Письмо это придет во вторник или середу, следовательно, накануне почти дня рождения Марихен. Поздравляю вас, милый отесинька и милая маменька, поздравляю Марихен и всех 1. Вот уже и октябрь на дворе; если судить по здешней погоде, так у вас в деревне не должно быть очень приятно. Здесь уже дня два, как лежит снег, разумеется, мокрый и грязный, поэтому погода самая сырая, так что не хочется и носу показывать из комнаты на двор, а делать нечего, ступай. В промежуток от вторника до субботы ничего особенного не случилось. Во вторник обедал я у Унковских и условился с Сем<еном> Яковл<евичем> ехать в середу к архиерею, для чего должен был я прийти обедать опять к ним же. В середу (26 сентября) храмовый праздник здешнего теплого собора (который не что иное, как большая комнатная церковь в доме архиерея), пошел я к обедне в собор. Там служил сам архиерей. Он служил безо всякой торжественности, бороды у него почти нет, а есть что-то, чего даже нельзя назвать и козлиной бородой, низенького роста, худощавый, лицо -- ничего не внушающее; говорят, он здесь не играет никакой роли и недалекого ума. Имя ему Николай. Оттуда отправился к Унковским, где обедал (впрочем, они не знали и не знают, что это были мои именины), но к архиерею не поехали. Я взял у Унковского довольно интересную книгу: "Истина св<ятой> Соловецкой обители против челобитной соловецкой" 2. Я не знал, что Соловецкий монастырь посылал к царю Алексею Михайловичу челобитную с жалобою на исправление книг и с объявлением, что если их прошения не уважут, то они будут стоять за веру до последней капли крови. Вслед за тем он девять лет держался в осадном положении, пока был взят военного рукою 3. Челобитная составляет главное основание догматов раскола; теперь, кто -- неизвестно, но должно быть некто из тамошних жителей написал современное оправдание монастыря против неправды, называющейся его именем. Написано это так, с такою искреннею и грубою досадой, таким слогом, даже с бранью против раскольников, что забываешь, что это писано в наше время и пропущено в духовной цензуре. Книга интересная, 1844 года, советую посмотреть ее.--
   Вчера был я в здешнем театре, открытом в первый раз по возвращении труппы из летних вояжей по уездным ярмаркам. Труппа немножко потерпела от путешествий: декорации облупились многие, некоторые члены труппы растерялись на дороге, т. е. остались в разных городках, задолжав трактирщику. -- Наружность и внутреннее устройство театра для провинциального театра очень порядочны. Сцена пребольшая. Два ряда лож, третий для райка, ложи литерные с обоих боков, губернаторская, вице-губернаторская, с особенной комнатой, диваном и камином, где можно курить и где вчера Хитров подчивал меня сигарами. -- Освещен стеариновыми свечами, лампами, все как следует. Из актеров один только порядочный -- Дмитриевский, который довольно развязен и ловок на сцене. Актрисы -- плохи, очень плохи. Давали: "L'ange dans le monde et le diable à la maison" {"В людях ангел -- не жена! Дома с мужем -- сатана!"4 (фр.).} (по-русски, разумеется). Антракты невыносимо долги. В 11 часов кончилась первая пиеса, и я уехал, не дождавшись второй. Публики почти не было вовсе, был губернатор, Хитров и его свита, т. е. Нилус, Трубачеев и еще некоторые усачи, которых вы, верно, видали в Дворянском клубе. -- Летом был здесь Мочалов5, но играл редко, и часто публика вся съезжалась в театр и опять разъезжалась, потому что выходил актер и объявлял, что Пав<ел> Степанович) Мочалов нездоров. -- Пожилых дам играет здесь Мочалова, сестра его, весьма собой некрасивая; здешняя публика признает в ней непременно драматический талант 6. --
   Я писал к вам, что приехала тетенька. Посидев у ней вечер, дал ей свою коляску съездить к Ульяновым7, поутру часу в 9-м был у нее опять и простился с ней. Она не видала моей квартиры, потому что приехала поздно, а уехала рано. Погода наступила такая гнусная, что я никак не решаюсь ехать к ним за 35 верст по ужаснейшей грязи... Видите, как я осторожен, даже боязлив на счет здоровья своего!.. Тетенька успела, однако, мне прислать из деревни яблок, яиц и масла, фунтов 5. Разумеется, я принял и написал письмецо, где благодарил, зная, что посылки тетеньке доставляют истинное удовольствие, а между тем ничего не стоят, и принять их можно без затруднения. Однако прощайте. Уже скоро на почту, куда ехать должен я сам, потому что послать некого, да еще надо бриться, да заехать кой-куда. Цалую ваши ручки, будьте здоровы, в понедельник жду от вас писем; обнимаю Костю и всех сестер, Олиньку и Марихен в особенности. До вторника мне предстоит вам поведать: вечер у хозяйки, стычку с Яковлевым, мои расходы и покупки. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.
   Если кто увидит Панова, то пусть скажет ему, чтоб он прислал мне и "Зимнюю дорогу", и книгу стихов 8.
   

64

1845 год. Калуга. 2 октября. Вторник.

   Как обрадовался я неожиданно получению ваших писем от 25 сентября, милый отесинька и милая маменька, -- писем длинных и интересных. Ве-рочкино письмо писано в 3-м часу ночи: это напрасно. Сначала буду отвечать на ваше письмо. Я, слава богу, здоров, сыпи давно нет, но я все-таки держу диету. Стол мой состоит: чай (некрепкий) поутру и ввечеру, обед: суп с курицей (приготовляемый на несколько дней) и тарелка морковного соусу. Вечером иногда, чувствуя потребность ужина, съедаю простую яичницу на маленькой сковородке, яиц из 4-х или 5; впрочем, и это не всегда бывает. Неправда ли, что умеренно? Однако же я не думаю держать такую диету больше месяца, ибо чувствую непреодолимое стремление к говядине. Хотя я и обедаю иногда у Унковских, но у них также обед очень скромный. Между тем лицо у меня все такое, как будто бы я каждый день съедаю по целому быку. -- Что касается до Порфира, то пока я им очень доволен; надо признаться, что с Егором, при его старости и бессилии, я не мог бы никак сладить, -- ибо кроме приготовления кушанья много тяжелой, черной работы, возни с печками и т. п., где Егор не мог бы управиться. Напр<имер>, надо было вставить и замазать окна; стекольщик требует 7 рублей. Порфир отправился, купил матерьяла, сварил замазку на какой-нибудь рубль медью, сам все вставил и сделал. Сверх того, он держит в руках Матюшку, который его слушается вполне и от него не отходит, даже спит у него в комнате, словом, занят целый день. Сам Порфир до сих пор послушлив как нельзя больше. Я его также воспитываю: заставляю быть опрятнее. Унковский обещал мне сыскать человека, но еще не сыскал. Признаюсь, покуда с новым человеком, на новой квартире, в новом городе мне будет трудно. -- Тем более, что я на этой квартире никак не останусь больше 3-х м<еся>цев. Я еще до сих пор вполне не устроился: ящики стоят в зале, неразобранные: нет ни одного шкафа у хозяйки, а заказанные мною шкафы и стол не готовы... Поэтому не продержать ли мне Порфира до зимы, зимою его привезть к вам, а из Москвы взять кого-нибудь? -- К тому времени я здесь более освоюсь... Вы не пишете мне ничего о том, как принял Ник<олай> Тим<офеевич> историю с Яковом 1 и чем все это кончилось? Прием, сделанный Косте 2, радует меня за него, но нисколько за успех дела: интересна его личность, так явно нарушающая предрассудки общества, такая оригинальная, странная. А до убеждения никому нет дела; да и что толку в этой блестящей дряни, которую называют высшим обществом? Разумеется, в нем нет никакого толку, да и нас-то всех оно сбивает с толку. Мне как-то неприятно вспомнить и вообразить себе опять эту пустоту и мелочь, которая так многих занимала прошедшую зиму: сколько градусов благонамеренности в этой или другой светской девушке, что она сказала или как чаруется Панов! Вот этот юноша! Пошел опять преследовать своих Васильчиковых, от которых делу ни шерсти, ни молока, а лучше бы подумать о средствах действовать с большею пользою, о журнале, об альманахе. В самом деле, с тех пор, как я примкнулся жизнию своей к одному убеждению, к одному принципу, я сделался гораздо серьезнее и нахожу, что все смотрят не довольно с серьезной стороны. Я не говорю про Константина, который смотрит с серьезной стороны, но как-то мало думает о средствах, да и ленив невыносимо 3. Ему хочется вдруг дать карамболя4... Ну что, напр<имер>, за удовольствие посещать дом Васильчиковых, неприятный уже потому, что принадлежит к высшемусветскому обществу, которого одно существование должно быть для нас возмутительно. Хозяйка глупа, дочери недалеки, гораздо ограниченнее Лилы 5; собой совсем не так хороши. А! нет, мы сами не замечаем" как обаятелен, пленителен для нашего мерзкого тщеславия блеск светского, аристократического общества, для нас, не аристократов, не принадлежащих к этому самозванному высшему кругу. Ведь эти господа ездят не из желания наблюдать, проникнуть состав душ светских девушек... Мы их не переобразуем: двор, флигель-адъютант -- и все труды к черту, а нас они портят и отвлекают от дела. Удивительно, в самом деле, как такие умные люди в состоянии заниматься так много такою дрянью... Ах, господи, как бесит меня это высшее общество и дрянь человека, самый опасный враг человеку, самый неприметный: тщеславие. Напрасно станете вы утверждать, что его нет в вас, будете обижаться этими словами... Я опять повторяю то же, сам сознаю себя виновным, но, по крайней мере, я крепко тружусь над собою и не обольщаюсь уже тщеславием... Сделайте одолжение, прочтите это все Панову. Да что же в самом деле журнал-то? Отдавал ли он "Зимнюю дорогу" Снегиреву? 6 Зачем он мне ее не присылает? -- Благодарю Вас, милый отесинька, за сигары. Я ни сигар еще, ни повестки не получал, и право -- это напрасные издержки, когда их так много. Поверите ли Вы, что, кроме прогонных денег, со времени моего приезда по 26-ое сентября (а теперь уже 2-ое октября) я издержал 477 рублей! Я сам бы не поверил себе, если б не вел счета; как я сделался аккуратен, -- Вы бы удивились! Посылаю Вам копию со счета. Нет, обзаведение вновь хозяйством незаметно дорого. Потрудитесь только велеть себе прочесть мой счет. Грише не приходилось вовсе этого издерживать. Нынче надеюсь получить жалованье, но мне предстоит еще заплатить 15 р<ублей> сер<ебром> в Собрание, столяру за стол и 2 шкафа 55 р<ублей> ассигнациями). Разумеется, жалованья достанет на месяц (его 200 р<ублей", но надо иметь всегда в запасе деньги. Сверх того -- в скором времени надо прислать мне сани. Не худо дать знать об этом Зенину 7. Порфир просит прислать с санями Ванюшку... Едва ли это нужно, если вы не предполагаете оставить Порфира у меня... Нет, дорого жить одному... А уж, вероятно, во всей вселенной не найдется другого молодого человека, который жил бы так умеренно, так скромно, так монашески, как я. Одна только роскошь -- сигары: но это еще московская издержка. Нет, уничтожение такой большой суммы, в такое короткое время меня очень огорчило.
   Наконец -- спальная моя готова, но я еще не перешел в нее. Вот был оселок моему терпению 8: обещана была через три дня, а поспела с лишком через 2 недели; зато с хозяйкой я почти в ссоре; причиной замедления было, между прочим, то, что какой-то кирпичник ей должен, да не хочет платить долгу кирпичами, а я сидел трое суток в стуже, потому что печи были разломаны, нельзя было топить. Теперь печи готовы, но расположены самым дурацким образом, как вы увидите из плана: обе топки в коридоре, а в гостиную печь не выходит. Словом, если б не задаток за три м<еся>ца (контракта не было делано) и еще за один м<еся>ц (данный потому, что у хозяйки не было денег для продолжения работ), я бы переехал. Впрочем, домик так мал, что когда истопят обе печи, то делается уж слишком тепло. Прощайте, милый отесинька и милая маменька. Пора в палату. Удивительно, как я так много пишу и половины еще не успел написать. До следующего письма. Посылаю вам счет и план. Цалую ваши ручки, обнимаю Костю и всех сестер, будьте здоровы. А<нне> С(евастьяновне) мое почтение,

ваш Ив. Аксаков.

   

65

6-го октября. 1845 г<од>. Суббота. Калуга.

   Вот уже несколько дней стоит сухая и ясная погода, которой вы, вероятно, воспользовались в деревне, милый отесинька и милая маменька. В деревне вид поблекшей природы и ожидание зимы еще грустнее! И вдобавок знать, что дождешься тепла и зелени не ближе, как месяцев через восемь! -- Последнее письмо ваше от 25-го я получил в воскресенье, о чем уже и писал к вам во вторник. Ожидаю письма завтра или послезавтра. Вчера наконец получил я посылку: ящик "Colorado claro", великолепных, величественных сигар. Они должны дорого стоить; где и у кого и за сколько вы их купили? Я запрятал их подальше и не решился пробовать до тех пор, пока совсем устроюсь, а теперь у меня еще не готов письменный стол, и книги не разобраны. Мне же хочется воздать гаванской сигаре на просторе и на досуге. Адрес писан рукою Гриши. Скажите, пожалуйста, мне что-нибудь насчет Гриши: никто меня не уведомил, зачем, надолго ли приехал Гриша... Смирнов хочет непременно перевести Унковского сюда на место тов<арища> председателя) гражд<анской> палаты1.-- В Калуге увеселения по-прежнему продолжают свирепствовать. В мою бытность здесь дано было три бала и два публичных обеда. Об обеде купеческом, данном Хитрову, я вам писал, кажется. На этот обед я приглашен не был. Были одни тузы калужские и приятели Хитрова. В прошедшую середу купцы опять давали обед Смирнову, на который я был приглашен, но не поехал, ибо держу диету. А 4-го октября опять получил билет: "Калужское дворянство покорнейше просит сделать честь пожаловать на бал и ужин, даваемый в знак признательности А<лександру> Н<иколаевичу> и Е<лизавете> Н<иколаевне> Х<итрово>". Я поехал, пробыл часа два и воротился домой. Особенного ничего не было: все те же фигуранты, те же шуты и мошенники. Впрочем, мне надо будет объехать в знак благодарности за приглашения хоть часть калужского дворянства, да непременно побывать у почтмейстера, который медленно распоряжается присылкою мне писем, мстя за то, что я у него до сих пор не был. Вот скука! Непременно будь знаком со всеми этими чиновными созданиями, которые все не лучше, но в десять раз хуже троицкого почтмейстера. Тр<оицкий> почтмейстер, я согласен, человек очень хороший, но каждый день с ним видаться -- признайтесь -- скучно. Предвижу, что балы эти мне скоро надоедят, ибо все одно и то же, все одни и те же. -- Не знаю, писал ли я вам, что в прошедшее воскресенье является ко мне жандарм с приглашением на чашку чаю к Николаю Михайловичу (т. е. Смирнову). Я потребовал у него листок, на котором написаны имена приглашаемых; всего человек 10, в том числе многие почтенные калужские имена и даже штатские генералы, наконец я и... Нилус 2. Я не поехал, отговорившись будто бы нездоровьем. В самом деле -- как это глупо, звать к себе людей порядочных и Нилуса, известного мошенника. Если это его избранные, так я не хочу быть в числе их. Разумеется, все прочие были и большею частию все играли в карты; я же для подтверждения своих слов должен был несколько дней просидеть дома. -- Я давно собирался вам рассказать историю (если это можно назвать историей) с Яковлевым. Это было в третие присутствие мое в палате. Яковлев, сделавшись из поручиков председателем, т. е. человеком, имеющим право надевать, с вашего позволения, белые с золотым галуном панталоны, чрезвычайно доволен и горд своею должностью. Являясь в палату поздно, он входит в присутствие с необыкновенною торжественностью. Сначала два сторожа бегут вперед опрометью, толкая друг друга, и растворяют обе половинки двери, в которые входит председатель. Карпов и другие, зная его, встают с своих мест заранее и даже подходят к дверям навстречу. Что касается до меня, то, не обращая внимания на всю эту тревогу, я продолжал заниматься делом, и только когда Яковлев подходил к столу, привставал с места, слегка кланялся и опять садился за работу. Так вот-с, на третий день присутствия Яковлев, усевшись в свои кресла, вдруг говорит секретарю: "Подайте мне 2-ой том "Св<ода> законов"". Подают. Он роется в нем и вдруг, обращаясь ко мне, очень учтиво, впрочем, просит меня "сделать одолжение прочитать такую-то статью". В этой статье, извлеченной из глупого "Регламента" Петра Великого 3, сказано: "При входе председателя члены встают с своих мест". Видите встают, а я только привставал! По-настоящему следовало бы расхохотаться в лицо Яковлеву, но в ту минуту я так взбесился, что почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Первою мыслью было: пустить в него чернильницей, и надо было несколько времени и много усилий, чтоб удержать себя. Собравшись с духом, я сказал ему только: "Я переговорю об этом с Вами после присутствия". "Нет, зачем, лучше уж теперь", -- сказал Яковлев, чувствуя себя, разумеется, безопаснее в полном присутствии других членов... "Ну, хорошо, -- сказал я, несколько успокоившись, но тоном довольно грозным,-- чего Вы хотите?" -- "Да Вы на меня совсем никакого внимания не обращаете, не оказываете мне должного уважения". -- "Хорошо, -- сказал я, -- Вы указали статью, и довольно; только, если Вы прибегаете к статьям 2-го тома для снискания уважения, так жалкого же уважения Вы добиваетесь, Александр Иванович!" -- Весь день я был взволнован, мне казалось, что я мало ответил Яковлеву, но история эта, случившаяся в присутствии всех других членов, разнеслась в один миг по всему городу, и сам Яковлев везде рассказывал, как я (т. е. Аксаков) его обидел. Я думал, что меня обидели 4, но вся Калуга почти решила, что я оскорбил словами, и именно последними, почтенного Ал<ександра> Иваныча. Унковские, которым я сам рассказал, говорили мне, что даже многие дамы, сказывая про это, обвиняли меня в недостатке чинопочитания! Дошло до губернатора, который говорил об этом старику Унковскому и о намерении своем мирить меня с оскорбленным председателем; мне же Смирнов о том не решился сказать ни слова. Но Унковский отговорил его от этого глупого намерения, уверяя, что Яковлев сам постарается загладить дело. И действительно так и было. Я продолжал обращаться по-прежнему, точно так же кланялся, был учтив, как и прежде, словом, ни в чем не изменил своего поведения, ибо оно было хорошо. Но Яковлев сделался гораздо учтивее, первый подходит ко мне, подает руку, везде внимателен, услужлив... Разумеется, я, сколько могу, плачу ему тою же монетой, и мы теперь такие приятели, каких мало. Он действительно -- доброватое создание, но глупенек. А на днях в палате произошел следующий случай: по одному делу был толк, и Яковлев не согласился с мнением моим и прочих членов. Я сказал, что не уступаю ничего и подам, если нужно, особое мнение;' прочие члены объявили, что они поступят, как и я... Яковлев дал предложение, с которым никто не согласился, и решение исполняется по большинству голосов, т. е. наше... Я могу без хвастовства сказать, что этого бы не было без меня, я знаю из прежних речей г <оспод> членов, в каком они угодливом расположении были к председателю (действующему в этом случае согласно с желанием Смирнова). Я же никого не уговаривал, но объявил вслух, что я думаю так, вот причины, и ни для кого на свете не изменю своего мнения. Тогда прочие объявили, что думают, как я, и также намерены крепко держаться своего мнения, несмотря на то, что Яковлев в самых хороших теперь отношениях с Смирновым и бывает у него чуть ли не каждый вечер. Дело это пойдет еще к Смирнову на утверждение: не знаю, как он поступит.
   На днях жду к себе Митю Оболенского 5. Для объяснения всего -- посылаю вам письмо его. Прощайте, обнимаю вас, будьте здоровы, цалую ваши ручки, цалую милую Олю и всех сестер, также Гришу и Костю. До вторника. Как я много пишу! -- Прощайте, А<нне> С<евастьяновне> мое почтение,

ваш Ив. Аксаков.

   P. S. Варенье нашлось в книгах. Матюшке куплена азбука, и я приказал Порфиру учить его грамоте, а то у него слишком много досужного времени.
   

66

9 октября 1845. Вторник. Калуга.

   Письмо ваше, писанное 1-го октября, отправленное 4-го и мною полученное только 8-го, я перечел несколько раз, милый отесинька и милая маменька. Если для вас интересны мои письма, то для меня, в моем одиночестве, ваши еще интереснее. Одно неприятно, что Вы, милая маменька, нездоровы... Эта желчная тревога уже давно продолжается у Вас, еще с поездки Вашей в Москву; если не Вы, так отесинька, вероятно, посоветуется об этом с Овером и принудит Вас обращать больше внимания на свое здоровье... Деньги я получил сполна, 70 р<ублей> сер<ебром>, за что и благодарю вас; жалованье же я получил не за три м<еся>ца вдруг, как мы рассчитывали в Москве, т. е. не со дня определения в должность (а в должность я определен с 12-го июля), а только за один месяц сентябрь. Причиною этому -- то, что я два месяца (до 1-го сент<ября" был в отпуску, за которые по закону не имею права на получение жалованья; а если бы со дня определения в должность, то получил бы около 000 р<ублей>. Даже мне предлагали это сделать, но я отказался, имею в виду ясный закон, по которому мне этих денег не следует; впрочем, государственный контроль все-таки добрался бы со временем -- и воротил бы эти деньги. Я очень благодарен Косте за письмо 1; еще прежде я хотел писать к нему письмо большое и непременно напишу с будущей почтой. Теперь только успокою его насчет Толстой. Человек, ею интересующийся, молодой Унковский, добрый, честный, благородный малый. Что же касается до ее натуры, то бог весть, какие у нее требования. Я ее не знаю, а уж известно, что женские глаза самая обманчивая вещь. Особенно черные! Думаешь, что и бог знает сколько глубины в этом мраке, прикрываемом вдобавок черными, длинными ресницами... Ничуть не бывало, и часто девушка нисколько не виновата, что у ней такие многозначительные очи! И поэтому я не очень доверяюсь наружности вообще, а в особенности женской. Впрочем, когда Унковский воротится, то он познакомит меня с Толстыми. -- Я очень рад, что письма мои доставляют вам развлечение; для меня писание писем не только не затруднительно, но и отнимают очень немного времени. Я так привык писать письма, что письма мои больше походят на разговор; но на бумаге я гораздо свободнее и умнее изъясняюсь, чем на словах. Вы пишете, между прочим, что получили два письма зараз. Каким же это образом случилось? И вообще расскажите мне, как, когда, через кого получаете вы мои письма: вы знаете, что я до сих пор писал по два раза в неделю и надеюсь так и продолжать. Насчет квартиры спешу успокоить вас, что теперь кухонного запаха не слышно; не знаю, как будет зимой. "Ист<ория> фр<анцузской> рев<олюции>" у меня2; зная, что она не нужна, я взял ее у Кости, чтоб прочесть, и забыл ему о том сказать. С Оболенским пришлю в Москву оба тома "Histoire du Consulat" {"Истории консульства" (фр.).}3. Кстати, об Оболенском; я в прошедший раз сделал большую глупость: послал письмо, не предуведомив, что его вслух могут прочесть отесинька да Костя. -- Что касается до красоты Смирновой, то портрет ее не поразил меня. Так мало резкого и блестящего, что он (т. е. портрет) не поражает с первого взгляда, но всмотревшись, вы увидите, что это красота, и глаза, кажется, глубокого качества; впрочем, костюм ли ее восточный и тюрбан тому причиной, -- лицо ее, показалось мне, носит еврейский характер. Однако и теперь не могу сказать вам ничего положительного об этом портрете, потому что я рассматривал его вскользь, на бале, в комнате, наполненной дамами и кавалерами. -- Большую часть своего времени провожу я дома и читаю. Недавно прочел целую книгу Стурдзы: "Письма о должностях священного сана" 4. Книга очень интересная; вся жизнь священника, в столкновении с разными происшествиями и эпохами жизни, изложена в письмах его к одному монаху. По крайней мере, я прочел ее с пользой, и были минуты, когда мне хотелось быть священником. -- Одиночество приносит свои плоды, и внутреннее развитие совершается; я чувствую в себе многое к лучшему. Уединение это, бог даст, не будет бесплодно. Я уже написал одно довольно длинное, серьезное и очень важное для меня стихотворение, которое, вероятно, покажется многим скучным, непонятным, даже смешным... В скором времени надеюсь разрешиться еще несколькими стихотворениями. Когда все эти стихотворения будут написаны, тогда пришлю их вам целой тетрадкой. Кстати, если Каролина Карловна будет у вас или вы ее как-нибудь увидите, -- спросите ее -- намерена ли она держать обещание, на которое сама вызвалась, т. е. прислать мне свои новые стихотворения, с тем, чтоб я прислал ей свои? Если намерена, так я, пожалуй, пришлю ей также. Да напишите, сделайте милость, Панову, чтоб он мне прислал "Зимнюю дорогу" и книгу моих стихов. -- Так как я уже заплатил хозяйке за три м<еся>ца вперед или даже за 4, потому что не надеюсь получить с нее 35 р<ублей> асc<игнациями>, данных ей мною взаймы, то я и должен буду прожить это время на ее квартире, которая тепла и довольно чиста, но уже слишком мала, недостает вольного воздуху, да, сверх того, неудобна еще тем, что вместо стен существуют тончайшие перегородки, так что все, что говорится в кабинете, слышно у Порфира в комнате, а в кабинете слышен всякий поворот Порфира. Передняя же так мала, что в ней ни вдоль, ни поперек нельзя лечь ни одному человеку. Хозяйка моя пресмешная женщина. Она вдова обер-офицера, следовательно, дворянка, очень этим гордится, задает тоны и постоянно обличается грубейшим невежеством. Она имеет все неприятности с Матюшкой и жаловалась мне, что Матюшка, которому она говорила очень ласково и называла даже его душенькой, в ответ на эти ласки назвал ее свиньею. От этих слов Матюшка отрекается, но я все-таки выбранил его хорошенько и приказал накрепко, чтоб он вперед не подавал повода ни к каким на него жалобам. В другой раз приходила жаловаться она же, что Матюшка двух ее мальчишек вымазал глиной, высек и запер. Впрочем, теперь этого более не повторяется. С хозяйкой своей я вовсе не вижусь и только один раз и пил у ней чай вечером. Разговор, веденный очень серьезно с моей стороны, внутренно очень забавлял меня. Особенно когда. Да чуть ли я не описывал вам этого вечера. Если нет, так опишу в будущем письме, а теперь пора кончить. Прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю милую Олю, Веру, Надю, Любу, Марихен, Соничку и Костю. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До субботы.

Ваш Ив. Аксаков.

   P. S. Можно ли сказать в стихе 5, на конце, например, косо вместо косо?
   

67

18 окт<ября> 1845. Калуга. Суббота.

   Я нынче пишу к вам не такое большое письмо, милый отесинька, милая маменька и сестры. Пакет и без того толст: я написал целый лист к Косте и посылаю два моих стихотворения 1. Прошу вас всех сказать мне об них искреннее мнение, непременно искреннее. Ничего не будет больнее для меня, если я послышу неискренность в вашем суждении. Особенно Вас, милый отесинька, прошу сообщить мне все нужные поправки и замечания. -- Особенного на этой неделе почти ничего не случилось, я ни у кого почти не был, и кроме палаты -- большую часть времени провел дома. Стола моего до сих пор не принесли, и я до сих пор не устроил своего кабинета. Из письма к Косте вы увидите, что "Марии Египетской" я не продолжаю 2, что в скором времени надеюсь написать еще несколько стихотворений. Но труда побольше, поважнее еще не начинал, да и не предвидится. Бродит у меня в голове повесть 3, но так неясно еще, что ничего не могу сказать про нее положительного. Да я еще и не решился, прозой ли ее писать или стихами. Для верного изображения жизни и действительности -- самое лучшее проза, где я совершенно должен устранить самого себя. Но иногда зато в голове проносятся стихи с такой соблазнительной гармонией, что хотелось бы писать стихами, где тон самый, музыка стихов дополняют недостаточность образов и где я не вполне отказыюсь от своих личных прав. Впрочем, это все разрешится со временем.
   Что вы мне ничего не пишите -- уехал ли Валуев в чужие край, приехал ли Хомяков, что Елагины? 4 Недавно прочел я еще роман Вальтер Скотта здесь (брал у Унковских). Что это за удивительный человек! По прочтении каждого романа кажется, что Вальтер Скотт только рассказал вам истинное событие и сам не волен переменить в нем ничего, а передает, как есть, хоть рад был бы сам, чтоб это было иначе. Даже при этих ненужных сведениях, как будто бы ослабляющих впечатление, -- о дальнейшей участи лиц (напр<имер>, в конце "Сен-ронанских вод" 5), -- видно, что он поневоле будто бы исполняет долг добросовестного рассказчика. Личного его достоинства вы не видите почти, а, между тем, полная картина жизни развертывается перед вами. Можно созерцать жизнь в вальтер-скоттовых романах. Я непременно возьму еще какой-нибудь роман. Помню я, что "Le Pirate" {"Пират"6 (фр.).}, которого я прочел уже давно, произвел тогда на меня сильное впечатление, хочу его перечесть. -- Погода такая скверная, мокрая, что, при состоянии здешних дорог, нет возможности ехать к тетеньке. Но я с ней в частной переписке и уведомляю об вас. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю милую Олю, Веру и прочих сестер. Завтра или послезавтра надеюсь получить от вас письма. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До вторника,

ваш Ив. Аксаков.

   

68

1845 год. 16 окт<ября>. Вторник. Калуга.

   Письмо ваше от 9 октября получено мною 13-го, милый отесинька и милая маменька. Очень благодарю вас за подробное описание препровождения времени, -- но, право, я и не воображал, чтоб описание издержек и пр. до такой степени Вас встревожило, милая маменька. Ах, боже мой, будьте покойны, умеренный стол был мне очень полезен, но со временем я введу и пироги, и котлеты, и т. п. Неужели вы думаете, что я из экономии так мало ел? Ну, да что об этом говорить. В денежные счеты и хозяйственные дела я вовсе не погружен, теперь деньги у меня есть, и я вполне обеспечен. -- Теперь буду отвечать на ваши письма. Мне очень досадно, что вы получаете оба мои письма зараз: зачем же я пишу два раза в неделю? Именно для того, чтобы и вам доставлять два раза в неделю это развлечение. Нельзя ли вам как-нибудь устроиться с пальчиковским кучером или с почтмейстером. Ведь у него есть почтальоны, которые должны были бы развозить письма? 1.. Что касается до уженья, то мне очень интересно знать вес окуня, который теперь сидит в сажалке... Будет ли уженье продолжаться до снегу? -- Вы спрашиваете, отчего не упоминаю я о палате? Да нечего упоминать: дела идут своим порядком. Особенно любопытных дел не попадалось; с Яковлевым мы друзья совершенные... В палате при открытых дверях обыкновенно объявляют приговоры преступникам, часто присуждаемым в Сибирь, в каторгу... Тут происходят разные сцены... Но при мне таких приговоров еще не было объявлено, а объявляли некоторым -- наказание плетьми с оставлением на месте жительства. На вопрос: "Довольны ли вы?" все они в один голос закричали: "Довольны, довольны!" -- Может быть, они рады, что отделались так дешево, потому что стоили большего, а, может быть, они рады хоть каким-нибудь образом избавиться от суда, даже будучи невинными. Суду уголовной палаты предаются так же, как чиновники, сделавшие преступление по должности, бедные мужики госуд<арственных> имуществ 2, головы 3, сборщики податей, заседатели расправ. Уедет кто-нибудь на рынок продавать, его сейчас обвиняют, что он отлучился от должности, и предают суду палаты. Разумеется, мы употребляем все подъяческие уловки 4, чтоб их не подвергать суровому наказанию. Может быть, иногда поступаем противозаконно, зная, что дело не пойдет в Сенат... К чему закон, когда соблюдение его есть высшее нравственное беззаконие. Пусть это веселит Пинского5 -- делать самые жестокие вещи ради исполнения закона, буквы закона, несмотря на противозаконность нравственную и часто на собственное убеждение... Впрочем, надо признаться, что всякую подобную благонамеренную неправильность достаточно умею оградить я всеми судебными хитростями. Что интересно в этой службе -- так это самые преступники, арестанты, которых видишь лицом к лицу. До сих пор мало было важных случаев. С прокурором уж мы официально поссорились. Он дал протест, с которым, по моему настоянию, признаться, не согласились. Я тоже разделяю общее мнение насчет окончания Вашего письма к Смирновой 6, милый отесинька, и вот почему: потеря зрения (чего боже сохрани) такая вещь, что об ней нелегко говорится, это дело слишком серьезно, которого, бог даст, не случится. Род комплимента, который Вы делаете Смирновой, или не комплимент, так самый род желания видеть ее -- слишком не важен в сравнении с потерею глаз. Это сочетание комплимента (или неважного желания) с угрозою такой важной перспективы производит неприятное впечатление, по крайней <мере> на меня, а на нее, может быть, преприятное... На днях был у меня Смирнов, после обеда, часов в 5 и просидел часа два. Тут я вполне убедился, что он чрезвычайно глуп, а странное дело -- в службе и в житейском деле он еще туда-сюда. Начал он мне бранить дух и характер провинциального общества, рассказывать намерения свои к улучшению, воспитанию и образованию его, напр<имер>,; посредством театра, для которого надо сделать особенный выбор пиес хороших... Все это еще ничего, это даже (не по нашему, а по чиновническому выражению) "благонамеренно!" Для этого устроил он дирекцию театра из Яковлева, Нилуса и Мансурова 7 (мерзавца и мошенника отьявленного, но ловкого и говорящего по-французски, а этого достаточно, чтоб пленить сердце Смирнова). -- Я спросил его откровенно -- "Нилус не тот ли самый, который с братом пользуется такой скверной репутацией?" -- "Тот самый, -- отвечал он, -- но эта репутация несправедлива будто бы, он (Смирнов) познакомился с ним только здесь, нашел в нем человека образованного, по крайней мере, имеющего истинное образование, et c'est quelque chose en province!" {А в провинции это уже кое-что! (фр.).} -- "Да, -- сказал я, -- пожалуй, это что-нибудь в провинции, но уж решительно ничего само по себе..." -- "Ну да общество должно быть везде одинаково",-- сказал Смирнов и начал излагать свое мнение, что высшее общество должно быть одного покроя и с французским и с английским,-- словом, чтоб люди всех высших сословий всех наций были похожи друг на друга и пр. -- Я засмеялся и сказал, что у нас в Москве думают иначе... "Да, я знаю, Вы принадлежите к этой партии; о, у нас будут с Вами долгие споры. Вот мои мнения насчет народности и славянофильства" (отвратительно слышать, как этот придворный говорит по-русски! Разговор был частию на русском, частию на французском). И тут он начал говорить, что, по его замечаниям, всякий народ имеет какую-нибудь сторону, жиды -- меркантильность, а русские -- отважность или беспечность. Это главная черта русского народа, это свойство его духа. Поэтому напрасно говорят, что высшее общество отдалилось от народа и в нем много отважности, так напр<имер>, такой-то сделал такую-то отважность, следовательно, мы ничего не потеряли от реформы Петра Великого; только, по его мнению, столица должна быть в Киеве, для того, чтоб обрусить поляков! Все это было сказано с таким серьезным видом человека убежденного и упрямого в своем мнении, что я, разумеется, спорить не стал, сказал, что не согласен, и перевел разговор на другой предмет. -- "Нет,-- говорит Смирнов,-- губернатор один не может воспитать общества, это дело губернаторши: надо, чтоб общество питалось "парами женщины, т. е.,-- прибавил он,-- de l'atmosphère qu'une femme répand dans la société" {Атмосферой, которую женщина вносит в общество (фр.).} и пр. "Мы составим общество: жена, Вы, брат ее, умный очень малый (вероятно, Россетти? 8), m-me Яковлев (жена одного помещика здешнего, урожденная Беринг), Унковский-старик иногда, Головин (уездный предводитель, человек ловкий, говорят, но пользуется предурной репутацией), который, по крайней мере, "a toujours le mot pour rire" {Всегда шутит (фр.).}, Тимирязев..." Вообразите, что Тимирязев -- калужский помещик 9 и проведет здесь зиму. Я рассказал Смирнову про мои отношения с Тимирязевым. Вот какое приятное общество готовит нам Смирнов! Он очень гордится умом своей жены. "О,-- говорит,-- ma femme leur tiendra tête à tous!" {Моя жена их всех поставит на место (фр.).}. Удивительный город Калуга. Общественное мнение столь слабо, что мошенники, которыми она преизобилует, играют наглую, важную роль. Я не знаком с ними, но принужден буду часто встречаться, обедать за одним столом, участвовать в одном деле! Дело честного человека было бы открыто объявить, что это люди такие-то, что он с ними никакого сношения иметь не хочет... Но никто этого не объявит, и мошенники эти (именно Мансуров) публично за ужином (я не слыхал этого, но слышал Унковский) рассказывают о своих мошенничествах и подлостях -- при следствии, на службе и т. п. А?
   Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Костю и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До следующего письма. Поучительна и отвратительна губерния! Поэтому я веду себя самым строгим, осмотрительным, холодным образом в отношении к здешнему обществу.
   

69

1845 г<од>. Окт<ября> 20. Калуга. Суббота.

   Нынче или завтра надеюсь получить письма от вас, милый мой отесинька и милая маменька; я всегда с большим нетерпением ожидаю этих дней. Как досадно, что, несмотря на близкое расстояние, ваш ответ на письмо мое может прийти не раньше как через 2 недели. Это хоть бы в Астрахани. Я забыл написать вам в прошедший раз, что получил письмо от Алекс<ея> Ив<ановича>, которое прилагаю и из которого видно, что он едет в Москву один. Тут и приписка Sophie1, беспокоящейся неполучением известий о маменьке и Олиньке. Я отвечал уже самому Ал<ексею> Ив<ановичу>, сообщив в письме к нему сведения о здоровье наших, и написал, что отправляю письмо их в Москву к маменьке. Довольно упрямое существо! Спрашивает у меня совета и не поступает по совету! Если б он подал частную просьбу в Сенат, так дело было бы давно истребовано,-- а теперь ему в Москве нечего делать, коли дело еще не прислано. -- На этой неделе получил я два письма: одно от Погуляева, другое от Гриши. Погуляев (воротившийся) уведомляет меня, что барона Hachtshausen в Берлине не нашел 2, вследствие чего письмо и книгу отдал в посольство для доставления по адресу, в удостоверение чего взял расписку, которую и посылаю. Письмо и сверток на имя Гоголя отданы им в доме Жуковского 3: Гоголь в то время находился в Спа, а Жуковского не было дома. Он же уведомляет меня, что Бестужев подал в отставку. Гриша пишет мне о службе, о необходимости продолжать ее, чтоб со временем достигнуть возможности делать нужные перемены. Я возразил ему, так как давно уже возражаю на это мнение и говорю, между прочим, что закабалить себя на 25 лет службы, чтоб на 26-ой год проснуться, все равно что заложить на время душу черту,-- плохое депо для души! Пожалуй, есть малороссийская сказка, что один коваль отдал душу черту, тот и принес ему бездну денег, а коваль деньги взял, окропил святой водой, да самого черта перекрестил, так что тот давай бог ноги, а коваль приобрел деньги и воротил душу. Ну, да это хохлацкая хитрость! Я все забываю рассказать вам про вечер у хозяйки. Так как этому прошло более месяца и повторения не было, то я многое перезабыл... Вы знаете уже, что хозяйка моя вдова офицера армейского, Иванова, а не Иванова (в губернии все Ивановы непременно требуют, чтоб их фамилию произносили с ударением на о), ростовщица. Муж прозывался Кузьмою, накопил денег около вверенной ему роты и довольно рано, кажется, умер жертвою все-таки усердной службы. В комнате, куда я вошел, все общество состояло из самой хозяйки за самоваром, трех взрослых дочерей, Николашки (мальчика, подававшего чай: слуг у ней нет) и двух собачек. Старшая дочь довольно хороша собой, т. е. высока, свежа, румяна и молода,-- как девица, бывавшая в свете, она вела разговор. При первом взгляде на это общество я почувствовал неприятное ощущение... Везде проглядывало беспокойное чувство ложного стыда,-- этой необходимой принадлежности полудворянской гордости. Если б не было этого разделения классов, тогда Иванова была бы, может быть, купчихой или мещанкой,-- словом, женщиной, которая живет трудами и соответственно своим доходам. Но грубое невежество, с одной стороны, а с другой -- надутые претензии -- вот класс дворян, сотворенный правительством. Нет ничего тяжеле, если видишь, что окружающие подавлены чувством стыда. Правда, это меньше слышалось в матери, которая храбро и неустрашимо выказывала свою грубость и невежество,-- зато дочери, понимавшие это, еще более смущались этим и беспрестанно останавливали ее потихоньку... Так как я -- столичная штучка 4, то само собою предполагалось у них, что я во всем знаю толк, все стану критиковать. "Вы, может быть, не станете кушать нашего чаю, Вы, конечно, в Москве пьете лучший..." В опровержение выпил я три стакана чаю, был необыкновенно любезен и кормил обеих собачек. Я сказал, что заказываю мебель... "Ах,-- закричала мать,-- если Вы еще не заказывали, то позвольте мне Вам рекомендовать столяра. Прекрасный столяр, я его давно знаю, он всем: и батюшке, и матушке, и мужу моему делал гробъи.." Я очень серьезно поблагодарил и сказал, что у меня уж есть другой столяр, но что, может быть, так как для обивки мебели надо кой-какой материи, я обращусь с просьбою о покупке к ней, хозяйке. -- "Нет-с, как можно-с, Вы московский житель, Вы, верно, это лучше нас разумеете..." Между прочим хозяйка сказала мне, что я занимаю такое важное и выгодное место, 2500 рублей жалованья, да, по крайней мере, тысяч 10 доходу!.. Я спросил, что она разумеет под этим; она очень серьезно и наивно отвечала, что подарки, платы, словом, взятки. Я очень спокойно стал ее уверять, что я взяток не беру... "Да, помилуйте, да нет, Вы это так изволите говорить..." или: "Ну так поживете здесь, привыкнете... Вот такой-то сколько берет! А такой-то! Вот Алекс<андр> Никол<аевич> (Хитров -- всех их идеал) прежде тоже не брал, ну а теперь, может быть, и берет". -- Я переменил разговор. Хозяйка стала жаловаться, что теперь в Воксал уже не ездят в ситцевых платьях, что пошли дорогие и странные моды, что m-me Хитрова дурна собою и очень смешно одевается... Тут дочь вступилась за Хитрову: "Ах, маменька, как можно так говорить, она такая добрая. А по-моему,-- сказала она,-- прекрасные свойства души лучше красоты!" -- "О, я совершенно согласен",-- отвечал я. -- Заговорил про Моcкву. Ни красота ее, ни древность не были замечены: дочь говорила про Благородн<ое> собрание, из которого она никогда бы не вышла, а мать про многолюдный рынок на Москве-реке, на льду. "Как там это лед крепок!" -- "Да, уж там, вероятно, за этим хорошо смотрят",-- объяснила дочь. -- Посидевши довольно долго, я раскланялся и с тех пор не был у хозяйки ни разу, хотя живу рядом. Во 1-х, скучно, а, во 2-х, мое короткое знакомство гораздо более повредило бы ей и ее дочерям, нежели мне. Калуга и без того полна сплетней о тех, которые занимали эту квартиру прежде меня. Поэтому мне и хочется съехать. -- Нет ничего отвратительнее для меня полудворянства и полудворянок -- обыкновенно самых дурных женщин. Господи боже мой, как выше их презираемый ими мужик! Но прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, пора на почту. Крепко обнимаю вас и цалую ваши ручки. Обнимаю Костю, Веру, Олиньку и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До вторника,

ваш Ив. Аксаков.

   Я написал еще стихотворение 5, но пошлю его к вам, когда получу ответ о посланных стихах. Панов не присылает ничего!
   

70

28 октября 1845. Калуга. Вторник.

   Благодаря почтмейстеру теперь письма ваши, милый отесинька и милая маменька, получаются мною в первый день приезда почты, т. е. в субботу же. Я не вдруг читаю письма, но кончу сначала нужные дела, закурю хорошую сигару и потом уж читаю медленно. Кстати о сигарах: совокупный запах их необыкновенно хорош,-- но мало слышен, когда куришь: они несколько слабы. Но, тем не менее, я курю их с большим наслаждением и не расточительно, а изредка; сигары эти так огромны, что надолго насыщают. Теперь отвечаю на письма. Большое, однако ж, количество пиявок поставили Вы себе, милый отесинька; дай бог, чтоб это оказало пользу; диета, разумеется, для Вас вещь необходимая, хотя продолжительность ее сомнительна: нет, нет, а вдруг чем-нибудь ее и нарушите. Что касается до меня, то я тоже несколько недель держал строжайшую диету и теперь чувствую себя совершенно здоровым, перестал ее держать, прибег к говядине, тем более, что мало-помалу привык я к одиноким обедам. Вы пишете мне про прекрасное осеннее утро. Мне захотелось при этом послать вам свой очерк, где слегка набросан осенний вечер, но отлагаю это до субботы, потому что стихи еще не переписаны. Слава богу, что милая маменька будет наконец воздерживаться от постов! По крайней мере теперь, после нездоровья, не надо, чтоб маменька постничала в Филиппов пост. Как я рад, что Вы, милый отесинька, пишете книгу об уженье 1. Продолжайте и кончайте ее, сделайте милость; да и журналу этому 2 очень рад: прекрасное упражнение для сестер в русском языке, да и диктование им ко мне писем также полезно, и потому, их пользы ради, надо эту диктовку продолжать постоянно. Костя пишет статью 3: стыдно, если он ее не напишет в деревне, где нельзя пожаловаться на недостаток времени... Статья очень нужная, где все, все вопросы и profession de foi {Изложение взглядов (фр.).} должны быть ясно выведены. Кстати об этом. Смирнов предложил мне принять деятельное участие в губернских ведомостях, которым он хочет придать больший объем и вес; прибавить отдел статистический и исторический. Разумеется -- он предложил мне не редакторство, а участие, такое, которое бы дало им направление и значение. Я принял вызов охотно; тем разговор и кончился. Для губернских ведомостей нет другой цензуры, кроме губернатора или вице-губернатора, и у меня блеснула смелая, но благородная мысль: завладеть губернскими ведомостями, издавать их в известном духе, помещать в них статьи небольшие, как напр<имер>, "Сравнение между Петербургом и Москвою" и т. п... А? Но постой, постой, Костя, удержи порывы восторга и предполагаемой деятельности! Так как это может компрометировать Смирнова, то я должен буду объясниться с ним откровенно, и, разумеется, он не согласится. Стихов помещать там нечего: для больших -- мало места, а малые -- не стоит. Разумеется, иногда, косвенно можно будет кое-что сказать, но это так ничтожно, ибо губ<ернских> ведомостей здесь никто не читает... Можно говорить косвенно там, где уже знают, об чем речь, и догадаются. А здесь, где решительно ничего не знают и ничем не интересуются, намеки излишни. Надо бы вдруг резкою статьею всполошить всех и обратить на себя внимание. Но что будете вы, впрочем, делать с такими людьми, как мой Яковлев и ему подобными? Во всяком случае, я переговорю с Смирновым; на днях у него побываю. Хитров уехал наконец: да, действительно ему было дано два бала и ужина и один обед "в знак признательности". Вас возмутил поступок Калайдовича 4. Меня -- нет, я ожидал этого,-- но хочу велеть ему сказать через Бюлера, что прерываю с ним всякие сношения и чтоб нога его отныне не была в нашем доме. Выписываю вам из письма Погуляева следующие об нем строки: "В Петербурге виделся я с милым Калайдовичем, который становится день ото дня интереснее, милее и занимательнее. Неверие его, ограничивавшееся И<исусом> Христом, распространилось теперь на бога вообще и богородицу в особенности. Рассказ его об их процессе 5 (т. е. Пинского) достоин печати!" Погуляев также терпеть не может Кал<айдовича>, как и я, воображаю, как это животное всюду ораторствует и кричит! Что касается до Пинского, то я не очень дорожу его мнением. Служба -- и вдобавок в Петербурге -- не может никого сохранить чистым: иначе не посылал бы он чиновников -- на казенный счет и с поручением по службе,-- для своих надобностей. Оболенскому благоволит 6 он потому, что ему благоволит Шереметев, что Панин знает его и семейство лично; а, может быть, и потому, что Оболенский просто ему понравился и имеет репутацию в министерстве человека дельного. Хочу писать нынче же к нему и узнать, едет ли он в Петербург или нет. "Косо" и "косо" нужны были мне, когда я писал стихи "Сон", для рифмы -- "под колесо". Но я обошелся плохой рифмой или просто созвучием. Вы пишете, милая маменька, что у вас нет никаких моих стихов. И у меня также нет; все у этого Панова, который держит их два месяца понапрасну, ибо альманаха нет; да если б и готовился, так можно было 20 раз списать. Между тем они мне нужны. Вид трудов малых, но все-таки оконченных в некоторые минуты чрезвычайно ободрителен! -- Неужели на будущий год не готовится ни журнала, ничего, никакого поприща для деятельности? 7 Это очень грустно. Это значит -- отложить все до 47-го года. Право, эти господа пропускают целые годы, так, нипочем! А меня всякое новое истечение года пугает и переполняет тоской. По крайней мере, я тружусь над своим внутренним развитием, и, если меня не обманывает внутренний голос, труды мои увенчаются успехом, и право -- это не дерзость так думать: напротив -- я убил в себе самонадеянность; как ни ничтожны, ни мелки все мои произведения, но внутренние требования кажутся иногда мне залогом будущего. Но потребен труд, труд и труд. Много труда и душевных страданий стоит самый крошечный дар! Впрочем, об этом когда-нибудь подробнее, а то странно покажется, что это говорит человек, которому указать не на что, ибо все, что до сих пор было мной писано, кажется мне такой мелочью, что возбуждает тоску и презрение иногда во мне самом... Прощайте, цалую ваши ручки, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, обнимаю Константина и сестер, до следующего письма. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение,

ваш Ив. Акс.

   Очень, очень благодарен Олиньке за ее письмо. Обнимаю ее в особенности.
   

71

27 окт<ября> 1845. Калуга. Суббота1.

   Какой чудный, роскошный день: мороз несильный, довольно тихо и солнце! Верно, выгуляете, милый отесинька, милая маменька, и все? Впрочем, может быть, теперь отесинька с Костей в Москве, потому что Смирнова теперь должна быть также в Москве 2. Ее ждут сюда чрез неделю. На днях был я у Смирнова вечером, он был один, и мы просидели с ним вдвоем часа три, до полночи. Он говорил со мною с полною откровенностью и внушил мне к себе и сожаление и участие. Он лучше Хитрова и в исполнении своих служебных обязанностей -- добросовестен донельзя. Признаюсь, я удивился в нем этому постоянству, этой настойчивости, с которою он работает и день и ночь. Я не товорю о том, ведут ли все эти средства к цели, умно ли они выбраны, я говорю только об искренности и добросовестности его трудов. Когда я стал ему говорить, что эти труды все равно, что воду толочь, что надо добраться причины зла, то он отвечал мне, что пока нельзя трудиться иначе, надо трудиться в тех пределах, которые существуют, что он знает, что вся его работа принесет на одну копейку пользы и что он этим уже награжден, что он смотрит на назначение его в губернаторы как на испытание, на жертву, на очистительное средство, которое доставит ему в жизни случай сделать много добра, в жизни, посвященной доселе одним удовольствиям, забавам, прихотям. Все это я извлекаю из его слов, спутанных и неясных, и выражений, часто смешных. Он говорит, что, имея в виду почти религиозную цель в службе, он надеется не подпасть под рутину, не сделаться пошлым чиновником. В самом деле, он весь проникнут своими обязанностями, и каждый случай, каждый разговор в свою пользу. Должно согласиться, что все это прекрасно и делает ему большую честь, может быть, он, в своей простоте, стоит многих и многих, но всякий, кто испытал службу, изведал скудность пользы, не имеет власти губернаторской и чувствует в душе другое стремление, тот не может добровольно предаться службе. Что касается до меня, то я должен признаться, что не только "слабеет ныне", но уже "ослаб высокий строй моей души" 3; вообще эти стихи служат гранью между прежним и нынешним мною и служат для многого объяснением. Впрочем, Смирнов, не служивший почти никогда прежде и сделавшийся вдруг губернатором 4, не намерен, однако же, пробыть в Калуге более трех лет. Я думал прежде найти у него, как у столичного жителя, светского человека и к тому же придворного, некоторое презрение к здешним обитателям, но, к удивлению моему, встретил необыкновенное снисхождение, держит он себя с ними совершенно просто, ласково, не задает тона. От него мы поехали с ним вместе в клуб; там в комнате, наполненной дымом, играли на трех столах помещичьи усы, военные усы, отставные усы, принадлежавшие более или менее выразительным лицам. "Вот видите,-- сказал мне Смирнов, отводя меня в сторону,-- фигуры ужасные, это правда, но вступите с ними в разговор, и Вы узнаете многое для службы и ее пользы. В прошедший раз я узнал от них кое-что о достопримечательностях Калуги, всей губернии, каждый может рассказать о злоупотреблениях своего уезда, каждый может подать мысль о каком-нибудь местном улучшении. Il faut les faire parler {Нужно заставить их высказаться (фр.).}, не подавая им виду". И в самом деле, скоро Смирнов окружился несколькими и, как он говорит, приобрел многое для пользы службы. -- Я вполне с ним согласен, что можно узнать многое, но не имею вовсе в виду пользы службы; для меня интересен всякий человек, всякое лицо. Неисчерпаемы сокровища чужой души! Впрочем, соглашаюсь, что получил от Смирнова без его ведома урок маленький, готов им воспользоваться, т. е. что нужно более снисхождения и терпимости. Да, тогда не только дух и характер человека будут ясны моему созерцанию, но он не лишится и личных прав своих, и прав человека на участь лучшую, и на прискорбие о настоящей его участи. -- Я говорил с Смирновым о губ<ернских> ведомостях, с полною откровенностью. Он, разумеется, не может на это согласиться и хочет ограничить ведомости статистикой и историей Калужской губернии 5 собственно, говоря, и отчасти справедливо, что какому-нибудь Яковлеву гораздо интереснее узнать что-нибудь про свой Медынский уезд, где он родился, нежели о России вообще. -- Итак, нельзя не повторить с чиновниками, что Смирнов человек благонамеренный и за добросовестность трудов своих заслуживает уважение, несмотря на простоту и иногда странную ограниченность. Может быть, хорошими сторонами своими он обязан жене своей... -- С нетерпением жду ваших писем; почта опаздывает два дня, но нынче или завтра надеюсь получить их; нынче я обедаю в первый раз в клубе, с Унковским. Молодой Унковский воротился на нынешней неделе; он прожил во Владимире дня четыре. Гриша дал ему записку к Саше Воейкову, чтоб он отдал ему Ванюшку и калмыцкого бога 6. Унковский завез записку к Саше, прождал целые сутки, но не получил никакой посылки. -- Завтра акт в гимназии, и я получил пригласительный билет. Квартиры себе не нашел, но ищу постоянно. -- Дело, о котором я писал вам, еще не поступало к Смирнову. Свободный теперь от влияния Хитрова (который уже уехал), Смирнов действует в противном духе, и приверженцы Хитрова трепещут. -- Что бишь я хотел еще вам сообщить? -- Забыл; вспомню в другой раз. -- Морозы ручаются за скорый санный путь, и я надеюсь, что сани подоспеют вовремя. Ноябрь и декабрь -- только два месяца в 1845 году, и как мало сделано в 1845 году, и как мало приготовлено для 1846 г<ода>. Эх, эх, господа.
   Посылаю вам "Очерк"; это также полусерьезная шутка, если хотите. Шутка в конце, и я не знаю, какой она производит эффект. Сделайте одолжение, отметьте мне все неправильности, все, что не годится. Это стихотворение очень неважное. Впрочем, у меня в голове роятся многие стихотворения, не знаю, когда придет их черед.
   Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До вторника. Кланяйтесь всем.

Ваш Ив. Аксаков.

   

72

30 окт<ября> 1845 г<ода>. Калуга. Вторник.

   Что это значит, что я не получил от вас писем, милый отесинька и милая маменька, ни в субботу, ни в понедельник? Буду ждать еще до середы или четверга; согласитесь, что это очень досадно и неприятно. Сам пишешь два раза в неделю, так постоянно и много, ждешь, не дождешься субботы или того дня, когда приходит почта, и обмануться! -- Надеюсь, впрочем, что причина неполучения мною писем не заключается в чьем-нибудь нездоровье... Все эти дни был я очень занят чтением нового "Уголовного свода"1, который я взял у архиерея. Ему частным образом прислали из Петербурга. Кажется, я вам писал про мое знакомство с архиереем. Я познакомился с ним довольно поздно; он здесь лет уже тридцать 2, не очень стар, низенького роста; редкий седой клок бороды производит очень неприятное впечатление. Человек хороший, но, кажется, особенного ничего нет; обыкновенное семинарское образование всему основой. Я думал, что он, по крайней мере, занимается, что у него найду множество книг, ничего не бывало, и в этом отношении мне от него никакой нет пользы. Впрочем, мы с ним очень хороши, и он отдал мне на время новый "Уголовный кодекс", который я просмотрел в эти дни с большим любопытством. Нельзя обнять вдруг всю применимость статей, но, сколько можно судить, так я доволен; множество случаев, не обозначенных прежде, приводили нас в затруднение, и мы, для того, чтоб достигнуть самых прекрасных результатов, должны были прибегать к разным недобросовестным натяжкам. Но теперь все эти вопросы или большая часть предусмотрены. Наказания очень строги, но зато судья имеет право принимать в соображение даже нравственные побуждения преступника, как-то: бедность, сильное оскорбление и множество других. Конечно, это подаст повод к большим злоупотреблениям. Между тем, как я рад этому, ибо звание судьи возвышается, от него требуется глубокое понимание человека, он не простой исполнитель буквы, по духу этих законов ему дается довольно большое поприще для толкования обстоятельств,-- вероятно, другой плут, уездный судья, начнет делать такие толкования и рассуждения, что невольно пожалеешь о данном ему произволе. Но что прикажете делать? Мы до такой степени привыкли делать все по рутине, не думая, так довольствуемся мирною нашею участию, что прежде всего начнем бранить то, что развязывает нам руки. Смертная казнь, как и прежде, только за известные преступления. Кнута нет, вместо него плети через палача. Работа в каторге распределяется на несколько разрядов по числу лет., Есть временная ссылка на житье в Сибирь и в некоторые губернии, заключение в тюрьме и крепости на несколько лет и т. п. Число лет, срок составляют оттенки бесчисленные. Можно упрекнуть составителей "Свода" в этих излишних подробностях, в этой претензии обозначить все тончайшие оттенки характера преступления... недостаток, общий всем отвлеченным людям, работающим в кабинете и не знакомым с практикой. Впрочем, нельзя и требовать многого. Вполне может образоваться суждение об этом "Своде" только тогда, когда всякая статья перебывает в деле. Конечно, в нем заметно направление европейского гуманизма, но он все лучше, нежели прежний 3... Но все же и этому "Своду" точкой отправления служит еще "Уложение" царя Ал<ексея> Мих<айловича>, ибо Петр Вел<икий> не сделал никакого почти преобразования в угол<овных> законах, да и не нужно было ему; царь Ал<ексей> Мих<айлович> советует всегда нещадно бить, и сын любил эти отцовские советы. Признаюсь, я с нетерпением жду времени, когда можно будет привести в действие "Свод"; мне приятно будет, например, свободно и смело оставить мать, не донесшую на детей своих, без наказания, между тем, как еще теперь (недавно у нас был такой случай) я прибегаю ко всем подъяческим хитростям, чтоб достигнуть человеческого результата. -- Наказание за дуэль очень смягчено. Убийство на дуэли не рассматривается как обыкновенное смертоубийство; делается различие между обидевшим и убившим обиженного и между обиженным, убившим обидевшего. Первый наказывается строже. Многое, однако ж, мне очень не нравится, именно наказание несовершеннолетним. Они за тяжкие преступления заключаются лет на 5 или 6 в тюрьме -- на одинокое сидение. Это ужасно и нелепо. Просидеть молодому мальчику лет пять одному -- есть с чего с ума сойти. Впрочем, в тюрьму заключаются там, где нет поблизости монастырей. Редакция "Свода" очень тяжела, язык так неповоротлив у них и темен, что будет часто затруднять в деле. Вообще -- в нем мало улучшений, но видна также смесь разнородных начал; горшок, в котором сварены вместе и "Уложение" Алекс<ея> Мих<айловича>, и берлинский "Кодекс" 4, и разные Landrecht {Положения о земском праве (нем.).}. Несмотря на это, за многие облегчения наказаний, за данное судье право -- входить в соображение побудительных причин и обстоятельств, сопровождавших дело,-- я все-таки рад ему.
   В воскресенье был я на акте в гимназии. Говорили тут речи: боже мой, какие речи! Здесь есть один учитель гимназии, который искренно воображает, что он поэт, и пишет такие стихи, что трудно поверить; таких поэтов в Калуге несколько. Я нашел здесь одного, с которым я вместе держал экзамен в училище. Он не выдержал; потом года через два встретил я его на Невском; он бежал. Я остановил его и спросил, что с ним, куда он? Помню, что он отвечал мне: в Невский монастырь, на могилу Ломоносова 5, читать стихи. Этот шут здесь, служит и всем кричит про свои стихи. Чай, m-me Смирнова теперь в Москве и Вы с нею виделись, милый отесинька. Нетерпеливо желаю знать, какое она на Вас произвела впечатление 6. Поздравляю Веру с 1-м ноября 7. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю Костю и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До следующего письма!

Ваш Ив. Аксаков.

   P. S. Вообразите, что Митя Оболенский уже проехал через Москву в Петербург. Не знаю еще, что помешало ему приехать в Калугу.
   

73

1845. Ноября 3. Калуга. Суббота.

   Слава богу, письма ваши не затерялись, милый отесинька и милая маменька, и во вторник, после отправления письма к вам, получил их. Это по оплошности почтальонов, которые продержали их у себя три дня. Эти письма были для меня очень интересны; рад, что стихи вам понравились (Вообразите, что я уже часа полтора чиню перо и не могу очинить). Вы можете быть совершенно уверены в том, что все мои описания и вопросы насчет себя были искренни, и изо всех ваших похвал оставляется малая доля, столько, сколько допускает мой собственный внутренний суд. Однако ж я недоволен своим бездействием, мелкие стихотворения меня не удовлетворяют, а другого ничего не пишется. -- Смирнова еще не приезжала; но дети ее приехали вчера, вероятно, она не замедлит теперь. Жаль, что Хомякова нет в Москве 1; а что касается до Вас, милый отесинька, то Вы, верно, ее увидите, потому что она в Москве должна была прожить довольно долго. Как я рад, что альманах идет и "Зимняя дорога" пропущена 2. Но есть ли хоть одна повесть? Если нет, так это весьма глупо; здесь книгу и в руки не возьмут, если нет повести. Хоть и невыгодно в первый раз дебютировать обставленному то описанием Чехии, то путешествием в Иллирию 3, ну, да все равно. Если Вы поедете в Москву, то я попрошу Вас посмотреть корректурный лист. Рукопись, бывшая у Панова, полна ошибок, вставок и вариантов, и выбора вариантов нельзя предоставить самому Панову. Я бы желал также, чтоб при напечатании альманаха отпечатали мне экземпляров "Зимней дороги", если можно, хоть с 15; разумеется, я заплачу Панову за это. Во всяком случае, он должен мне возвратить как рукопись, так и книгу. -- Очень, очень благодарен Косте за письмо 4, знаю, какой это для него подвиг, и буду отвечать на днях; в истории с Тургеневым он совершенно прав 5; если некстати погорячился, так зато первый и просил прощения; впрочем, Тургенев такое ничтожное лицо, что все это ничего особенного в себе не заключает... Ах, какая тоска берет, когда посмотришь кругом, на себя самих, на нашу деятельность, на лица, нас окружающие... Такая тоска, что не знаешь, куда деваться. Часто здесь, середи разговора, меня интересующего, наприм<ер>, когда я стараюсь просветить несколько здешних обитательниц, я вдруг останавливаюсь на полуслове, и мне все это вдруг представится в такой пустоте, в таком бледном свете, все, все, и я сам, и слушательницы, и мое усердие, сделается так грустно, что стараешься поскорее прекратить разговор и уехать. Признаюсь, тяжело бывает в эти минуты, что нет ни одного короткого человека, с кем мог бы я грустить и скучать вместе. -- У Унковских я бываю очень часто, раза два в неделю обедаю, раза два бываю вечером. Все мои знакомые ограничиваются ими, Толстыми (с которыми, впрочем, я на днях только познакомился), еще двумя, тремя лицами (офицерами и т. п. незначительными существами) и лицами официальными, с которыми я считаюсь визитами. Вероятно, меня здесь бранят всюду, но я не вижу нужды знакомиться с Нилусами и т. п., которых очень много. Я бываю вечером только в единственных двух домах, где не играют в карты. У Унковских мне совершенно свободно, бесцеремонно, мне всегда рады, я почти как свой, и в самом деле, трудно найти семейство более русское и простодушное. Все они, не исключая и сыновей, люди невозмутимо верующие, добрые, честные. Дочери -- славные девушки, я люблю в них всякое отсутствие претензий, простоту и безграничную привязанность к семейству, которого им вовсе не хочется оставить. Мне жалки они тем, что живут в провинции, где нет никаких средств около них для образования, ни книг, ни людей; впрочем, не думаю, чтоб они очень-то чувствовали в себе стремление к истине; я насилу мог уговорить их после "Вечного жида" бросить читать глупого Sue и начать Вальтера Скотта 6. Но все это меня мало занимает и интересует; уж я стеснен тем, что не могу говорить свободно, а должен соображаться с степенью понятий и образования, толковать вещь, которая всякому из нас, москвичей, уже известна, как 2 х 2 = 4... Скучно делается все это подчас; не знаю, что нового поведает мне Смирнова.
   Завтра я съезжаю с своей квартиры на новую. Слава богу! так неудобна и несносна была эта квартира. Не говорю уже о том, что тесно, нет отдельной комнаты, а всего только одна комната, перегороженная перегородками; в последнее время стал проходить сквозь пол дым из кухни; далеко, улица и по названию самая мерзкая. Теперь же я нанял у самых присутственных мест, у Каменного моста, большой каменный дом, который жители, читавшие Вальтер Скотта, прозвали Аббатством 2. Вы знаете, что прежде Калуга была вся на берегу реки, и только лет 60 тому назад стали строиться дальше от берегу. Но лучшие кварталы в древности были там. Подле этого дома, где я нанял, стоит дом, которому считается более 300 л<ет>. В нем еще живет то самое семейство, которому принадлежало оно в древности; недавно только умер старик, лет 105, в полной памяти; он говорил, что и дед его, который был так же долговечен, не был строителем дома. Этот дом у меня справа, а налево виден из окон дом Марины Мнишек 8. Вид у меня на Оку -- чудесный. Дом этот принадлежит купчихе Борисовой, которая живет в нем сама уже лет 50; она одна, живет внизу, а верх отдавался внаймы и только что опорожнен одним постояльцем, который стоял в нем два года. Узорчатые печи, как в тереме, мебель старинная, в готическом вкусе, красного дерева, старуха хозяйка и соседство древностей -- все это произвело на меня самое приятное впечатление, и я решился немедленно, тем более, что все мои знакомые хвалят эту квартиру. За верх я плачу 400 р<ублей> (у меня 5 комнат, но в моем же распоряжении состоят еще три или 4 комнаты отдельные, которых мне не нужно и которые будут заперты). Впрочем, когда перееду, опишу вам в подробности. Объяснялся с Ивановой, хозяйкой, насчет задатка, она отвечала, что не отдаст; ну, бог с ней; у ней останется рублей около 50. Досадно, хотел сначала на дешевое свести, а вышло все дороже. Принадлежности в доме Борисовой в обильном числе и виде. Я с наслаждением думаю о том, как я буду сидеть по вечерам в этих старинных комнатах... Туда ко мне всякий может приехать: поместиться есть где. -- Прощайте, милая маменька и милый отесинька, будьте здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Костю и всех сестер, А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До вторника. У меня есть еще пустые, легонькие стихи, которые пошлю с этим письмом, если успею переписать 9; но их не стоит никому и показывать.

Ваш Ив. Акс.

   Устанавливается зимний путь, а саней все нет? Нынче мое письмо очень безалаберно потому, что сквернейшее перо. Перья так скверны, что нельзя было переписать стихов. До вторника.
   

74
Письмо к Константину Сергеевичу Аксакову

<Ноябрь 1845 года>.

   Я сам давно собирался писать к тебе, милый друг и брат Константин, прежде чем получил письмо твое. Из писем моих ты уже знаешь подробности моего житья; лучше поговорю о себе собственно. Калужская жизнь для меня очень, очень скучна и тяжела по непрестанному принуждению, скучна потому, что здесь нет ни души, которая могла бы хотя отчасти понять тебя. Во всем городе умнейший -- это старик Унковский, принадлежащий к особенному разряду тех людей, которые любят все умное и дельное, в каком бы роде ни было, читают с карандашом в руках и отмечают с чувством общие места, пошлые истины и восхищаются слогом. Город ничем не интересуется, не подозревал и не подозревает (исключая одного Унковского) существование первых трех книжек "Москвитянина" 1, ничего не читает, а если и читает, так только "Вечного жида" в русском переводе 2... Но зато я большую часть времени провожу дома, и кажется мне, что мое одиночество не бесполезно для меня, я чувствую свое постоянное развитие и созревание. Да, постоянно погружаясь в самого себя, в постоянном созерцании жизни, всех ее мелочей и чужой природы, я чувствую, как серьезность (Ernst) и строгость проникают мне душу, и безумные речи, речи на ветер не так легко сходят с языка, как бывало. Я еще строже слежу за собою и, по выражению Св<ященного> писания, "распинаю в себе ветхого человека со страстьми и похотьми" 3. Я пробовал здесь приняться вновь за "Марию Египетскую" и понял, что недаром мне не писалось! В самом деле, когда я стал себе воображать ее в пустыне, постепенное отпадение всех скверностей человеческой природы, тогда она явилась мне столь очищенною, на такой высоте и вместе с тем в таком высоко-поэтическом образе, что от одной мысли занимался дух, трепет пробегал по телу, и мне случалось почти молиться, чтоб я в состоянии был достичь этой высоты поэзии и гармонии, которые мне неясно виднелись. И я понял, что мне нужна большая зрелость и многое нравственное улучшение. Да, "Мария Египетская" должна иметь большое влияние на мое развитие. Теперь еще предмет мной владеет; не знаю, когда бог даст мне овладеть предметом; но после тех минут я почувствовал живую потребность евангельского слова, чтения духовных книг, и в особенности "Четиих Миней" 4. Не то, чтоб пробудилась во мне вера... Нет, этого я не могу еще сказать, но я почувствовал и значение церкви, и важность церковных обрядов, по крайней мере, уже язык мой не станет больше кощунствовать, и легкомысленное воззрение заменилось уважением. Не знаю, как это тебе все покажется, в какую минуту прочтешь ты эти строки, но я пишу их серьезно и, кажется, искренно. Эти ощущения, с одной стороны, с другой,-- впечатления жизни, плоды ее созерцания, жизни, к которой я до сих пор не могу привыкнуть и на которую все смотрю как на вещь от меня отдельную, так переполняют меня иногда, что мне кажется, будто целый мир ношу в себе, и слышу призвание писателя, но до сих пор выходят от меня только такие мелочи, такие жалкие, ничтожные вещи в сравнении с внутренними требованиями! Но иногда мне кажется, будто это все материалы выработываются сами во мне, чтоб со временем выстроить прочное здание... Бог знает, но неужели все это разрешится ничем? -- Посылаю тебе два стихотворения 5, с правом сделать некоторые перестановки и поправки, только к лучшему, разумеется! Первое -- род длинной нравственной оды, точно ода "Бог" 6. Я думаю, многие скажут, что это старое, смешное сожаление о скверности человеческой! Другие, пожалуй, примут ее в смысле тесной благонамеренности... Но я должен признаться, что она нравственного, не политического содержания. Я сам еще не уверен -- хорошо ли это стихотворение. Другое -- "Сон", серьезная, благонамеренная шутка. В нем обращаюсь я к тебе как к истолкователю снов. Напиши мне настоящее твое мнение и о содержании, и о достоинстве стиха, особенно этой оды... Если я не могу достигнуть чистоты и искренности, то пусть, по крайней мере, дела и поступки мои соглашаются с понятиями ума обо всем честном, прямом и благородном. Мы вообще слишком инконсеквентны {Инконсеквентны (от лат. consequens/consequentis) -- непоследовательны.}, и в этом смысле я нахожу вопрос Тургенева, сделанный Панову, очень дельным 7. Ты читал письмо Оболенского 8. Он, все другие, даже m-me Свербеева 9,-- все поют, что я нахожусь под твоим влиянием 10. Я вовсе не намерен отрицать этого, как вообще влияния всякой истины, но нельзя сказать, чтоб оно не проходило во мне сквозь путь самобытный. Хотят, чтоб я не оставлял службу. Но, во 1-х, нечестно, по моему мнению, делать то, противу чего восстаешь, брать за это деньги... лучше жить в бедности; во 2-х, я спрашиваю не себя, а других, вправе ли я играть роль моего же чиновника, которому было сказано:
   Пусть свежестью души и чувством дорожит Под сению искусства иль науки! и
   но который поступил иначе. Правда, когда я писал "Чиновника", я и не думал обращать вопрос этот к себе, но теперь -- могу ли я, как вы думаете? Признаете ли вы за мной хоть какое-нибудь дарование литературное, если не поэтическое? 12 Если да, в таком случае мне не должно служить,-- но пусть скажут мне откровенно свое мнение. Что касается до благонамеренных действий, то, кроме старика Унковского и детей его, которых, по крайней мере, если не обратил, так познакомил с московскими мнениями, я воспитываю теперь в этом духе заседателя и секретаря уголовной палаты. Оба они были в Московском университете: первый уже давно, а второй вышел кандидатом в 1841 году,-- именно Дмитревский 13, молодой человек, калужанин, которого бедность принудила вступить в службу.
   Когда будешь читать стихи, то сначала прочти их про себя, а потом вслух, напиши, годятся ли, или не те варианты, находящиеся на конце? Когда прочтешь их, то попроси сестер вытереть их резинкой. У меня готовятся еще стихотворения вроде легких эскизов, очерков. -- Прощай, милый друг и брат Костя, крепко обнимаю тебя. Пиши ко мне, что тебе делать! Будь здоров. Я еще не все написал тебе.

Твой др<уг> и бр<ат> Ив. Аксак.

   P. S. Я перечел свое письмо и не совсем доволен. Оно как-то не так вышло, как бы мне хотелось.
   

75

1845. Калуга. 6 ноября. Вторник.

   В прошедшую субботу, против ожидания, получил я письма ваши, милый отесинька и милая маменька, письма не очень утешительные: Олинькино нездоровье, нездоровье других, предстоящая поездка в Петербург 1... Что касается до последней, то я очень рад, если это принесет пользу, хотя признаюсь, Кабат 2 как-то мало мне внушает доверенности. Чего доброго, Вы, может быть, уже уехали в Петербург? -- Смирнова до сих пор не приезжала и еще долго, говорят, не приедет, а дети ее уже здесь. Впрочем, теперь она в Москве, возобновляет, верно, старые знакомства, но, во всяком случае, не совсем хорошо с ее стороны так долго не ехать к мужу и не торопиться к детям. Детей я еще не видал. Хотя и был третьего дня у губернатора вечер и будет таковой каждую субботу, без приглашения, но я не был и, вероятно, никогда и не буду, потому что вечера игрецкие, где вся здешняя чиновничья знать (вроде Яковлева), Нилус и т. п. проигрывают и выигрывают довольно большие суммы для здешних помещиков, особенно при предстоящей здесь дороговизне хлеба и преимущественно овса. Я же всячески удаляюсь от этого общества. Пусть меня бранят, называют чудаком, но я, по крайней мере, действую самостоятельно, знакомлюсь, с кем хочу, провожу время, как хочу. Между тем все эти господа, от которых я отклонился, так связаны друг другом, что уж непременно они всегда вместе, нынче в клубе, завтра в театре, там у Нилуса и пр. и пр. На меня очень дуется их же всех приятель, жандармский штабс-капитан Алондаренко, у которого я не был с визитом, да и не вижу никакой нужды знакомиться с его глупой особой; к тому же он неженатый и не в почтенных летах человек, следовательно, еще менее причин ездить мне к нему первому. Для управления здешним театром и его делами Смирнов устроил комитет из г<оспод> председателей палат, которым вообще нечего делать, и из Нилуса. Этот комитет напечатал объявление, в: котором приглашает всех абонироваться на 30 представлений до вел<икого> поста. Ко мне лично пристали с этим два председателя, но я без церемоний отказался. Что за охота платить мне 25 р<ублей> серебром, когда я много раз или два пойду в театр. В воскресенье Яковлев пригласил меня к себе обедать: вы видите, мы с ним в хороших отношениях, но вовсе не коротких, потому что с моей стороны я не делаю шагу, чтоб сблизиться. Приезжаю к нему часа в два; у него были еще двое членов палаты, Брылевич, пред<седатель> пал<аты> госуд<арственных> им<уществ>, лицеист, человек не глупый, но хвастун и дрянь. Познакомился с женой Яковлева: она гораздо бойчее мужа, но женщина малообразованная, умная и ловкая в практическом быту, т. е. в устройстве своих дел; по лицу ее видно, что она вне гостиной должна быть чрезвычайно крутого нрава; высокого о себе мнения и когда говорит, то подымает с значительностью черные свои брови и устремляет глаза, думаешь, что и бог знает что, а выходит глупость. За обедом сказали, что Нилус накануне выиграл 700 или 800 р<ублей> серебром (и кажется, у Смирнова). "700 р<ублей> серебром,-- сказала Анна Ефимовна,-- это имеет некоторую прелесть!" Это было сказано с таким видом, что мне сделалось гадко. В гостиной стены зеленые, ковер голубой, мебель красная! Что за народ. Отобедали часу в 4-м. Пробыв полчаса после обеда, заехал домой, переоделся и отправился к Унковским, у которых я еще ни разу не был в воскресенье и у которых в этот день всегда бывает много гостей и танцы. Как скоро танцы начались и всем им сделалось очень весело, мне сделалось ужасно скучно и грустно: такая пустота, такая ограниченность в веселье, и я уехал потихоньку. Вчерашний день весь пробыл дома; нынешний вечер вместе с стариком-Унковским провожу у архиерея. К тому же у меня перевозка. Письмо это пишу я еще из старой квартиры, все унесено, кругом беспорядок; но ночую нынешнюю ночь уже там. Я не хотел переехать в понедельник и презрением к этой примете оскорбить и древности, меж которых я переселяюсь, и мою старуху-хозяйку, которая уже объявила мне, что мастерица делать блины и пироги, которая, право, такая добрая, славная женщина, так заботится об том, чтоб у меня было все исправно... Когда я вознамерился переехать на другую квартиру, я пошел к Ивановой объявить ей это. Она начала изъявлением удовольствия, что видит меня, что я не был у них уже почти два месяца и пр. Но я приступил к делу, объявил ей все очень учтиво и, наконец, спросил, как она располагает насчет задатка? -- "Разумеется, оставить его у себя",-- отвечала она. "Я только это и хотел знать",-- сказал я и ушел. Задатка у ней остается рублей около 50<ти>. Вчера часов в 5 присылает она просить меня на чай. Я отправился. Ничего особенного не было. Она изъявляла все сожаление, что теряет постояльца, удивлялась, что я так много сижу дома, что у них был всего раз и только вначале и пр. и пр. Я имел терпение, однако ж, просидеть часа полтора, отвечая очень серьезно и как будто не понимая на все эти вздоры. На подносе подали варенья и миндальных орехов. Мне как гостю подают первому. Я, видя, что блюдечек нет, что ложечка одна, и хотел было сказать, чтоб подали сначала дамам или барышням, как здесь говорят, но отложил это, зная, что не поняли бы этого, пожалуй, стали бы уверять, что ничего, очень приятно. И потому я, решившись, смело -- ложечку в варенье и в рот. Потом все дочери ту же ложечку в варенье и в рот, наконец сама хозяйка. Через полчаса опять та же история. Наконец я раскланялся и, слава богу, развязался с нею и так доволен, так рад, что переезжаю в эту древнюю квартиру.
   В четверг был в Собрании. Им начинается ряд зимних веселостей... Да, забыл поблагодарить. Третьего дня вечером принес мне калмыцкого бога кучер Сухотина 3. Меня не было дома, а Порфир не спросил, где стоит его барин и т. п. Вы спрашиваете меня о Порфире? Поведением его я совершенно доволен; боюсь сглазить, но он покуда рюмки вина в рот не берет, целый день сидит или, лучше сказать, спит дома и очень усерден. Когда я его спрашивал, хочет ли он оставаться со мной, то он отвечал "да" и прибавил, что здесь он, по крайней мере, знает и видит, кому служит, и его службу видят. Житель кухни, он захотел света, захотел быть в непосредственном сношении с барином!
   Посылаю вам стихи. Так как эти стихи -- так, ничего, то вы и не судите их строго и не обращайте на них особенного внимания. Я посылаю вам это неровное стихотвореньице 4 потому только, что все вам посылаю. Прощайте, будьте здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До субботы.

Ваш Ив. Акс.

   

76

Суббота. Калуга. 10 ноября 1845.

   Я чрезвычайно доволен этой неделей, милый отесинька и милая маменька; во-первых, я переселился на свою новую квартиру, во-вторых, я вчера и нынче получил пять писем,-- а вы знаете, как я люблю получать письма. Ваши письма сейчас принесли, я сейчас их прочел и спешу отвечать, потому что нынче почтовый день. Расстройство Олинькиного здоровья и ваша головная боль сильно меня огорчают и нарушают мирное течение и вашей деревенской, и моей калужской жизни. Дай бог, по крайней мере, чтобы все восстановилось хоть в том виде, в каком было недели за две. -- Смирнова еще не приезжала, по крайней мере, я еще об этом не знаю; может быть, она и приехала вчера вечером или нынче поутру. Мне любопытно очень ваше мнение об ней, напрасно вы его не сказали, это бы не помешало моему впечатлению. А что-то сдается мне, что в ней мало истинной простоты, мало этой внезапной искренности в движениях и поступках и что многое участие в ней утрировано, не из какой-нибудь особенной цели, а из желания сделать приятное человеку. Это подробное расспрашивание об истории моей с Яковлевым, истории, которая не может и не должна интересовать ее, как-то мне не понравилось. А впрочем, я говорю вам, что почувствовал из ваших писем; вероятно, я ошибусь и буду тому очень рад. Об истории моей с Яковлевым она, вероятно, знает от Самарина или от Оболенского 1, который пишет мне следующее: "История твоя с председателем, по-видимому, произвела большой эффект на всю Калужскую губернию, потому что мне рассказывал ее один неизвестный мне господин, ехавший со мной в одном дилижансе, и, отзываясь об тебе с выгодной стороны, он оправдывал вполне твое действие". Вы же пишете, что она, как кажется, была предупреждена не в мою пользу; это все так, ничего. При этом, вероятно, сдвинулись несколько брови, что должно выражать внимание, подвинулась головка... Каково, Костя уже навалял повесть! 2 Молодец! В письме своем он пишет об этой так же коротко и равнодушно, как будто написал свою 50<ую> повесть! Пожалуйста, сообщите мне об этом подробнее, мне очень хочется прочесть ее. Я сам давно собираюсь писать повесть, да еще не пишется, но если б я написал повесть, так все-таки это была бы эпоха в моей внутренней жизни. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Опять не пропущена "Зимняя дорога"! Это несносно. Признаюсь, мне хотелось бы, чтоб она или "Чиновник" были напечатаны 3. Это покажется, может быть, странным, тщеславным желанием... Но это не совсем так. Всякий пишущий пишет не для себя только; есть потребность -- не известности или славы,-- но пространного круга сочувствия и понимания. Если б, говоря обыкновенным языком, произведение мое имело успех, т. е. отозвалось бы не в тесном кружке людей избранных, но в душах, мне не известных, пробудило бы многое неясно, смутно, это меня бы сильно ободрило. -- Хомяков, я думаю, приезжал столько же для Валуева, сколько для Смирновой 4. -- Очень рад, что вам нравится "Очерк" 5. Благодарю Костю очень за мнение о вариантах; пожалуйста, уж вы и вставьте свои поправки. Само собою разумеется, что чмок и последующий разговор приписано так, об этом и говорить не стоит, это уж я, так сказать, на словах, вам собственно досказываю картину, и Костя справедливо замечает, что чмоканье не бывает в большом свете. Костя не должен быть на меня в претензии за то, что я не отвечаю ему. Предмет писем моих к нему -- всегда серьезен, и таких многозначительных для меня самого писем нельзя писать сряду. Я, впрочем, собираюсь написать к нему еще. Случай с Ник<олаем> Тим<офеевичем> очень забавен и неприятен 6. Надо будет ему доказывать тождество свое с лицом, прописанным в подорожной. Смирнова самого я не видал еще с того вечера; все собираюсь к нему, но почти уверен, что встречу у него этих игроков и вообще несносных тузов калужских. В четверг был бал в Собрании; я уехал в исходе 11-го, еще до приезда Смирнова. Никак не могу вытерпеть на бале более двух часов. Этим балом открылся ряд обычных зимних увеселений: "Пора рабочая для жизни городской, Пора веселостей обычных"! 7 Вчера, вознамерившись обедать у Унковских, приказал я приехать за мной в палату и, по обыкновению, привезти -- какие есть записки и письма. Вручают три письма, с которыми и отправляюсь к Унковским, и, поговорив немного, прошу позволения распечатать и прочесть письма (ибо видел, что нет письма от "вас, которое я всегда читаю дома). Распечатываю первое, и -- вообразите мое удивление -- стихи, смотрю: подписано: "Языков". Этот сюрприз был мне, разумеется, очень приятен 8. Стихи хороши, особенного, впрочем, ничего нет; вы, вероятно, их знаете. Прекрасны последние два стиха:
   
   И песням твоим чтобы там не мешали
   Ни кошка -- цензура, ни критик -- осел!
   
   Не понимаю только, к чему он все толкует мне про любовь и красавицу-розу, певца-соловья, ее воспевающего 9. Любовь меня не занимает нисколько, я об ней и не мечтаю и не думаю. Я могу ее себе представить отдельно от себя, как и всякое положение в жизни; напр<имер>, в "Очерке", где я никого и не воображал на месте этой девушки. Разумеется, я буду отвечать стихами же Языкову и очень ему благодарен; видно, что ему понравились мои последние стихи. А что Каролина Карловна, что ее роман? 10 -- Другое письмо было от Гриши, который находит в присланном к нему стихотворении ("26 сент<ября>"), не знаю почему, небрежную отделку. Не посылайте к нему письма моего к Косте, потому что там находятся некоторые выражения о старике Унковском; и письмо это могло бы попасть в руки сыну; но, впрочем, пошлите, только зачеркнув хорошенько эти выражения 11. В самом деле, он такой прекрасный человек, с таким горячим еще сердцем, так многому сочувствует, так любит всякое движение в молодых людях, так строго нравственн, что я его от души люблю и не хочу, чтобы в моих письмах были оскорбительные для него замечания, касающиеся, впрочем, только его англомании и некоторых отсталых понятий о литературе и поэзии. Бог с этим! -- Третие письмо от Ал<ексея> Иван<овича>, деловое; он пишет, что очень грустит с Соничкой, не получая от вас никаких известий. Нынче же поутру принесли мне ваше письмо и еще письмо от Оболенского и Попова, с припискою Самарина. Попова письмо очень грустно. Он решается вступить на службу 12, обращается ко мне с вопросами, просит прислать стихов. Не хочется ему в службу (не в ученую, а сенатскую); впрочем, говорит он, в ком есть что-нибудь живое и достойное жить, тот пронесет этот дар сквозь долгий и тяжелый путь, и не умрет он; в ком нет или он не стоит жизни, об чем же и хлопотать? Оболенский пишет, что он у Самарина, который занят писанием резолюций, а подле него сидит Попов. Самарин приписывает в канцелярском слоге, очень забавном: "Соображая обстоятельства, изложенные в письме Оболенского, и находя оные правильными, притом усматривая, что работа моя не доведена еще до окончания, а время, продолжая свое течение до второго часа, полагаю, прописав все сие и обнимая вас от всего сердца, притом, пожелав вам здоровья, терпения и всякого добра, в должности секретаря Самарин".
   Скоро 12 -- срок приема писем. Мне еще много следует написать к вам, отложу до вторника. Я, слава богу, совершенно здоров, истинно здоров, и теперь на новой своей квартире как-то тихо, счастливо доволен; какой-то особенный мир пролился в мою душу; впрочем, до следующего письма. Обнимаю вас и цалую ваши ручки. Выздоравливайте все, пожалуйста. Обнимаю Костю и всех сестер; милую Олю в особенности. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Прощайте.

Ваш Ив. А.

   

77

13 ноября 1845 года. Калуга. Вторник.

   По милости Смирновой встал я нынче очень поздно поутру, в 11 часов надо в палату, и потому не ожидайте от меня длинного письма. Да я, впрочем, не в состоянии ни о чем другом писать: я так огорчен, так низко упал, с такой высоты: я говорю о Смирновой. Вчера вечером получаю записку от мужа, просит на чай. Я приехал и пробыл почти до 2-х часов ночи. Это не женщина, а просто черт, бес. Думал я прежде, что увижу чудо красоты, женщину, в которой "все гармония и диво, все выше мира и страстей..." 1 В первый раз в жизни я был заранее, впрочем, очарован, мечтал, бог знает что... Я не в силах высказать вам того неприятного, оскорбительного впечатления, которое она на меня произвела. Она сейчас поставила меня в свободные отношения, я ни разу не сконфузился, но часто вырывались у меня резкие выражения... "Я видела Вашего батюшку и Вашего братца, в его костюме; он говорит по-русски чудесно, но все-таки костюм не следует носить, я произвела на него пренеприятное впечатление, я это заметила..." и хохочет. Это показалось мне обидным; я спросил причину неприятного впечатления -- видите -- она все шутила с Костей. "Напрасно,-- сказал я,-- Вы шутили, он так искренен в своих убеждениях, так чистосердечно готов их защищать каждую минуту, не понимает шуток и не любит". Она начала говорить про костюм, что кто-то шьет себе терлик из старой занавески, хохочет, вспоминая все это с братом. "Прекрасно,-- сказал я,-- что он (Костя) носит русское платье, несмотря ни на какие шутки и насмешки, мы все должны были бы поступить так, да дрянны слишком..." Смирнова, не церемонившаяся вместе со мной, явилась мне в самом неприятном виде 2; ее капризный тон с людьми, с мужем, ее смешная досада на все, что она не так удобно окружена, как прежде, что ламповое масло не приехало из Москвы, все это очень безобразило ее. Ничего приятного не нашел я в лице ее. Стала она с братом своим передразнивать Надежду Ник<олаевну> Шереметеву; можно бранить Н<адежду> Ник<олаевну> за ее суетливость и хлопотливость, но смеяться над недостатком зубов -- все это как-то странно. Раз пять, в продолжение вечера, принималась она передразнивать ее. Бранит Россию и все, но брань брани рознь; и я сказал ей, что "у Вас эгоистическое негодование, в котором нет любви и скорби". -- Помирает со смеху надо всем, что видит и встречает, называет всех животными, уродами, удивляется, как можно дышать в провинции... Я сам в провинции не на месте, но мне все это было досадно слышать; я мужчина, но во мне больше мягкости и внимания ко всему человеческому. Я сильнее ее ругаю мошенников, но если в ком есть хорошие, добрые движения души, тот не подвергнется от меня ни брани, ни насмешке, хотя я со вниманием буду исследовать весь его внутренний механизм. -- Что Смирнова -- олицетворенный ум,-- в этом нельзя сомневаться, но в том-то и беда. Какой тут источник вдохновения; замрет, напротив, всякая поэзия, моя душа была так внутренно оскорблена, что я не решусь ни за что, мне кажется, читать ей свои стихи, где есть хоть малейший оттенок чувства, мечты... Она меня спрашивала о стихах, только я отвечал кратко. -- Она находит, что панталоны у Кости слишком узки, французские. Читала мне письмо Ростопчиной 3 из чужих краев: слишком тонко и умно, впрочем, ум и истина французских фраз. -- Любезности и приветливости со стороны Смирновой особенной не было никакой, она обращалась со мною, как с человеком, которого знает 20 лет; "Приходите каждый день, или вечером, или к обеду, завтра Вы будете?" "Нет -- завтра я не могу быть",-- отвечал я. "Где-же Вы будете?" -- "Дома, я давно не сидел дома вечером",-- сказал я, не спохватясь, и потом уже догадался, что это довольно неучтиво, познакомиться с ней и не торопиться видеть ее опять. Но мне было бы тяжело и второй вечер провести так, мне хотелось отдохнуть душою. Эта женщина внушает такую недоверчивость, не знаешь, говорит ли она серьезно или шутит, боишься ей говорить серьезно и искренно, потому что она, может быть, помирает над вами со смеху и будет хохотать потом с своим братом. Такие лица не вызывают откровенности. Вы заговорите серьезно, ей в эту минуту приходит в голову какой-то смешной анекдот; так, совсем некстати вспомнила она, что в Петербурге есть один сумасшедший, который ходит в русском платье, un fou {Сумасшедший (фр.).}. -- Нет, она слишком умна для меня, я же авторитета не имею, и хоть буду стараться узнать покороче, разгадать эту женщину, но на меня уже повеяло таким холодом от нее, что я сам, собственно, сожмусь внутренно, сколько можно. Но я так был разочарован, так огорчен, так все внутри меня поставлено вверх дном, так неприятно нарушен мир, гармония моей души, что я не в силах вам высказать своего впечатления. Сколько ожидал я от свидания с нею! Я совершенно расстроен. Не знаю, как будет дальше.
   Прощайте, милый отесинька и милая маменька, обнимаю вас и цалую ваши ручки, будьте здоровы, обнимаю милую Олю и всех сестер и Константина. До субботы.

Ваш Ив. Аксаков.

   

78

Калуга. 1845 г<ода> 17 ноября. Суббота.

   Нынче должен я получить письма ваши, милый отесинька и милая маменька, и с нетерпением жду их, потому что мне что-то очень скучно и грустно по вас. Последнее письмо мое, написанное, впрочем, искренно, произвело, вероятно, на вас странное впечатление, может быть, насмешило вас; я теперь вполне успокоился, но не совсем еще переменил свое мнение. -- Эта неделя прошла очень глупо, ничего не принесла мне, и признаюсь, мне бывает досадно, что приезд Смирновой расстроил мое одиночество, нарушил мой образ жизни. По ее настоятельному требованию я бываю у ней почти каждый вечер, который начинается поздно и оканчивается поздно, вследствие чего и встается позже, там палата, там отобедаешь, отдашь кому-нибудь визит, и вот как прошла эта неделя. Вечера же эти ничего особенно приятного не имеют. -- Как я вам писал, я отказался от приглашения прийти на другой день и остался дома, начал послание к Языкову, которое, вероятно, и пришлю вам во вторник. В середу вечером я был у нее; она явилась совсем в другом свете, была гораздо лучше. Много рассказывала мне про Гоголя, которого она искренно любит 1, повторяет из него целые сцены со всеми выражениями, все-таки странными в устах женщины, рассказывала про свою молодость, про государя, говорит, что хочет в Калуге на досуге писать свои мемуары и пр. 2; так как тут никого, кроме меня, брата ее и иногда мужа, не было, то, следовательно, она была без церемоний. Что касается до меня, то я, разумеется, выражался довольно резкими, благонамеренными словами, рассказывал много про Москву, раскольничьи споры и т. п., о чем она не знала. Она говорит, что разговор Самарина почти то же, что колокольный звон, все об одном и том же, о Москве, России, народе и пр. и пр. -- Вот каков Самарин! Кажется, она с ним в переписке 3; по крайней мере, я знаю, что она писала к нему о Попове, которому и я писал, с своей стороны. Предлагается ему место старшего секретаря в губ<ернском> правлении, где все-таки ему будет меньше дела, чем в Сенате, и 500 рубл<ей> жалованья серебром. Сверх того я зову его жить со мной вместе; у меня квартира огромная, где он может жить, не увеличивая моих издержек нисколько и участвуя только в раскладах на пищу или т. п. -- На другой день я собирался опять идти - к Смирновой, но был предупрежден зовом, следовательно, опять отправился к ней; у ней были гости, уже разные калужские дамы, которые, однако ж, уехали часов в 12. По ее требованию прочел я ей "Чиновника" 4, которого брат ее читал уже в Петербурге у какого-то графа Толстого. Читал я очень скоро, во-первых, потому, что мне как-то было скучно, во 2-х, потому, что было поздно, она была утомлена калужскими дамами и лежала на диване. Я бы и не стал ей читать, и вообще сам ни слова про свои стихи, но она взяла с меня обещание, что я принесу ей "Чиновника". Не знаю, как он ей понравился, она мне ничего не говорила, но сказала только, что я читаю прескверно, как дьячок. Когда я стал говорить про службу, про то, что внушило эту мистерию, она сказала мне очень глупо: "Это все Ваш брат Вас сбивает с толку", между тем как в мистерии вовсе нет благонамеренного воззрения, и хоть я ставлю ее довольно низко, но это произведение родилось во мне совершенно искренно и самобытно. Впрочем, часто случается, когда разговор коснется Петербурга, Одоевского и т. п. и я не удержусь от энергического восклицания (особенно про "Сиротинку" 5), она хохочет и говорит, что начинаются московские сцены с Константином. Других стихов я ей еще не читал, хоть она и требовала. Мне как-то неприятно было бы читать ей те вещи, которые для меня дороги, в которых много грустной мечты, которые выражают разные эпохи моей внутренней жизни. "Душевных смут рассказ печальный" 6 не займет ее или едва ей будет понятен. Она говорила мне, что прожила слишком 30 лет жизни без оглядки, без рассуждения и что теперь она узнает опыт жизни, а я его не узнал и т. п. Какой тут опыт жизни! Я не стал распространяться об этом предмете, потому что он для меня слишком важен, а она одинаково и одинаково умно говорит про все на свете, про всякий вздор и вещь серьезную. -- Кстати -- у меня давно готовится и начато даже одно стихотворение, которое будет для меня также значительно... Но в этой умной, остроумной и колкой беседе устает моя душа до скуки и грусти, так что мне надоедает уже это развлечение и опять хочется этой благодати беспричинных душевных страданий. -- Она объехала весь город, у всех была с визитом, поразила всех простотой своего обращения, и весь этот народ будет собираться у ней два раза в неделю вечером от 7 до 11. Само собою разумеется, это должно быть невыносимо скучно, особенно для ней. -- Что касается до меня, то я провожу свою жизнь чрезвычайно однообразно, бываю у Унковских и у Смирновой только, в палате и дома. Книг нет, к Смирновой книжный обоз еще не приехал, тогда она обещала устроить, разумеется, только втроем, чтение вслух...
   Скажите Панову, чтобы прислал мне экземпляров 10 своего путешествия по славянским землям 7; я нашел ему сбыт и, пожалуй, буду собирать. Теперь я принужден ездить на извозчиках, потому что ходить пешком при этой ужасной грязи нет возможности; причиною тому нездоровье коляски, в которой что-то сломалось и которая уже целую неделю лечится, каковое лечение ее стоит 30 рублей. Мостовые так скверны, что всевозможные экипажи ломаются. Зимы, кажется, нынешний год не будет. Климат, нечего сказать. -- Квартирой своей я продолжаю быть совершенно доволен, хозяйка такая добрая женщина, сама ходит на рынок покупать, что мне нужно; я, кажется, писал вам, что на другой день моего переезда она поднесла мне целое блюдо с пирогами, кренделями и хлебом. Это были первые пироги, съеденные мною дома,-- в Калуге. С будущей почтой пришлю вам план своей квартиры. Калмыцкий бог уже повешен. -- Но тай как никого в доме не живет, кроме хозяйки, двор огромен, и живу я в конце двора и высоко, за каменными стенами и железными дверьми, следовательно, ни я, ни Порфир не слышим а не видим, что делается на дворе, которому зимой предстоит быть сильно занесенному снегом, то я принужден был нанять дворника, рекомендованного унтер-офицера, которому плачу 6 рублей в месяц с моими харчами. Последнее, впрочем, ничего не значит для меня, когда у меня двое людей едят дома.
   Надо еще отвечать Ал<ексею> Ивансвичу; надоел уже он мне своими письмами, он еще не едет в Москву, а поедет, когда поступит дело. Отвечаю с нынешней же почтой Попову, Оболенскому 8 и Грише. Итак, прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, с нетерпением жду ваших писем, вашего суждения о Смирновой и Константинового. Будьте здоровы. Цалую ваши ручки и обнимаю вас, обнимаю милую Олю, всех сестер ж Константина. Прощайте до следующего письма,

ваш Ив. Акс.

   А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Кланяйтесь, кому сочтете нужным. Порфир продолжает вести себя хорошо.
   

79

20 ноября 1845 г<ода>. Калуга. Вторник.

   Нынче самый убийственный день: в половине 11-го в мундире к губернатору, по случаю восшествия на престол 1. Оттуда в собор. Потом в 3 часа официальный обед у губернатора, а вечером бал в Собрании, на который я, может быть, и не поехал бы, но хочется взглянуть на Смирнову в бальном костюме и среди всего этого народа. Последнее письмо ваше, милый отесинька и милая маменька, я получил в воскресенье поутру. Олинькино нездоровье меня очень тревожит. Какое влияние имеет на нее осень и зима, всегда ей лучше летом. Здесь меня об ней часто расспрашивает княжна Цицианова, тетка Смирновой, та самая, которая жила у Троицы 2 и писала к вам записку, и теперь живет в Калуге с племянницей. -- Бог знает, когда будет у нас зимний путь, я уже потерял всякую надежду; но если он скоро ляжет и Вам можно будет оставить Олиньку, то, право, съездите в Петербург только так, чтоб воротиться к праздникам. Отвечаю на письмо. Вас, вероятно, поразило мое первое письмо о Смирновой. Что ж делать? таково было первое впечатление. Теперь его нет и следа, но я все-таки мучусь желанием разгадать эту непонятную женщину. Иногда, как нарочно, в ту минуту, когда слова ее, полные глубокого и серьезного смысла, заставляют меня видеть ее в другом свете, вдруг тривиальное и очень выражение обольет вас холодом. Вы правы, я не должен никогда жаловаться на провидение, потому что все, что оно мне ни посылало, до сих пор было к лучшему. Так и это назначение в Калугу, стоившее мне столько досады, так устроилось, что я благодарю бога за это и ничего лучше не желаю. Я у ней бываю каждый вечер решительно, впрочем, по ее повторительным требованиям. Я очень хорошо знаю, что для ней разговор со мной -- мало представляет интересного, для ней, которая была дружна и беседовала с умнейшими и замечательнейшими людьми всех наций, я чувствую перед ней свою скудность и ограниченность, и это, разумеется, отравляет мне все приятные впечатления вечеров... Не знаю, что она обо мне думает, но она еще не являлась передо мною в том тоне, каким говорит в письмах. Прочел я ей "Марию Египетскую". Ей понравилось; она хочет, чтоб я непременно продолжал, но советует читать и читать побольше славянских книг, и сделала такие верные замечания на некоторые стихи, мне всегда нравившиеся, а прочих приводившие в восторг, что они вдруг явились преглупыми и пренелепыми. Читал брат ее, Арнольди 3. Она говорит, что не может никак понять стихи с первого раза и не имеет стихотворного уха, потому при повторении стихов всегда ошибается в размере. Она заставила себя перечитать некоторые места и говорит, правда, довольно равнодушно и продолжая работать -- "Это очень хорошо". Прочел ей также "26-е сентября". Она заставила его прочесть еще раз, потом сказала: "Это очень хорошо; я оставлю это у себя; мне нужно". И ничего не объясняя, оставила эти стихи у себя. Получила она два письма от Гоголя из Рима, которые мне прочла. Он пишет, что ему лучше, что он бодрее. Требует от нее подробного ежедневного описания всего, что она делает 4, кем окружена, какие испытывает в душе движения, и все это просит и приказывает во имя бога... Давала мне читать и Ваше письмо, милый отесинька. -- Пришлите, пожалуйста, если у вас есть, Даля "Ночь на распутье"5. Она не читала и хочет прочесть. Вообразите, что она, будучи фрейлиной, еще в 1829 году, читала Киршу Данилова! 6 Кто б мог это знать и заметить, особенно тогда!.. Вы пишете, милый отесинька, что высылаете мне книжку моих стихов (это уже во 2-ой раз), но я ничего не получал, равно и "Зимней дороги". Скажите Языкову, что Ал<ександра> Осиповна просит его написать к ней послание, где бы он вспомнил про Рим, про виа Феличи 7, про деньги, которые он присылал ей взаймы и т. п. Я не знал, что Пушкина стихи: "Среди толпы холодной, Большого света и двора, Ты сохранила ум свободный" и пр., Костя помнит; также Лермонтова -- "Без вас хочу сказать вам много, При вас я слушать вас хочу" и пр. -- относятся к ней 8. Я написал ответ Языкову 9, но еще не послал к нему. Посылаю к вам; если найдете годным, то пошлите к нему в особом пакете, потому что я адреса его хорошо не знаю; если найдете нужным исправить, то отвечайте мне поскорее и напишите адрес...
   Я теперь решительно нигде не бываю, только иногда у Унковских, и то больше из деликатности. Я их предпочитаю всем другим потому, что это семейство очень доброе и простое, дочери будут прекрасными женами и матерьми, безо всяких претензий... Я их немножко попробовал, дав им прочесть Гоголя "Тараса Бульбу". Им нравится, но не поняли решительно. Все это очень мелко и ограниченно в суждениях. Мне было интересно наблюдать в них провинциальных барышень, которые, как я уже писал, увлекаются больше формой поэзии, нежели содержанием, любят страстно все стихи без разбора, переписывают их по ночам, хотя можно и не переписывать, когда книга эта им же принадлежит, любят Бенедиктова 10 и Пушкина, вслед за Лермонтовым восхищаются Стромиловым 11 и т. п. Исследовав этот характер и убедившись, что мало толку в нем, я уже наскучил этими барышнями...
   Однако звонят к обедне. Сейчас наряжаюсь в мундир, еду к губернатору... Какая тоска! Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки; обнимаю Костю, Олю и всех сестер. К субботе подготовлю более аккуратное письмо. Марихен очень благодарю за ее письмецо и желаю, чтоб она мне писала почаще. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш сын Ив. Акс.

   Коляска моя починена, но ее лечение продолжалось целую неделю, и лошади мои так потолстели, так поправились, что их узнать трудно.
   Для уразумения ответа Языкову -- надо вспомнить, что он говорит мне: живи жизнью свободной поэта и разные комплименты. --
   Сейчас принесли посылку -- верно, книга.
   

80

1845 года. Калуга. 24 ноября. Суббота.

   Нынче Екатеринин день,-- кажется, не с кем поздравлять, милая маменька и милый отесинька,-- а в училище у нас праздник 1. Был некогда праздник и в целой России... Однако ж на дворе 24-ое и нет снега! Что это такое? Подобная безалаберщина погоды сильное имеет на меня влияние, в отношении не к здоровью, а к нравственному состоянию, и потому все это время я в более или менее дурном расположении духа. Сверх того, нынешняя неделя была преглупая. Я писал во вторник, что еду с поздравлением к губернатору. В самом деле, эта несносная комедия разыгралась в трех актах: сначала к губернатору и в собор, потом в три часа, в мундире же обед у губернатора (разумеется, только мужской: было человек 50, играла музыка "Боже, царя храни" 2 и т. п.); вечером собрание, куда я бы не поехал, если б не захотел видеть А<лександру> О<сиповну> в бальном костюме. Разумеется, она не танцевала и сидела, окруженная почтенными калужскими матронами. Само собою, везде в таких случаях я соблюдаю должный церемониал перед достоинством губернаторши, т. е. ограничиваюсь почтительным поклоном. -- В середу был праздник, и пословица, что введение с леденьем, не оправдалась. Был я по приглашению А<лександры> О<сиповны> в Воскресенской церкви, где служил священник, рекомендованный ей ее духовником, а ею мне,-- но его красная физиономия и бычачьи объемы мне не нравятся. Впрочем, с каким-нибудь из них да надо познакомится, хоть для того, чтоб взять нужные церковные книги. Архиерей здесь ограниченный человек, мало сведущий и не имеющий у себя книг. Из церкви воротился домой с Арнольди, который просидел довольно долго, и в это время приходили один за другим Яковлев и Писарев. Последний приглашает меня съездить по первому пути к Ив<ану> Васил<ьевичу> Киреевскому 3, но это довольно далеко: верст около ста. Надо еще будет съездить к А<нне> Тим<офеевне>. -- Вчера наш председатель, по случаю именин своих, давал обед, человек на 60, с губернатором, архиереем и музыкой. Разумеется, я там был и скучал ужасно: можете себе представить, что обед продолжался два часа! Третьего дня вечером я не пошел к А<лександре> Осиповне), а сидел дома и написал стихи4, которые посылаю. Не знаю, передают ли они то впечатление, которое я испытывал при писании их: мне сделалось так жутко и страшно, что холодный пот выступил по телу. Есть такие мысли, что если б они всем объемом своим вместились в сознание человека, то, кажется, разрушился бы человек. Но, перечитывая стихи, опять вижу, что все это не то. Как ни глубоки мысли, но если нет дара воплотить их в соответствующую форму слова, все будет недурно, так, а ничего особенного, не поразит, не остановит ничьего внимания. -- Вчера вечером был у А<лександры> Ос<иповны>, нынче вечером также должен буду отправиться, хотя мне этого ужасно не хочется, потому что по субботам у ней съезд целой Калуги, карты, танцы. Но так как я в последнюю субботу не пошел, отговорившись головною болью, так нынче нельзя проманкировать {Проманкировать (от фр. manquer) -- проигнорировать, пропустить.}. В последнюю субботу не было танцев, и поэтому было, говорят, вяло и скучно, что и должно быть, потому что этого народа нельзя занять ничем другим. -- На днях осматривал я дом тушинского вора 5, который рядом со мною. Дом этот принадлежит с самого основания своего все одному и тому же семейству -- Коробовым, некогда богатому купеческому дому, а ныне обедневшим мещанам. Два брата и сестра, старая девушка, вот все, что осталось. Недавно умер их отец, 105 лет. Не знаю, на чем основано уверение, что здесь жил Самозванец и Марина,-- хозяева ничего о том не знают и не понимают, что за Самозванец, что за Марина. Живут в двух комнатках, уже переделанных; остальное все комнаты со сводами, полуразрушенные. Древности большею частью распропали, распроданы или употреблены иным образом, окна переделаны, стены перекрашены, печи переложены. Однако осталось много икон, черных-пречерных, где ничего нельзя разобрать и в которых я ничего не смыслю. Сохранились женские костюмы бабушки хозяйкиной, которая, вероятно, получила их также по наследству, потому что платья мало изменялись; богатый штофный сарафан с пуговицами, парчевые душегрейки, башмачки или, лучше сказать, какие-то туфли. Богато все, но грубо безвкусно. Я люблю сарафан из материи легкой, которая бы ложилась складками, а не из парчи, которая торчит косыми линиями и углами. Хозяйка нарочно наряжалась для меня в них. Есть также старинные вещи, сундуки, ящики. Хозяйка подарила мне медную чернильницу, песочницу и медный футляр для пера; не знаю, как это старинно, но я все-таки взял это, разумеется, отдарив за это хозяйку деньгами, и велю эти вещи посеребрить, если не будет дорого. Бумаги (начиная с царя Ивана Васильевича) были все разобраны и рассмотрены в Петербурге, кажется, в Археографической комиссии. -- Вера спрашивает, отчего я не пишу ничего о Толстых. Я у них был всего раз с визитом; в остальные раза не заставал дома. Нынче поеду поздравить с именинами. Опять фрак! Мне уж надоело его надевать каждый день, ибо у А<лександры> О<сиповны> я бываю не иначе, как во фраке. Эдак придется, пожалуй, скоро шить новый фрак.-- Я забыл написать вам, что получил посылку, т. е. книгу 6. За письмами посылаю я сам на почту, но повестку принесли мне дня через два после писем,-- потом были праздники, так что книгу добыл я только в четверг, хотя она пришла в субботу. Ожидаю "Зимней дороги".
   Завтра должен я получить ваши письма. Привезут ли они лучшие новости об вас и об Олиньке? Дай бог; письма ваши единственная для меня отрада, и я очень, очень благодарен Вам, милый отесинька, за то, что Вы так постоянно и много пишете. Как я рад, что Константин окончил этот водевиль 7. Если он не очень поторопился и обработал его тщательно, то ведь это вещь прекрасная. Кажется, он очень понравился А<лександре> О<сипо>вне. По крайней мере, брат ее в восторге от Константина, от Москвы, от всего направления. Так поразило его все это мысленное движение, добросовестные убеждения и забвение всех предрассудочных условий и понятий. Константин -- по его словам -- просто прелесть; он помнит все его слова, движения, жесты, в восхищении от его дара слова, от обилия мыслей, от энергии выражений. Разумеется, я еще пуще поддал жару, рассказав ему многое про Константина, и он нарочно хочет ехать в январе в Москву, чтоб познакомиться с ним поближе и заставить нас что-нибудь да делать. Однако прощайте, я еще хочу написать письмецо к Косте, если успею. Теперь 11 часов, надо переписать стихи и отвечать еще Алексею Ивановичу. Цалую ваши ручки, будьте здоровы. Обнимаю Константина, Веру, Олиньку и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Акс.

   

81
Письмо к Константину Сергеевичу Аксакову

Калуга 1845 г<ода>. 24-го ноября. Суббота.

   Не знаю, успею ли я докончить это письмо нынче же к отходу почты, милый друг и брат Костя, но, во всяком случае, начну его и напишу: оно может отправиться и во вторник. Письмо не пошло, но Порфир, относивший письма на почту, принес мне оттуда, сверх всякого чаяния, и письма ваши, в том числе и твое. Но, пользуясь временем и расположением, я продолжаю письмо, не откладывая его до вторника. Мне все хандрится; я было уже успел настроить душу на мягкий тон, прийти к теплоте воззрения, но Смирнова, как некий злой демон, огорчив, оскорбив, смутив меня, растравив мое тщеславие и самолюбие, нарушила строй души. Я часто видаюсь с нею, но постоянно выношу неприятное впечатление, так что юна иногда мне становится в тягость. Я расскажу подробно о том, как она обращается со мной и что говорит. Ее простота и фамильярность имеют что-то в себе оскорбительное, какое-то пренебрежение к вашему мнению и суждению. Я бы обиделся, если б женщина вдруг стала бы при мне раздеваться. Так и Смирнова. Она обращается со мною очень коротко; я у ней en famille {По-домашнему (фр.).}. При мне приходят дети с гувернанткой, делаются все дела домашние, но, признаюсь, я бы желал большего внимания к себе. Разговор почти всегда пустой, состоит из анекдотов, до которых она большая охотница. Часто прихожу я в середине подобного разговора, который для меня нисколько не изменяется, продолжает идти тою же пустою колеей, наконец, часу в 12-м я ухожу, мне скажут: "Прощайте, до свидания", и опять обращаются к продолжению того же разговора. Я хотел бы потолковать о том, о другом, что так серьезно, так важно для нас, о поэзии, о стихах, о человеке, но меня кормят такими вздорами, даром умными речами, побасенками (разумеется, не гоголевскими). Все это можно было бы тогда, когда люди узнали друг друга, высказали друг другу заветные убеждения, и тогда всякий, даже пустой разговор имел бы свой смысл и значение. Но что, конечно, обидно,-- так это видеть, что вовсе и не заботятся о том, чтоб узнать вас с другой стороны, между тем как я именно хотел бы ее видеть в другом свете. Не принимая почти участия во всей этой болтовне и внутренно досадуя на это, я большею частию молчу или говорю также пустяки, ищу случая ввернуть свое словцо. Между тем, она знает или должна же знать по моим стихам, что во мне лежат серьезные вопросы, что я не дурак,-- а ее разговор такой, что можно посадить всякого другого на мое место. Кроме того, я не могу наладить себя на ее тон, не могу шутить тогда, когда говорю серьезно, не применюсь к ней. Прошу покорно, недавно, говоря про калужских офицеров, она сказала с хохотом и наслаждением: "Они, чай, все, как Кувшинников, насчет клубнички!" 1 И повторяла эти последние слова несколько раз. Потом, когда взошла в комнату ее тетка (которая девушка), она сказала ей: "Тетенька этого не понимает, дайте я Вам это прочту, ma tante {Тетя (фр.).},как это хорошо". И, развернув "Мертвые души", прочла все эти слова Ноздрева, опять валяясь со смеху на диване от выражения: "насчет клубнички". Положим, что она так высоко стоит, что свободно эстетически может восхищаться чудесною гнусностью этих слов, но я еще не могу разделять этих восторгов с женщиной. Ожидаю, что она будет толковать и смеяться над буквою Фетюк. Раз, один вечер она все время вслух читала Гоголя "Мертвые души". Читает она сама довольно хорошо и живо. Но она только помирает со смеху там, где меня проникает ужас восторга, когда сознаешь вполне этот глубокий исполинский акт творчества. -- Иногда сделаешь серьезное замечание, скажешь не пошлую и не старую мысль, она или не дослушает, или не захочет узнать ее пространнее, вникнуть подробнее, придраться к этому, чтоб завести разговор поискреннее, поглубже, но прервет вас анекдотом или перейдет с такою же легкостью и одинаковым участием к другим, ничтожным предметам. Раз сказала она мне, чтоб я принес ей свои стихи (мелкие -- "Чиновника" она слышала прежде), а так как она перед этим расспрашивала меня о Языкове, о его новых стихах, и я ей сказал, что получил от него послание, то приказала принести и послание. Я принес на другой день свое "26 сентября", "Очерк", послание и ответ мой Языкову. Признаюсь, истинно я забыл, что под красавицей-розой надо подразумевать Смирнову. Так мало она похожа на розу, так мало в ней привлекательного и очаровательного, так к ней трудно почувствовать что-либо в душе, что мне это и в голову не пришло. Напротив, я сказал ей, что Языков в послании ко мне пишет по своему обыкновению про красавиц-роз, про любовь, про соловья, что это почти необходимый элемент его поэзии, хотя он сам страх как боится и жен и дев. Последнему она очень удивилась, ибо воображала его себе по стихам удалым гулякой, любителем женщин и т. п. "Красавица-роза" -- это какое-то знакомое выражение,-- сказала она,-- где это -- у Пушкина, что ли?" "Это найдете Вы везде, "красавица-роза", "дева-роза", это эпитет старый, изношенный, казенный",-- отвечал я совершенно простосердечно. Брат ее (я сам не читаю ей) прочел вслух стихи Языкова, которые ей очень понравились, хотя в них ничего нет особенного. Потом прочли мой ответ, после которого последовало молчание или, лучше сказать, не последовало ни порицательного, ни одобрительного отзыва, что хуже всего. По крайней мере, надо было сказать свое мнение, мне не нужно похвалы, но нужно участие и внимание. Когда брат прочел и положил эти стихи на стол, она взяла их, перечла снова про себя, потом положила молча и продолжала работать. Я, по крайней мере, теперь, когда вы пишете, что под красавицей-розой надо подразумевать Смирнову, рад, что в моих стихах есть:
   
   Суровой юности моей
   Не возмущали девы-розы,
   Веселье бурное страстей,
   Любви свежительные грозы!
   
   Потом прочли "26 сентября". Я прибавил, что это стихотворение имеет для меня серьезное, важное значение. Она заставила перечесть некоторые места, говорила по временам, но таким тоном, как будто о шемизетке 2: "Это очень хорошо; я оставлю это себе, мне нужно, Вы позволите?" -- "Очень рад, мне будет очень приятно",-- отвечал я что-то в этом роде. -- И больше ни слова. Меня долго занимала мысль -- зачем ей это; если это ей нравится, зачем не говорит она со мной об этом пространнее?.. -- Несколько вечеров сряду находил я эти стихи на столе, за которым она обыкновенно сидит и с которого обыкновенно на ночь все снимается; видя их уже несколько испачканными, подозреваю, что на них становили чашки с чаем. Впрочем, я долго тревожился этим мнимым, однако, ручательством другой, сокрытой ее стороны, меня занимало особенно то, что она не хотела объяснить, почему, зачем именно стихи эти были ей нужны? Я было начал стихи:
   
   Я верю, так: я не достоин
   Знать тайну помыслов твоих...
   
   Но стихи не пошли дальше и прекрасно сделали, потому что последующие свидания постоянно обливали меня холодом. Я убеждаюсь теперь, что стихи эти понравились ей только потому, что похожи на проповедь, а она теперь большая охотница до проповедей, читает всякие проповеди и говорит и рассказывает это. Я думаю, если б собрать все нравоучения, заключающиеся в прописях в стихах, она бы точно так же взяла их, не спрашивая о поэтическом достоинстве. Вероятно, еще потому, что эпиграфом стоит стих из псалма 3, может быть, одного из тех, которые Гоголь ей выбрал и приказал читать (как я это слышал из письма его последнего к ней). -- За "26-м сентября" последовало чтение "Очерка", не обратившего на себя ни малейшего внимания и сопровожденного затруднительным и конфузным молчанием. Кажется, в ней нет поэтического чувства, есть вещи, где много ума мешает, где много слышит сердце из тона, из строя, из музыки стихов. -- Я и забыл сказать, что всему этому предшествовала "Мария Егип<етская>". Она сделала очень умные замечания4, сказала, что в стихе:
   
   Про недоступную отважность
   Трудов и подвигов святых,
   
   слово "отважность" не годится, ибо означает какой-то временный порыв, что справедливо, а мне это прежде очень нравилось. Говорила часто: "Это очень хорошо"; заметила, что она бы пространнее развила эту мысль: "Любить иначе не могла" и пр., словом, характер ее с этой стороны, не одно описание внешней красоты. Это также может быть справедливо, хотя Мария в первом своем состоянии мало, не сознательно, не глубоко является по характеру внутреннему, и внешняя красота составляла больше половины ее самой. -- Сказала также, что у меня в "Марии" стихи неровные: одни сильны, другие слабы... По крайней мере, это был один вечер, в который читались стихи и говорила она свое мнение, но с тех пор прошло более недели, и она ни разу не вспомянула о стихах, не просила новых, и обращается со мной как с человеком, с которым и говорить нельзя ни о чем. А ты знаешь, как много это на меня действует при моей мнительности в самом себе! Все-таки она критериум в суждении о людях, умела она оценить Гоголя и Самарина, стало, она меня также оценила по достоинству, проникнув незаметно, но глубоко в меня и не найдя там ничего замечательного, живого, оригинального, самостоятельно-даровитого!.. Я провел ужасные часы, когда, веря авторитету Гоголя и Самарина, не смея сомневаться в верности ее суждения, думал (да думаю и теперь), что она считает меня мелким, дюжинным существом. Обращался к самому себе, и в самом деле находил в себе способность все понять, но не находил этого цельного живого пламени таланта: одни сомнения, раздвоение, трусость, робость, тщеславие и совершенную безотрадность в прошедшем и будущем. Потому что нет для меня никакого веселья и радостей на земле (исключая семейных), и моя скучная, суровая, утомительная жизнь мне часто в тягость. Во мне нет молодого человека, а что же во мне есть: ничего. Творческих мыслей никаких, один отголосок, и то недостойный, чужих мыслей; дара слова -- также нет, а говорю заученными, давно, заранее придуманными выражениями; изобретательности нет; стихи мои... Но нет в них магического очарования, на всех одинаково, без авторитета действующего, это какой-то мозаичный сбор стихов, и когда вспомню, сколько каждые стихи стоят мне работы и времени, сколько, несмотря на труды и усилия, в них неровностей, недостатков, мне делается стыдно и совестно; не так пишут поэты, не такие стихи внушает истинное вдохновение... Но ужасно, ужасно чувствовать в себе внутренние требования и сознавать в то же время, что ты не в силах их исполнить, чувствовать себя бездарным, когда самолюбие имеет притязание на дарование... А я все бы на свете отдал за истинный пламень дарования, за минуту искреннего вдохновения... Если же во мне нет ничего, никакого дара, то что же я? Право, лучше быть чиновником, я хороший чиновник и шел бы да шел себе по этой колее, если б меня не сбили с толку; но тут примешивается вопрос политический, и не далее как вчера вечером, мне хотелось быть капустником, сапожником, далеко, далеко, в Кременчуге, в Алешках, черт знает где, туда, на край света, в американские девственные леса... Мне хотелось бы совершенного ничтожества, обратиться в прах, в пыль, безо всякого бессмертия души. Пожалуйста, не пиши мне в ответ никаких утешений и уверений, я совсем не для того пишу, но разбери мне, что это все такое -- раздраженное ли тщеславие и самолюбие, которых не могу, не могу еще убить в себе, или внутренний голос сознания, которого следовало бы послушаться? Потому что мне кажется, я могу прожить и без писания стихов, это уж я так, сделал себе привычку из этого труда и уверил, что это потребность. Но, повторяю тебе, я испытал и испытываю ужасные минуты! Давно, давно душа моя не знала никаких радостей. После стихов "26-е сентября" я стал строже и строже, живу совершенным монахом, т. е. согласую поступки свои с теми словами, хоть я и не могу очистить себя духовно; за всякую минуту тщеславного удовольствия неумолимо разбираю и наказую себя... А тут является женщина, превосходство которой признаю совершенно и которая возбуждает мое тщеславие, оскорбляя его. Все это очень смешно, жалко, детско, скажешь ты, но, тем не менее, никому не желай таких ощущений.
   Но довольно об этом. Бог знает, когда буду я в состоянии духа писать стихи в тоне "Очерка" и "Ночи". Ваши письма много подкрепляют и ободряют меня. Я совсем не ожидал такого отзыва о "Ночи" 5. Даже переписывая эти стихи в книжку, я выключил те строфы, которые отметил и в посланном к вам экземпляре. Признаюсь, желал бы я напечатания "Зимней дороги", чтоб успокоиться внутренно хоть каким-нибудь авторитетом, а не уверением родных и приятелей. Теперь, когда я понял, что послание Языкова ко мне просто шутка, мне очень досадно, что я отвечал так важно и серьезно. Это смешно. Поэтому, если вы не посылали ответа, так и не посылайте. Неужели вы не знаете стихов Языкова? Не знаю, посылать ли вам их или нет; во всяком случае, если успею, перепишу и приложу их. -- Я очень рад, что впечатление, произведенное на вас Смирновой, почти одинаково со мной, а то я думал, что я один останусь с ним. Часто видаю ее, но до сих пор не разгадал этой женщины. В ней много хомяковского 6... Но неужели во все эти свидания она, хоть бы невзначай, не явилась бы с другой стороны? Может быть, Гоголь считает ее идеалом русской женщины вот почему: она, не хлопоча об эманципации, как женщина Запада, довольно свободна, выше всех этих предрассудков, условий и приличий, давно признанных ложными и смешными, но которые еще сохраняют над нами власть привычки, все может понять, видеть и говорить, не пачкаясь тем, что видит и говорит, оставаясь чистою, может свободным смехом смеяться всему смешному и стать открытым, не жеманным лицом к лицу с действительностью и природой. Вера в ней искренна, без ханжества и суеверия; она проста и откровенна в обращении, без аффектации... Так, может быть, понимает ее Гоголь, но, черт знает, это все как-то не так. Что касается до Самарина, то надо вспомнить, что он встретил ее в Петербурге, надо вообразить себе его изумление -- найти светскую женщину, чуждую предрассудков, все читавшую, восхищающуюся тем, что большой свет, не понимая, находит неприличным, умную так, как нет никого в большом свете... Этого уже довольно, чтобы пленить одиноко-безотрадного Самарина в Петербурге 7. А мы, мы все это уже знали за ней и искали еще высшего и, может быть, ошиблись. -- А может быть, мы ее еще не разгадали... Но, по крайней мере, до сих пор она продолжает производить на меня неприятное ощущение, и благодетельного (как пишет отесинька) в звезде, приведшей меня к ней, ничего не вижу 8. Вечера мои у ней скучны и мне в тягость; особенно теперь всегда сидит там старуха-тетка или брат ее (этот еще бы ничего), наконец, муж. Вот и теперь оканчиваю мое длинное, предлинное письмо к тебе, чтоб одеться и съездить на полчаса на вечер к ней: нынче у ней вся Калуга и бал. Не поехать нельзя, но я только повернусь, покажусь и потом намереваюсь уехать потихоньку. Как рад я, милый друг и брат Константин, что ты принялся заниматься. Вот тебе так грешно не заниматься, а у меня есть и время, и охота, и трудолюбие, а все мыльный пузырь.
   Прощай, милый друг и брат Константин, очень благодарю тебя за твои письма. Вот и я тебе зараз, одним духом написал целых два листа. Крепко тебя обнимаю. Твой друг и брат

Ив. Аксаков.

   

82

Ноября 27. Вторник. Калуга 1845 г<ода>.

   В субботу получил я письма ваши, милый отесинька и милая маменька,, долго читал их, наконец решился сейчас же отвечать Константину, написал ему целых два почтовых листа 1 кругом, запечатал и поехал на бал к Смирновой. Но, как нарочно, в эти три дня и особенно вчера я имел с нею такие долгие, длинные, серьезные разговоры, что я никак не могу отправить этих писем к Константину, ибо они дышат досадой на нее за то, что до сих пор кормит она меня побасенками... И поэтому Костя да извинит меня, если и в этот раз останется без писем; вчера воротился я в два часа ночи, а теперь спешу в палату. Впрочем, мои вторничные письма никогда не могут становиться рядом с субботними: в субботу мне больше времени. -- В последнем письме моем я забыл поздравить вас всех и в особенности Любиньку со днем рождения 2. Честь имею поздравить теперь и обнимаю крепко милую новорожденную. Отвечаю на письма ваши... Впрочем, знаете ли что, я пошлю письма свои к Косте, с тем, однако же, чтоб он знал заранее о перемене моих воззрений на многое, касающееся до Ал<лександры> Осиповны. В этих письмах, которые у меня недостает духа перечесть (что я предчувствуя, запечатал их тогда же), много, помнится, всякого глупого вздору, детской тщеславной досады и т. п. Господи, как мелок и подл человек! Вообще предмет этот так важен, что я не стану более говорить об нем слегка в письмах... Читая письма ваши, я чрезвычайно обрадовался вашему суждению о Смирновой 3, ибо оно подкрепляло мои собственные впечатления. Я было так обманулся в своих надеждах, что хандрил и тосковал целые недели. Теперь она сделалась для меня таким любопытным предметом изучения и наблюдения, что я благодарю звезду мою, приведшую меня к ней. -- Я очень рад, что вам нравится моя "Ночь" 4,-- а право, кроме некоторых стихов, я не ожидал этого; постараюсь поправить ее по замечаниям вашим. У меня готовятся еще разные стихотворения, хотя мне и очень грустно, что не могу написать ничего большого, целого. Я послал вам в субботу еще стихи 5, в которых, впрочем, многое надо бы поправить. Как мне досадно, что не могу прочесть вашего журнала 6; прошу вас прислать его мне с первою возможностью; особенно интересует меня статья Марихен, о которой вы говорите, что Вера напишет мне подробнее, но сего не случилось; вообще Вера пишет ко мне теперь гораздо меньше обыкновенного. Я очень хорошо знаю, что Карол<ина> Карл<овна> кончила свой роман, но я спрашивал только -- печатается ли он? 7 Вера спрашивает меня, что послать Ольге Федор<овне>? 8 Это совершенно от нее зависит. Разумеется, посылаемые вещи следует только предварительно поправить по вашим замечаниям. Мне хочется поговорить об Ольге Федор<овне> с Ал<ександрой> Осиповной: это такой контраст, что они едва ли поймут друг друга.
   Вы не писали мне прежде, что у маменьки болит глаз, и не пишете теперь -- как и отчего он заболел? Пожалуйста, напишите мне об этом подробнее; также насчет Вашей поездки в Петербург 9. Когда намерены Вы предпринять ее? Прежде или после праздников? Я-то, во всяком случае, к 25-му декабря буду у вас,-- и с нетерпением жду этого времени. А как нарочно, теперь, когда в голове моей толпятся разные стихотворения, когда каждый вечер провожу я у Смирновой, в палате к концу года накопилось множество дела, единственного человека, разделявшего со мной пополам работу, отнимают у нас для одного важного поручения, и я остаюсь один и должен работать изо всех сил! Делать нечего; но я чувствовал вообще и теперь чувствую еще больше, что я с каждым днем меньше гожусь для службы. Но потом я устроюсь иначе. К Смирновой едет целый обоз книг, из которых большую часть мне следует и следовало давно бы прочесть,-- и много мне предстоит впереди разного чтения; следовательно, пребывание в Калуге будет для меня в этом отношении чрезвычайно полезно.-- Однако уже 11 часов; я должен кончить. Кажется -- это первое письмо, в котором не все 4 страницы исписаны. Что же делать: виноват Порфир, не разбудивший меня ранее. Но я все-таки посылаю письма к Константину: следовательно, чтения вам, милый отесинька и милая маменька, будет довольно. Прощайте же, до субботы. Будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю Олиньку и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Акс.

   P. S. Хоть и совестно, а все-таки должен напомнить, что "Зимней дороги" мне все еще не высылают!..10
   

83

1845 года. Калуга, декабря 1-го. Суббота.

   Вот и декабрь месяц на дворе, милый отесинька и милая маменька, месяц, в конце которого я поеду в Москву! А так как ответы на письма приходят через 2 недели и больше, то позвольте мне предложить вам вопросы, ответы на которые мне нужны до отъезда: 1) Кого взять мне в Москву с собой: Порфира или Матюшку? Я думаю Порфира. Вы посмотрите там, нужен ли он или нет, оставите его у себя или дадите кого-нибудь другого. А может быть, вы желаете, чтоб я и Матюшку привез назад?-- 2) По приезде в Москву где вы теперь имеете обыкновение останавливаться: в доме Николая Тимоф<еевича> или у Панова?-- Недавно зашел ко мне какой-то мещанин, приехавший из Москвы. По поручению Зенина пришел он меня уведомить, что сани отправлены ко мне уже 7-й день (нынче выходит, кажется, 10-й), но я еще их не получал.-- У нас здесь все покрылось снегом, но снегу очень мало, и настоящего санного пути еще нет. Особенных происшествий на этой неделе, кажется, никаких не было. Я достал себе "Четию-Минею" за март и апрель 1 и две Библии, одну на славянском, другую на французском языках. Буду читать это не торопясь. Каждый вечер провожу я у Смирновой, впрочем, иногда (как и на этой неделе) делаю исключение или потому, что мне захочется посидеть дома, или что последний вечер оставил тяжелое, неприятное впечатление. На нынешней неделе прочли мы, между прочим, "Старосветские помещики" и "Шинель". Читал ее брат 2, не очень хорошо. И то, и другое, кажется, читал Александре Осиповне сам Гоголь в Риме. Впрочем, она говорит, что теперь только начинает ценить Гоголя. Я объяснял ей и содержание Костиной брошюрки 3, толковал ей ту чудесную вещь, которая находится в 3-ей части его диссертации о воззрении на мир древнего человека4, о Гомере, о значении юмора в наше время... Но я до сих пор не видел в ней теплоты эстетических ощущений, никакого сердечного движения... Как я бесился внутренно, когда, при чтении в "Мертвых душах" -- этих черт знает каких чудных страниц о дороге, ночи 5 и пр. и пр.,-- она вдруг вспомнит про Жорж Зандо 6 и скажет, что она также очень хорошо описывает впечатления путешествий!.. В этот раз, впрочем, я ей это заметил.-- Середи "Шинели", в самых чудесных местах, она вдруг по поводу какого-нибудь квартального вспомнит какие-нибудь глупые стихи Мятлева и скажет или пропоет: "Напился, как каналья, пьян" и т. п., всегда с особенным удовольствием. Теперь я вижу, что мы разыгрывали сами перед собой довольно смешную роль. Очертив эту женщину каким-то магическим кругом, мы подходим издалека, смотрим с одной стороны, потом с другой, трудимся, потеем... Все дело гораздо проще. Я убедился, что она не притворяется, не играет комедии и гораздо менее замечательная женщина, нежели мы думали. Мне случилось иметь с ней разговор с глазу на глаз долгий, до 2-х часов ночи, разговор искренний с ее стороны о Самарине и отчасти о Гоголе; зная Самарина по себе, я рассказал ей всю цепь и последовательность возникающих в людях нашего времени сомнений, безотрадных стремлений, отсутствия убеждений и веры, с признанием религии, с желанием убеждений, с тайным сознанием своей неискренности и т. д. и т. д., что я понял и сознал очень хорошо и что давно у меня просится в стихотворение... Она это все поняла и все мои заключения о Самарине нашла верными; вообразите, однако, что она имела дух сказать ему, что у него нет никакого творчества идей, что он никогда не будет человеком истинно замечательным (что неправда), что его удел настоящий быть homme de salon {Салонным человеком (фр.).}, сделаться со временем Блудовым 7, и что все усилия его идти по другой колее не искренни, не внушают доверенности. Я сказал, что усилия его искренни, намерения его также, но что самые убеждения привиты, приняты, а не составляют один цельный камень с ним... Этот вечер был самый интересный... На днях получила она письмо от Самарина, которое прочла мне, исключая некоторых фраз, до Константина и до меня относящихся и следующих за словами: "В Москве все Вами довольны, исключая моего приятеля Аксакова, который сердит на меня за то, что я не внушил Вам фанатического жара". Впрочем, следующие фразы не прочтены именно по просьбе Самарина, а то бы она их прочла. В них заключается, как она мне сказала, поклон мне и просьба прислать "Марию Егип<етскую>".-- Тон письма не искренний, подделанный; видно усилие сдержать сердечный язык тоски и грусти, которым бы, может быть, он захотел бы говорить. Все письмо состоит из петербургских разных новостей, о которых сообщает ей, по ее приказанию, из насмешек и острот над разными мужчинами и дамами (от которых, т. е. насмешек, она в восторге),-- но видно, что это как будто блюдо, по необходимости приготовленное. Потом он говорит, что проводит теперь почти все вечера с Поповым 8, что его беседа переносит его в то время, когда он жил в Москве, что он чувствует, как он ото всего отстал, как в нем отяжелела мысль; что он сознает в себе возможность погибнуть на службе, сделаться пошлым человеком; что он желает оставить Петербург, что ему предлагают два места: Ригу и Пермь и что он предпочтет, вероятно, последнюю 9. Но все это самым обыкновенным, холодным, легким тоном точно так же, как она говорит. А<лександра> Ос<иповна> ужасная охотница переписываться. С кем она не в переписке! Всякий светский знакомый ее обязан к ней писать и сообщать все дела и сплетни большого света, она всем отвечает; ведет, кто знает, может быть, довольно скандалезную переписку с одним и в то же время пишет о псалмах к Гоголю!......Она очень умна, но ее нравственное обращение не жжет ее пламенем, не отнимает у нее покоя, не дает ей сил отказаться ото всех привычек прежней жизни... Ну, да об этом после и об отношениях Гоголя к ней также. Гоголь просто был ослеплен и, как ни пошло слово, неравнодушен, и она ему раз это сама сказала, и он сего очень испугался и благодарил, что она его предуведомила, и пр. и пр. Ну, да об этом подробнее в другое время, а, может быть, при свидании. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю Константина, Олю и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   

84

Вторник. 4-го декабря 1845 года. Калуга.

   Кажется, уж совсем зима, милый отесинька и милая маменька,} и Никола едва ли не будет с гвоздем г. Нынче Варварин день, кажется, у вас поздравлять некого, а мне надо будет ехать поздравлять Унковскую мать 2. Только что сел я за письмо, как является извозчик с санями. Слава богу! В коляске ездить становилось очень трудно и даже опасно при переворотах. Из письма Саши Воейкова вижу, что они отправлены 24 ноября, стоит пересылка 15 рублей, есть полость, подушка, крыло с постромкою и две оглобли. Нынче же, если успею, употреблю их в дело.-- Воображаю, как вас теперь занесло снегом в деревне и нельзя гулять; право, должно быть скучно. С нетерпением жду от вас писем, чтоб узнать о последствиях поездки Костиной в Москву 3, о маменькином глазе 4, о том, получили ли вы, наконец, мои письма и перестали ли беспокоиться. Третьего дня вечером прихожу к Ал<ександре> Осип<овне>, она меня спрашивает: знаю ли я la grande nouvelle? {Великую новость (фр.).} -- "Я хотел объявить ее Вам",-- отвечал я, подозревая, в чем дело. Ей пишет Скалон из Москвы, что Аксаков обрил бороду и надел фрак. Забавно, что он сообщает это прежде, чем это случилось, потому что мы в одно время получили письма, и мне вы пишете, что это имеет случиться, а ей пишут, что уже случилось... Особенного в эти дни, кажется, ничего не случилось... Достал я себе "Четию-Минею" за март и апрель и читаю понемногу. Что за язык! Просто чудо! Я непременно по приезде в Москву заставлю Костю многое прочесть. Например, в житии св<ятой> Евдокии, бывшей прежде грешницею, как хороши эти слова, когда она просит Германа святого докончить ее обращение: "Не отымай живописных рук от доски уготованной, дондеже в образе моем Христа распятого узриши". Или когда Филострат, один из прежних ее поклонников, одевшись монахом, пришел в монастырь, чтоб уговорить ее воротиться к жизни, к радости, он говорит ей, что стены палат ее плачут без нее; "Зачем такую лепоту личную скрываешь во мраке, толь красное, юностное тело изнуряешь печалью и голодом" и пр. и пр., наконец: "Где суть твои мироварные благовония, ими же воздух, в град ходящи, облагоухала еси?" Прелесть! Я рассказал про это А<лександре> О<сипо>вне и вчера, по ее требованию, принес ей книгу; она читала сама вслух, читая и понимая все по-славянски и, как кажется, чувствуя красоты языка, по крайней мере, любя его.-- Наконец приехал обоз с книгами: тут все есть, что следует, что должно быть прочтено, начиная с Геродота 5, разумеется, на французском языке. Теперь уже некогда, но по возвращении из Москвы я устрою себе последовательный курс чтения.-- Гриша напрасно писал к вам, будто я могу пробыть месяц... Может быть, я как-нибудь это и устрою, но я теперь рассчитываю так: с 22-го декабря по 1-ое января праздник законный; губернатор, по закону, имеет право отпускать меня, безо всякого отпуска, на 8 дней; следовательно, до 9 января я могу оставаться в Москве.-- Послезавтра 6-ое декабря 6: опять поутру отправляйся в мундире к губернатору, потом в собор, потом на обед к нему же, потом на бал в Собрание, также в мундире... Но я едва ли поеду. Стихов новых я никаких не написал, да и жду от вас отзыва о прежних. Теперь Смирнова знает все мои стихи, кроме "Зимней дороги". Я сам ей не читал их, но брат ее взял у меня книгу и отдал ей. Что же вы думаете, изо всех стихов, мною писанных, обратило на себя ее внимание? "В тихой комнате моей мне привольно и просторно". "Душевных смут рассказ печальный" не замечен; "Слабеет ныне высокий строй моей души" 7 -- также мало почувствован и замечен, даже в отношении стиха, как какое-нибудь: "Подайте мне котлетку!" Она непременно требовала, чтоб я вместо "комнате" поставил "комнатке". Но я на это не согласился, сказав ей, что это было бы слишком мило; в самом деле походило бы на какую-то баюкальную песнь. Потом ей понравилась "Ночь", но первая половина, до луны; между тем как во 2-ой половине, может быть, гораздо более истинной поэзии, нежели в 1-ой, где много философствования. Так, например, мне самому нравится этот полушутливый, полусерьезный и, право, грациозный образ всех мечтательниц, подъемлющих очи на луну в чудесную ночь. Или:
   
   И тихий говор и молчанье
   Невольно прерванных речей!
   
   Оставив книгу у себя, она списала собственноручно "В тихой комнате моей..." и "26 сентября" и послала к Самарину. Это, однако, большой недостаток -- не понимать ни строя, ни склада, ни размера, ни музыки стихов. Не говоря ей ничего о своих стихах, я, однако же, сказал ей это и спросил, понимает ли она возможность сказать: помните в "Зимней дороге": "Затем, что столько есть прекрасных" и пр. Она откровенно призналась, что не понимает и не разделяет этого, что ничей стих, ни Пушкина, ни Лермонтова никогда не пробуждал в ней никакого особенного ощущения, никакого сердечного движения, не производил ничего такого, что производят стихи на нас всех... Но что все это у ней сосредоточилось в музыке, которую она понимает, знает и любит больше всего на свете.-- Следовательно, нет никакой особенной приятности читать ей стихи, и я уверен, что "Зимняя дорога", которую Панов, кажется, решительно не намерен возвратить мне, ей не понравится.
   Однако прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю Константина, Олиньку и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Я думаю, она скоро едет?-- О Грише Унковский ничего не пишет к своим, и я не знаю, отчего он ездит даже после обеда в палату; разве его председателя опять нет? Слава богу, у меня не столько дела. От Попова еще не получал ответа, но жду с нетерпением, что он будет отвечать на мое письмо. Едва ли еще примет он предлагаемое ему место 8. Оно очень скучно, хлопотливо, и с непривычки -- будет много работы, да и жалованье невелико... Прощайте, до субботы. Авось получу в промежуток этого времени еще письмо от вас, потому что последнее было очень неудовлетворительно
   

85

Суббота 1845 года декабря 8-го. Калуга.

   Вот что называется Никола с гвоздем, так с гвоздем! 1 Не знаю, как у вас, милый отесинька и милая маменька, а здесь по 18 градусов мороза! Ужасно просто! Я каждый день топлю у себя все три печи, и хоть квартира моя тепла, но уже от одной мысли, что на дворе так холодно, что стольким другим так холодно,-- невольно зябнешь. Я впервые видел нынче днем столбы радужные на ясном безоблачном небе. Это, говорят, к морозу! Нет, теперь путь установился хороший, и не нужно крепкого очень мороза для поддержания. Я это все к тому говорю, что через 2 недели в это время буду я нестись по Московской дороге или, по крайней мере, буду готов выехать... Надеюсь, что вы мне вышлете к 23 лошадей и повозку... Вот прошла целая неделя, а я еще не получал от вас писем. В Калугу из Москвы почта ходит три раза. В третий раз приходит она в пятницу поздно вечером, а в субботу поутру мне приносят письма... Но так как письма, полученные мной в прошедшую субботу, были весьма неудовлетворительны, то я и ожидал получить несколько раньше еще письмо от вас... Как ужасно теперь должно быть в деревне! Ходить нельзя, по милости сугробов снежных, гулять в санях нельзя по причине невыносимого холода, от которого болят глаза и лоб. Довольно ли, по крайней мере, у вас тепел дом?
   Третьего дня был царский день 2. У губернатора был обед в мундирах, а вечером в Собрании бал, также в мундирах... Но я ни на обед, ни на бал не поехал. Охота целый день быть в белом галстухе, белом жилете и мундире!--
   У Ал<лександры> Осиповны в середу и четверг не был, но был вчера. Особенно интересного ничего не видал и не слыхал. Все рассказы про Петербург, про большой свет, про двор. Все это очень любопытно, если хотите знать, до какой степени все гнусно и гнило в Петербурге. Но я так уж в этом убежден a priori {Изначально, до опыта (лат.).}, что не нужно никаких подтверждений. И подробности про Julie Stroganoff, Babette Bibicopf, Sophie, Додо 3 и пр. меня мало интересуют,-- почему я едва ли пойду к ней нынешний вечер, хоть она и звала, тем более, что по вечерам так жестоко морозит! Впрочем, я сам все в скучном расположении духа. Книг у меня никаких нет, кроме "Вивлиофики" 4, "Четии-Минеи" и Библии. Долго переходил я от Апокалипсиса 5 к чьей-нибудь жизни, но непонятность читаемого, неразрешимость сомнений наводят такое грустное сознание о бедности и скудности ума человеческого, что невольно обымет вас хандра. Так что я, не говоря, впрочем, ничего об этом А<лександре> О<сиповн>е, взял у нее прочесть один французский старый роман Benjamin Constant "Adolphe" 6, который она ставит превыше небес. Посмотрим, что это такое. Надо заметить, что у ней нет требований художественности и т. п. Нет, она с наслаждением прочтет и после Гоголя какого-нибудь француза, у которого встречаются, по ее же выражению, des charmantes choses, des jolies pensées {Очаровательные вещицы, милые рассуждения (фр.).},-- часто очень ограниченные и мелкодонные. Как будто в наше время можно быть дураком! Мы уже до того дошли, что все эти остроумные и глубокоумные замечания стали пошлы, по крайней мере, отдельно, сами для себя... Нам уж подавай такие вопросы, такие мысли, в которых слышится неразрывная цепь со всей системой мира, такие мысли, что, идя постепенно от одной к другой, наконец погрузишься с головой и с ножками в бездонную пучину... В мире искусства подавай нам всю жизнь на сцену, да так, чтоб совсем и обдало ею, не только жизнь, но все наше проживание жизни... Что же остается делать нам, получившим в удел на пятак таланта!.. Право, я думаю позабыть об этом пятаке, надеть русское платье и хоть на что-нибудь в мире быть годным.......
   Я забыл вам написать, что недавно читал письмо Лермонтова, писанное им, когда он только что из Москвы переехал в Петербург. Другой он был тогда, т. е. гораздо лучше. Как его испортил, отщеславил, исказил большой свет! Он пишет, что море его вовсе не поразило, и это его очень огорчает. Вообще хандрит, скучает и пишет, что ищет впечатлений, и что нет ничего ужаснее, как быть своим собственным шутом, с обязанностью занимать себя... "Прежде,-- говорит он,-- я писал:
   
   Что без страданий жизнь поэта
   И что без бури океан!
   
   Но настала буря, и прошла буря, и океан замерз, но замерз с поднятыми волнами, храня театральный вид движений, в самом же деле мертвее, чем когда-нибудь!.." Вообще очень замечательное письмо, которое я спишу,-- оно теперь у Ал<ександры> Осип<овны>. Она достала его здесь у одной старой девушки Бахметевой 7, к которой письмо и было писано и которой, вероятно бы, Лермонтов в последнее время устыдился бы, отрекся. Но письмо было писано тогда, когда хочешь высказаться на бумагу хоть по какому-нибудь поводу...
   А все-таки еще не несут ваших писем! Послал вчера на почту: еще не приходила, ожидают в полночь. Следовательно, теперь письма уже все разобраны и отправились в разноску. Сейчас отправлю я свои письма на почту, потом Порфир отправится отыскивать мои письма у почтальонов. Такой глупый народ в Калуге! Нельзя ничем заманить к себе, ни ласками, ни деньгами. Так, уже более месяца не могу дозваться стекольщика: не стоите говорит, и ходить из каких-нибудь двух рублей! Да не могу ж я ему дать 10 рублей за одно стекло... Ах, скоро, скоро поеду я в Москву! Знаете, как эта мысль меня ободряет, занимает! Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Олиньку, Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До вторника.

Ваш Ив. Акс.

   

86

11 декабря 1845 года. Калуга. Вторник.

   Действительно, в субботу получил я ваши письма, милый отесинька и милая маменька. Прежде всего буду отвечать на них. Итак, А<нна> Сев<астьяновна> уже уехала 1; ее отсутствие, я думаю, еще ощутительнее при вашем затворничестве, в деревне. Вы пишете мне о Валуеве 2,-- и в то же время от Ал<ександры> Осип<овны> узнал я о скоропостижной смерти Ал<ександра> Ив<ановича> Тургенева3. Я думаю, Свербеева очень поражена этими двумя близкими ей кончинами. Довольно странно, что Н<адежда> Тим(офеевна) сообщает такой сон, не объясняя, действительно ли это сон или название сон есть острота. Не дай бог, чтоб это случилось 4. Во всяком случае, скоро Гриша останется один во Владимире, ибо Унковский, вероятно, в непродолжительном времени будет переведен сюда 5. Ни от Попова, ни от Самарина, ни от Оболенского 6 -- никаких известий нет.-- Нынче 11-ое декабря: через 11 дней я буду в дороге! Вы получите это письмо в субботу, следовательно, во вторник из Троицкого посада едва ли вам надо писать, потому что письмо очень легко может меня уже не застать в Калуге. Если же нужно вам сообщить что-нибудь особенное до моего приезда, то ведь есть экстра-почта 7. Когда она отходит, я не знаю.-- В прошедшее воскресенье был опять на завтраке-обеде у Яковлева, коего жена была именинница, ибо называется Анной. Вот охота давать пиры, обеды, собирать у себя всю Калугу. Было пропасть народу; даже была Ал<ександра> Осиповна, Яковлев вел ее к столу! Я чуть-чуть не расхохотался, но она шла так серьезно и важно, как будто и не замечает всей комической стороны в этом. Напрасно вы думаете, что она не принудила себя для Калуги. Напротив, в продолжение трех недель она постоянно объезжала всех женатых калужских жителей, а для этого надобно иметь бог знает какое терпение! Если б вы могли только вообразить себе, что это все за народ, то вам не казалось бы странным, почему я до сих пор ни с кем, кроме Унковских, не познакомился и решительно также чужд Калуге, ее жителям, ее интересам, как какому-нибудь Моршанску. Это совсем не от того, что я был дик и пр. Я вовсе не дик с калужским обществом. Но необходимо вести себя так, как я, и не привыкать к провинции и обществу, потому что привычка мало-помалу примирит с обществом и под конец вы, пожалуй, удовлетворитесь жизнью! Вот что страшно! И страшнее всего сознавать в душе эту подлую способность человека ко всему привыкнуть, обо все обтереться.-- Впрочем, Ал<ександра> Осип<овна> делает это все для мужа. Ее первоначальный план был -- приехать в Калугу, запереться и никуда ногой. Когда же все эти дамы, удивленные ее добрым и простым обращением, стали ее бомбардировать своими визитами, утром и вечером, то она назначила вечер в неделю, в который съезжается вся Калуга -- танцевать и разговаривать; я всего раз был у ней на таком вечере. Бедная Ал<ександра> Осип<овна> должна со всяким сказать слово, устроить, учредить их... Зато вся Калуга говорит, что эти вечера необыкновенно, необыкновенно приятны!.. В дела мужа она вовсе не вмешивается, т. е. в дела губернаторские, но для поддержания расположения к нему города ездит, наприм<ер>, на обед по случаю жены Яковлева и т. п.-- Недавно я имел с нею очень долгий разговор; она рассказала мне всю, всю свою жизнь с 8 лет, все свое развитие до встречи с Гоголем, встречу с ним и т.д. до Калуги. И после этого рассказа -- я повторяю об ней то же, что Самарин и Гоголь. И так мелки и ограниченны кажутся все прежние наши близорукие определения! Я так высоко уважаю эту женщину, так удивляюсь силе ее души, вынесшей ее доброю и чистою сквозь тьму тем мерзостей, ее окружавших, что невольно перестаешь замечать мелочи ее недостатков. Мне очень досадно, что я послал свое письмо к Косте. Вы как-то его не так поняли... Особенно Вера пишет совершенно не то... Вы еще мало меня знаете... Когда-нибудь я напишу вам подробно, подробно всю историю своего внутреннего развития, которое в 22 года дошло до того, что умерщвляет всю жизнь. Меня пугает этот долгий, безотрадный, скучный путь, который мне предстоит, и ноша жизни становится все тяжелее. Впрочем, об этом обо всем или при свидании, или я напишу в письме особого рода, чего мне давно хочется.
   Я спешу окончить письмо, потому что еду на похороны. У одного инженерного майора умерла скоропостижно, в два дня, жена, которую я видал у Унковских, и, зная несколько мужа, был у ней с визитом раза два. Дело в том, что я всегда очень смеялся над глупостью и претензиями этой женщины и еще очень недавно остроумничал на ее счет... Но вот и для нее наступила эта серьезная, для всех одинаково важная минута смерти, которая равняет не только богатого и нищего, но (чему прежде я никак не верил) равняет умного и глупого. Прощайте, до субботы. Еще два письма мне писать к вам. Цалую ваши ручки. Будьте здоровы. Олиньку, всех сестер и Константина обнимаю...

Ваш Ив. Аксаков.

   

87

15-го декабря 1845 года. Суббота. Калуга.

   Только одна неделя осталась, и это письмо предпоследнее, милый отесинька и милая маменька. Письмо это я получил или, лучше сказать, нашел у себя вчера вечером, воротясь от Ал<лександры> Осиповны. Она и брат ее при мне получили довольно интересные письма. Брат ее Россет Аркадий 1 в Петербурге просит передать мне, чтоб я осторожнее отзывался в письмах о своей губернаторше, что я писал к Оболенскому, что она бесится на все на свете, на лампу, на людей и проч.! Это действительно так, на другой день первого свидания с Смирновой я писал к Оболенскому 2, который за несколько дней предупредил меня вопросом, как мне показалась Смирнова? Всего, что я пишу вам об Ал<ександре> Ос<иповне>, не стал бы я никогда ни говорить, ни писать к кому-нибудь другому, но надо же было что-нибудь отвечать, и я написал, что не могу дать ему никакого заключения, ибо я видел ее в самом дурном расположении духа, когда лампа, люди, чай, муж, все обращало на себя ее энергические ругательства. "Впрочем,-- пишет Россет,-- в конце письма прибавлено несколько лестных выражений" 3. Когда Смирнова прочла мне это, я сказал ей всю правду, и она точно согласилась, что была в ужасном расположении духа. Но так как в Петербурге все ее знакомые и в особенности Карамзины 4 (у которых чуть ли не живет глупый Митя Оболенский) жаждут знать об ней все возможные новости, все жалеют, что она попала в Калугу, то, по ее предположению, по логической последовательности сплетней, в Петербурге станут говорить, что она в страшном негодовании на Калугу, что муж ее совершил преступление, заставив ее жить в Калуге и пр. и пр.! Вот оно куды пошло! Но, разумеется, она и не думает сердиться за это, и мы только вместе смеялись. Она получила также письмо от Плетнева 6 с выпискою из письма Гоголя к нему. Гоголь пишет, что он почти совсем оживает, но еще чувствует слабость и какую-то странную зябкость (нервическую), так что никак не может согреться, и это мешает ему работать, тогда как голова его и мысли довольно свежи, и он чувствует в себе силы приняться вновь за свой труд; что тяжелое он испытал время, но благодарит бога за посланные недуги и скорби, приготовившие его к продолжению его работы, которая должна быть "жива, как сама жизнь, свята и верна, как сама правда.."! А Арнольди получил письмо от одного из своих товарищей, петербургского студента или кандидата, жоржзандиста (их в Петербурге целое общество молодых людей), который сообщает ему обо всех литературных новостях. Какая деятельность! Множество альманахов должно выйти зимой, в том числе один, издаваемый "От<ечественными> зап<исками>" с компанией 6, другой -- собственно молодым поколением, сочувствующим не России, а целому миру и человечеству! Он пишет, что, верно, альманах этот будет иметь благотворное влияние и пр. Видно, что это для него также горячие, бескорыстные мечты.....! А мы в Москве ничего, ничего не делаем!7 Нас наводнят петербургцы своими произведениями, смеясь над нами, ложно толкуя наше направление... Или надо замолчать и покориться мысли, что честные, благородные и одни здравомыслящие люди всегда будут забиты, что голос истины не может, не должен раздаваться, или будет вещать, как в пустыне!.. Он пишет, между прочим, что Григорьев (поэт "Пантеона и репертуара", друг Калайдовича, кандидат Московского университета, служащий в Петербурге) в десятой (или декабрьской) книжке "Пантеона" напечатал комедию 8, где очень хорошо выставлен Аксаков под именем Баскакова, фурьерист Петушевский (один из петербургцев) и Кабулович (Калайдович). Аксаков, между прочим, говорит, что истинное семейное начало лежит в славянском народе и пр.
   и пр. и декламирует:
   
   Муж может бить жену, но убивать не смеет!
   
   Откуда это все взято -- не знаю. Но Григорьев не видал даже Константина, стало, это все по слухам и по рассказам Калайдовича, с которым он, видно, поссорился, ибо выставляет его говорящим беспрерывно: "Матвей Михайлович!" Каково же, однако, выставить Калайдовича, как будто он что-нибудь значит! Впрочем, Григорьев дружен и с "Отеч<ественными> записками". Сии последние нашли новую звезду, какого-то Достоевского 9, которого ставят чуть ли не выше Гоголя, находя в Гоголе много славянофильского духа!!!!!.. Ах, господи боже мой, все так гнусно и скверно, а у нас в Москве все так же пусто, бездейственно, что не знаешь, что делать, куда приклонить голову в России!-- Отвечаю теперь на ваши письма: слава богу, теперь снегу много и совсем не холодно, следовательно, если погода эта простоит, то мне будет прекрасно ехать. И через неделю я поеду! Очень рад, что проведу это время с Вами, милый отесинька. О смерти Тургенева я уже знал от Алекс<андры> Осиповны 10. Я непременно возьму с собой Порфира: он начинает и здесь очень баловаться... Что же касается до стихов моих, то, право, они мне кажутся избитым повторением чужих фраз, даже и стихи в них есть чужие. Я и теперь не понимаю, какой исторический смысл может иметь название зеленой книжки?..11 По нынешней же почте посылаю Языкову переделанное послание 12... Если бы пришлось когда печатать, то конец можно выключить, не расстроив целого... Стеганого одеяла и "Зимней дороги" я не получал, да они мне и не нужны теперь, потому что через неделю я сам приеду за ними.-- Как ни уважаю я Над<ежду> Никол<аевну>, но это выражение, "что Смирнова не совсем на пути христианском", очень смешно. Точно будто бы путь христианский легкая вещь; да кто же на нем? И как можно так легко говорить о пути христианском; лучше молчать об этом страшно серьезном деле... Ради всего на свете, прошу вас ни Над<ежде> Николаевне, ни Горчаковым13, никому, никому, особенно дамам, не сообщайте ни буквы из того, что я пишу вам о Смирновой... Если я не буду в том уверен, так я ничего об ней и писать не буду, а я собираюсь в будущем письме набросить вам, по словам ее, очерк ее жизни. Однако прощайте, обнимаю вас, цалую ваши ручки. Надо переписать послание Языкову. Если останется время, перепишу и вам. Обнимаю Костю и сестер.

Ваш Ив. Аксаков.

   

88

18 декабря 1845 г<ода>. Калуга.

   Даже вся листовая почтовая бумага вышла, осталась одна только маленького формата, которой я не люблю. Но все равно это письмо, милый отесинька и милая маменька, должно быть последнее, оно заключается словами: "до свидания!" В пятницу надеюсь, хотя не наверное, выехать часов в 5 после обеда. Но может случиться, что дела по палате задержат меня до субботы. Поеду я на сдаточных, по старой Калужской дороге. Остановлюсь или в доме Ник<олая> Тим<офеевича>, или у Панова. Мне надо будет около суток провести в Москве, кое-что купить, заранее заказать, повидаться со всеми... Так что в понедельник утром я должен быть у вас, в самый сочельник, а может быть и раньше. Все будет зависеть от того, какие вы, со своей стороны, сделали распоряжения? Теперь стану досказывать жизнь калужскую. С субботы ничего замечательного не произошло. Я был всего раз у Ал<ександры> Осип<овны> в воскресенье, и то просидел почти до 11 часов у брата ее 1, который читал мне разные стихи и повести своего сочинения... Вчера не был, нынче собираюсь. Не знаю, для чего Ал<ександра> Осиповна потребовала от меня копию с послания к Языкову? Видно, опять хочет послать Самарину. Я же вам ничего не привезу нового; начатого много, но ничто не докончилось.--
   Приходил вчера сын Егора, и я вручил ему по описи все имущество его отца. Очень рад, что, по крайней мере, мне не придется везти с собой его огромнейший сундук.
   Больше писать нечего и не хочется, когда знаешь, что сам через сутки или двое последуешь за письмом. А потому прощайте, до свидания!

Ив. Акс.

   

1846

89

<25 апреля 1846 года. Москва.> 1

   Не могу теперь писать вам много, потому что сейчас приехал и должен опять ехать. На мое счастие погода стала лучше: холоднее, суше с солнцем. Здоровье же мое обстоит совершенно благополучно. Все находят, что я очень похудел и выцвел, в особенности Смирнова, которая даже советовала остаться в Москве на несколько времени по причине дурной погоды и дурных дорог. Вечером вчера был я в театре, где волновался так внутренно, что просто страшно было смотреть. Водевиль имеет большой успех, ноне такой, какого мы ожидали, в театре были почти только знакомые или люди, интересующиеся всяким живым вопросом, но Гульковского и т. п. не было. Следовательно, публика была образованная и вела себя благоприлично. Надо отдать честь Западу: он усердно трудился, хлопал и настоял, чтобы вызвать автора 2. Автор вышел и был принят прекрасно. Я приехал в 6-м часу, оделся и явился к Смирновой, которая и предложила мне место в ложе. Прощайте, будьте здоровы. Хочу ехать завтра, но едва ли успею: берут 60 рублей, чтоб поставить в полторы сутки! Напишу вам завтра подробно все и отправлю по почте. Прощайте, цалую ваши ручки.

Ваш Иван.

   Обнимаю всех.
   NB. Занден дала билет, по которому приходится ездить в Опекунский Совет, ибо деньги нужны.
   

90

1846 года апреля 26. Суббота. Москва.

   Теперь еще 9-й час утра, милый мой отесинька и милая маменька, а я уже жестоко устал: сейчас воротился от Овера, для чего встал в 6 часов утра, заснул в 3. Хочу рассказать вам все в подробности и для этого начну с начала. В Москву приехал я часов в 5, следовательно, довольно рано, и, обрившись и одевшись, отправился к Смирновой, в наемной карете, без человека, ибо Ефима старого не было дома. Смирнову застал одну читающею "Письма Плиния Младшего" 1 по-французски,-- не совсем в духе, как мне показалось. Она очень удивилась, нашла, что я очень желт, предлагала водяное лечение и целый час рассказывала о своей болезни. Предложила место в ложе; так как давали сначала "Дугласа" в 5 актах 2, то можно было и не торопиться. Я сказал, что Конст<антин> не знает о моем приезде 3 и на замечание, что пусть это ему будет сюрприз, объяснил, какая имеет воспоследовать сцена: крик, обнимание и пр., вследствие чего я постараюсь произвести все это в коридоре. Приехал Ал<ександр> Карамзин 4, и я с Арнольди отправился в театр заранее, чтоб не пропустить водевиля. Ал<ександра> Ос<иповна> сказала мне, что Конст<антин> читал ей "З<имнюю> дорогу", что она узнала места, слышанные ею будто бы прежде, что К<онстантин> прекрасно читает -- и больше ни слова, ни о достоинстве стихов, ни о мысли! Я сказал, что когда Конст<антин> читает, то не знаешь, что производит впечатление, стихи или чтение, и что читает он повелительным образом, как будто говорит: это место хорошо, извольте восхищаться, а не то -- вы ничего не смыслите. С этим согласились. Арнольди же говорил мне про свое восхищение только некоторыми местами. Приехав в театр, увидал я Конст<антина> в бенуаре Сверб<еевой>, но он меня не заметил, и я отправился к ним. Осторожно растворив дверь и высунув голову, я предупредил крик Конст<антина> и ушел в коридор, куда он за мной выскочил, где и состоялась предугаданная мною сцена.-- Водевиль самый просидел я у Свербеевых, подле Конст<антина>.-- Подробности водевиля расскажет вам Константин. Он может быть вполне доволен успехом, да уж и доволен! 5 Так как у меня человека не было, а извозчик был весьма глуп, то мы и не могли добиться кареты и отправились на Конст<антиновых> пролетках: Конст<антин> к Сверб<еевым>, а я домой, где не мог заснуть до 3-х часов. На другой день, поднявшись рано, отправился я за покупками в карете же, взяв у Конст<антина> деньги (которые я ему возвращу из калужской суммы, по получении денег Занденовских). Потом воротился к Панову и поехал вместе с Константином) к тетеньке 6; потом к Хомякову, которого не застали дома, потом к Языкову, потом к Погодину, потом к тетеньке обедать. После обеда -- я к Погуляеву, Конст<антин> к Кобылину 7, куда я за ним заехал,-- и отправились вместе к Ал<ександре> Осип<овне>, но ее не было дома: она смотрела "Игроков" Гоголя8. Решились выжидать у Люке 9. Я ужасно сердился: целый день езды, в карете, без человека, с глухим извозчиком и с перспективой воротиться поздно домой. Заехав опять к Смирновой и не застав ее дома (причем Конст<антин> требовал немку-девушку, о чем он сам расскажет), отправились к Сверб<еевым>, где Констант<ин>) должен был читать свою драму10, а Чижов 11 огромнейшую статью о немце-живописце Овербеке 12; были и Хомяковы 13. Чтение окончилось в 2 часа ночи! Мне кругом скучно, а при таком разъезде и подавно; заснув в три часа, встал я в 6 и отправился к Оверу. Овер сказал мне, осмотрев меня, "что он считает меня почти здоровым и разрешает ехать в Калугу", с тем, однако же, чтобы написать ему при первом возобновлении каких-либо признаков и с тем, чтобы летом пить сальсапариль. На беду -- погода нынче опять гнуснейшая! Ямщика нанял -- за 60 рублей с тарантасом (верх которого, впрочем, сделан наподобие кибитки). Берутся доставить в сутки с половиной. Хотел ехать нынче, но отлагаю до завтрашнего утра, ибо, хоть нынче и пятница 14, но я не поеду ни за что к Сверб<еевым> и останусь дома, чтоб раньше лечь и отдохнуть. Тарантас закрывается кожей. Нынче еще обязан заехать к Смирновой, к тетеньке, к Горчаковым и обедать у Языкова. О деле поручаю справиться Погуляеву и уведомить вас 15.-- Прощайте, будьте здоровы. Нынче мы получили ваши письма с кучером, которые меня несколько успокоили. Я, кажется, совершенно здоров, чувствую только усталость. Конст<антин> раньше воскресенья не будет, ибо участвует в обеде в честь Грановского 16 вместе с Хомяковым и всей аудиторией. Вам, милый отесинька, и Олиньке советую дождаться теплой погоды и хорошей дороги. Прощайте еще раз, будьте здоровы, цалую ваши ручки и обнимаю всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Грустно было бы очень ехать в Калугу, но суета московской жизни заставляет меня желать скорее войти во "отишие".

Ваш и проч. Ив. Акс.

   

91

Вторник. 1846 г<ода> апр<еля> 30. 8 часов утра. Калуга.

   Не могу писать вам теперь слишком много, ибо очень занят домашними делами и предстоящими визитами, милый мой отесинька и милая маменька. Наконец после полуторасуточного пути, вечером часу в 7-м прибыл я в Калугу, к великой радости хозяйки и Матюшки. У меня все оказалось в порядке,-- только дом не топлен, почему я и приказал было истопить все печи, но должен был скоро потушить одну, потому что дым никак не хотел выходить через трубу, как всегда водится, а непременно через заслонку и отдушник. Нынче послал за печником, и это обстоятельство поправится. Я так устал от гнусной, всякое ожидание превосходящей дороги, что решился этот вечер и не выезжать, а послал сказать Унковским, что я приехал; они (т. е. сыновья) сейчас и приехали, и мы вместе напились чаю. Теперь хочу прежде всего ввести Ефима 1 в управление имуществом по описи, отправить к вам письмо, потом побывать у Смирнова и Яковлева, там в палату, а после присутствия -- к Унковским обедать. Слава богу, палата, как слышно, восстановилась в своем здоровье, и дела приняли обычное теченье, чему я очень рад. Мне уж успели рассказать множество казусных случаев и дел, бывших в мое отсутствие, кучу историй, вражду Смирнова с Хрущовым и пр. и пр., даже стихи, сочиненные на разные чиновные и служащие лица в Калуге одним здешним доморощенным поэтом, служащим где-то в канцелярии.-- Вообразите, здесь все уверены, что Ал<ександра> Осип<овна> в Петербурге, даже сказывали мне число, в которое она туда отправилась; по крайней мере, все говорят, что она имела намерение ехать в Петербург.-- Яковлев никогда ничем не был болен, но, вдруг вообразив, что он скоро должен умереть, захотел лечиться, созывал консилиумы, лечился у всех здешних докторов; наконец один из них, почестнее, сказал ему, что он ничем не болен, а совершенно здоров, а для моциона следует ему, Яковлеву, завестись бильярдом. И вот Яковлев теперь совершенно здоров, усердно играет на бильярде, для чего съезжается к нему также нередко и вся Калуга. Нынче день довольно ясный, хотя и ветрено. Все лучше дождливой сырости. Когда все высохнет и установится погода, буду посещать калужские окрестности. Только что я взошел в свои комнаты, меня так и обдало всем тем, что происходило в них со мною, с моей душой, и мне было приятно.-- Что-то у вас делается? Довольны ли вы рассказом Кости? 2 Какие взяты решения? Если вы нынче пошлете с письмом к Троице, то в пятницу вечером или в субботу я могу получить от вас письма. Пожалуйста -- в письмах ко мне извещайте меня и о Грише 3.-- Согласно требованию тетеньки, извещаю ее о дороге.-- Я, слава богу, чувствую себя совершенно хорошо, только лицо обветрилось с дороги, но это должно пройти в несколько дней. В субботу напишу вам подробное и большое письмо: к этому времени я везде побываю и устроюсь. Прощайте, милая маменька и милый отесинька, будьте здоровы и берегите себя; цалую ваши ручки. Обо мне не беспокойтесь; обнимаю крепко Константина и всех сестер; что <нрзб.>. А<нне> С<евастьяновне> с Катей4 кланяюсь. Константину с первой тяжелой почтой вышлю 3-ий том Арцыбашева 5. Кланяюсь всем. Прощайте,

ваш Ив. Аксаков.

   

92

Калуга. 4 мая 1846 г<ода>. Суббота.

   Вероятно, вы очень удивитесь, милый отесинька и милая маменька, когда, распечатав конверт, увидите письмо и -- стихи!1 Что так скоро! Одно меня смущает: вам, может быть, теперь и не до стихов, и стихи могут прийти так не вовремя, так некстати, что даже странным покажется, как это у человека достает духа писать стихи... Где вы теперь, как вы теперь, я еще ничего не знаю и писем не получал: в Москве ли Вы, милый отесинька, или в деревне, а Олинька в Москве, а Костя и здесь, и там?.. Однако ж пора начать вам рассказывать все по порядку: на другой день своего приезда, надев фрак, отправился я к Смирнову, который мне очень обрадовался и принял меня очень дружески. Палата теперь вся в полном комплекте, исключая секретаря, который болен уже 4 месяца. Потом был у Яковлева, там в палате, где получил сполна все жалованье за 4 месяца, обедал у Унковских. Слава богу, меня не преследуют вопросами о причинах отсутствия, о здоровье; думали, что я вовсе не приеду, не хочу служить и т. п. Федор Унковский здесь, живет в своем семействе, служит хорошо и, кажется, доволен своею жизнью. Я рад, что он здесь; он так любит Гришу, что, кажется, весь дом их знает о Грише все до подробности. Сестры все такие же добрые, веселые девушки, поют и играют целый день,-- стоит только попросить.-- Во мнении отца Унковского, с того времени как он узнал, что я пишу стихи,-- по-видимому, я много потерял. Все эти дни я делал по нескольку визитов, не находя почти никого дома,-- нынче, как в день неприсутственный, надо сделать все остальные.-- Был бал в Собрании 1-го мая и гулянье на бульваре, но я по случаю скверной погоды не поехал, зато на другой день был в театре, откуда проехал к Смирнову на вечер: он продолжает давать мужские вечера по четвергам. Бог знает, по какой странной прихоти судеб занесет человека иногда туда, где ему вовсе быть не следует, в какой-нибудь город провинции... Здесь теперь идет итальянская опера или, по крайней мере, сцены из итальянской оперы! Да, да, в Калуге, на калужском театре поет теперь первая певица миланской оперы, г<оспо>жа Кестелиот, по первому мужу Голланд, т. е. жена известного Голланда, и я думаю, что афишка врет. Эта m-me Голланд поет, по-моему, совсем не замечательно, но играет недурно. Она являлась на сцене в приличном роли костюме и в сопровождении нескольких, тоже одетых по пиесе, которые разыгрывали пресмешную роль, ибо, не понимая ни слова по-итальянски, должны были корчить разные физиономии; особенно насмешила меня сцена в "Велисарии", где Голланд с неистовым пеньем подбегает к одному из них и хватает его руку, а тот выдвигает то ногу вперед, то голову повернет... M-me Голланд с 2 дочерьми, которые играют по-русски, с немецким произношением. Все это попало в Калугу, кажется, проездом в Тифлис.-- У Смирнова пробыл я недолго. Вчера опять обедал у Унковских и остался очень доволен, потому что сыграли мне Sonate pathétique {Патетическую сонату (фр.).} Бетховена.-- Смирнов действует по-прежнему, нажил себе, кажется, много врагов, сделал несколько промахов и вообще заведенный порядок службы часто нарушает, часто горячится и даже нездоров. Жаль его, бедного. Ему и спросить некого, и посоветоваться не с кем! Везде интриги, партии, вражда, зависть... в этом отношении провинция сквернее в 1000 раз столицы. Сколько я мог заметить и заключить из того, что мне говорили, Александру) Осиповну) не любят здесь. Мужчины за то, что она ими брезгает, а дамы, вероятно, по той же причине, как и везде, не могут простить ей ее нравственного превосходства; расстройство нерв ее считают фарсом, говорят, что она соскучилась в Калуге, бросила мужа и детей и отправилась в Москву для того, чтоб ехать в Петербург; что она теперь бранит и чернит в Москве всю Калугу и всех жителей без исключения; некоторые дамы рассказывают, что она дурно поступает с мужем, который любит ее страстно и противиться ей не смеет, но которому очень тяжело видеть, что ей скучно в Калуге, утверждают, что не раз, глядя на детей, он плакал... и пр. и пр. и проч. Любознательные расспросы ее принимаются за желание выведать домашние интриги и чуть-чуть не за худшее!-- Надо признаться, что Смирнова способна сделать на каждом шагу 1000 глупостей, напр<имер>, проболтаться, не спохватиться и т. п. Если мы не можем привыкнуть к ней, то можно ли ожидать другого от Калуги? Тем более, что Смирнова, кажется, и не стеснялась вовсе здесь в разных своих неприличных выражениях и шутках, а это должно поразить семейные нравы провинции: здесь, может быть, они и хуже, но нигде нет столько pruderie {Показной добродетели (фр.).}, которая оскорбляется ежеминутно Смирновой. Калуга как-то свободнее дышит без нее, радушнее и искреннее веселится на своих губернских балах, ни о чем не думает, ничего не ищет, ни к чему не стремится, ей и нужды нет, что делается в Москве. Преглупый город -- и предовольный сам собою (впрочем, это скорее достоинство, нежели недостаток). Если сочтете нужным, то, пожалуй сообщите Смирновой, что говорят об ней здесь 2. Мне жаль и неприятно было это слышать... Разумеется, не мне это все говорили, но сообщали мне, что говорят. О водевиле Константиновом 3 никто ничего не знает и не слыхал, кроме Смирнова и Унковского, которому я рассказал. Статью о Москве 4 заметил также один С<емен> Яковл<евич> Унковский; по крайней мере, от других я не слыхал ничего.-- Сейчас пришла почта из Москвы, но от вас писем нет; значит, вы не послали во вторник. Придется ждать до понедельника! Досадно: я давно уже ничего о вас не знаю, не знаю, куда адресовать это письмо. Если к Троице, то вы его получите через неделю, т. е. в будущую субботу. Право, не понимаю, что могло помешать вам отправить письмо по четверговой почте. Что 2-ое представление Костина водевиля? 5 -- А я так надеялся, что буду иметь нынче от вас известие.-- Однако пора, спешу кончить письмо и переписать вам стихи. Я их пошлю в виде послания к Оболенскому 6, которому не отвечал уже 4 м<еся>ца. Начало стихов этих вам известно. Хороши ли они, дурны ли,-- это другой вопрос; мне приятно было писать их после долгого молчания. По крайней мере, брешь проломана. Читать их следует тихо, звучно, не страстным и не гробовым голосом. Замечания ваши вы мне сообщите, если вам только будет досуга этим заняться.-- Константину посылаю, если нынче тяжелая почта, Арцыбашева 3-ий том о междуцарствии 7.-- Применение нового "Свода" 8 очень затруднительно, и с ним много возни. Первая примененная мною статья из него была о покушении на самоубийство!-- Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька; дай бог, чтоб это письмо застало вас по возможности бодрыми и здоровыми; где-то вы теперь. Я, слава богу, здоров, но все еще берегусь, насчет меня прошу не беспокоиться. Ефимом покуда очень доволен; два раза обедал дома и уж совершенно иным образом, нежели прежде. Я послал на имя Панова письмо с верным экземпляром стихов "Очерка", поручаю Косте взять на себя перепечатание или поправку напечатанного в сборнике 9.-- Прощайте, цалую ваши ручки, обнимаю всех сестер и Константина. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь. Прощайте.

Ваш Ив. Акс.

   Написал нынче и к Грише.
   

93

Калуга. 7 мая, вторник. 1846.

   Вот уже третие письмо пишу к вам, милый мой отесинька и милая маменька, а от вас до сих пор нет писем! Что это значит? Стало, ни во вторник, ни в пятницу на почту вы не посылали, ни в Москве в четверг. Ведь почта из Москвы в Калугу отходит три раза в неделю. Я всякий раз посылаю человека дожидаться прибытия московской почты, и всякий раз он воз-ращается с ничем. Конечно, вы, может быть, теперь все в ужасных хлопотах,-- кто переезжает в Москву, кто остается, может быть, чего не дай бог, голова и глаза ваши разболелись, и потому некогда было писать вам,-- но кто-нибудь из дочерей мог уведомить от себя. Что Константин и повторение водевиля? 1 Ни о чем не имею сведения, потому что Калуга и сведений ни о чем не получает. Наконец в погоде совершенный перелом. Хотя настоящей теплоты не слышно в воздухе, но все хорошо. Когда в воскресенье, часов в 7 утра я проснулся и увидал в окно солнце и голубое небо, то я не знаю, что со мной сделалось, я был совершенно счастлив. Вчера же и нынче, по моему мнению, холоднее. В субботу, написавши к вам письма, хотел было я отправиться с визитами, но Матюшка оказался нездоров чем-то вроде лихорадки, и я принужден был остаться дома; вечером был у Унковских, приславших за мной лошадь.-- В воскресенье отправился с визитами; почти никого не застал дома; здесь есть люди, у которых дальше передней я не бываю!.. Теперь с визитами я поеду не скоро. Потом отправился к Смирнову обедать, потому что поутру получил от него записку с приглашением. Видел детей. Одна дочь становится чрезвычайно похожею на Ал<ександру> Осип<овну>, но белокура. Смирнов обедал очень поздно, часу в 6-м, после обеда продержал он меня еще несколько времени и потащил с собою в театр, где, однако же, я не досидел до конца. Смирнов столько тратит своих денег на службу, столько делает добра бедным чиновникам, что его состояние от этого должно расстроиться. Напр<имер>, если ему хочется выгнать чиновника бесполезного и глупого, а, с другой стороны,-- жаль и совестно, потому что он обременен семейством, то он его-таки выгоняет, но или единовременно, или пенсиею дает ему деньги, да ведь не 100 р<ублей>, а 1000 и более. Я знаю, что в каком-то уездном городке он поступил с казначеем, истратившим казенные деньги; заплатил за него 1000 р<ублей> сер<ебром> и прогнал его. Но все эти добрые дела делаются негласно, и он об них никогда ни слова. Но он все-таки смешон во многих случаях.-- Расположен ко мне необыкновенно дружески.-- Ожидают сюда Щепкина 2... Тогда можно будет сыграть водевиль. Мне уж надоело таскаться по гостям, и вчера хотел я остаться дома, но встретил, возвращаясь из палаты, отца Унковского, который затащил меня опять к себе; вечером, воротясь домой, я пошел в баню и весьма был доволен. Обстоятельство около носа совершенно изчезло, и вообще я совершенно здоров, исключая маленького насморка и маленького кашля мокротного. Впрочем, я ничем не лечусь, но хожу много пешком.-- Нынче пробуду дома, мне хочется кое-чем позаняться, может быть, даже и стихи какие-нибудь дадутся... Что вы скажете о тех стихах? 3 Сведения об этом получу я не прежде, как недели через две...-- Я нынче не пишу к вам больше, во 1-х, потому, что нечего писать, во 2-х, потому, что от вас не имею писем; я думаю -- большие письма буду я писать только по субботам, но если будет что писать, так и по вторникам. Но что же я буду делать, если и в субботу не получу от вас писем! Право, не знаю.-- Дома у меня все очень хорошо. Ефим готовит всегда стол очень вкусный, с пирогами и хоть на три человека, так что мой обед идет на два раза. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, дай бог, чтоб вы все были здоровы; цалую ваши ручки; обнимаю Конст<антина> и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь. Прощайте,

ваш Ив. Аксаков.

   Какой недавно был здесь ужасный случай: мещанин убил свою жену, тещу и зажег дом свой, отчего двое детей его задохнулись. Впрочем, он не сознается, хотя подозрение на него сильное. Причины этому никто не знает.
   

94

1846 г<ода> мая 10-го, пятница. Калуга.

   Наконец в середу получил я письмо от вас, милый мой отесинька и милая маменька, письмо, писанное в понедельник, 29 апреля. Следовательно, оно шло десять дней! В Уфу ходит скорее! Я прошу вас обратить на это внимание: почта из Москвы в Калугу ходит три раза, в понедельник, в четверг (экстра-почта) и в субботу (тяжелая 1). Письмо, посланное из Посада во вторник (на нем штемпель Посада 30-го апр<еля>), следовательно, пришедшее в Москву в середу, пролежало четверг, пятницу, субботу, воскресенье и отправлено было только в понедельник, сюда же пришло в ночь на середу. Этого прежде не бывало, и по середам я никогда писем не получал, а всегда по экстра-почте, в субботу. Может быть, московский почтамт с пренебрежением смотрит на почту Сергиевского посада, но против этого надо взять меры: или писать на конверте: "По четверговой экстра-почте", или сообщить обо всем подробно Томашевскому 2.-- Сейчас пришла почта из Москвы, и ко мне опять нет писем; опять дожидайся середы! Письмо ваше, как писанное только на другой день моего отъезда, для меня не совсем удовлетворительно. Вы в ужасном беспокойстве на мой счет. Я думаю, думаю и не могу придумать, как бы и чем бы вас уверить, что я действительно и совершенно здоров. Хоть бы вы написали кому-нибудь (да знакомых-то у вас нет) в Калуге, чтоб сообщал вам сведения обо мне, коли вы мне не верите. Нет, милый отесинька, безрассудство хорошо в некоторых случаях, и тот дрянь, кто не делал в жизни благородного безрассудства! И я уверен, что такой поступок не может обратиться во вред; смелым бог владеет.-- Теперь вы уже получили от меня три письма, следовательно, знаете все подробности моего прибытия и пребывания в Калуге. Как мне грустно читать ваши письма: болезни, беспокойства, затруднения на каждом шагу! Тем более, что я здесь совершенно всему этому чужд; и хотя это не делает мне чести, но признаюсь откровенно, что я много обрадовался, когда, воротясь в Калугу, взошел в свою комнату и сейчас же вспомнил стихи: "Миром, царствующим в ней, я приветствуюсь покорно!"3 Меня вдруг обхватило все, что совершалось со мною в уединении, и, право, я вдруг стал и чище, и строже, и трезвее!.. Ведь налагает же душа каждого человека свои права на него?.. Отвечаю на ваше письмо. Деньги я получил все сполна, и Петров сказал мне о письме своем и сомнении -- уже по выдаче денег. Я, разумеется, объяснил ему, что это вздор, что свидетельство распространяется на все время, и тем дело и кончилось. Я теперь с деньгами и очень, и ваших денег долго мне не понадобится. Что это, право, Вера не может от лихорадки освободиться! Долго не придется мне узнать, что сказали Вам доктора 4. Впрочем, уже с неделю стоит погода ясная, хотя и ветреная; нынче даже тепло, а на солнце просто жарко. Я, впрочем, еще не скинул фуфайки. Кажется, у меня хочет быть то же, что и у Константина, только не на лице, а на спине и боках и не в такой степени, довольно удобно и даже приятно: сами проходят и изчезают, я этому очень рад; зато лицо совершенно очистилось, хоть куда! Был я в бане (у нас своя баня) и настроен ходить еженедельно, потому что чувствую от этого сильное освежение и бодрость в теле.-- Лошадей почти не употреблял эту неделю; всюду хожу пешком. Завтра, часов в 8 утра еду я с двумя Унковскими в деревню их Колышово, на 1 день, беру удочки, посмотрю, что за Угра! Это всего верстах в 12 отсюда, местоположение, говорят, чудное! Удилищ в этой глупой Калуге не продают, и мне придется там их срезать и навязать лесы на сырые удилища!-- Послушайте, милый отесинька, ведь ячмени имеют смысл и должны быть полезны; глаза должны после них очиститься? Пожалуйста, пишите о себе мне все подробно. Константина очень, очень благодарю за письмо, тем более, что это писано на другой день его приезда. Воображаю, как он себя мучил разными пустыми упреками. Я ему теперь не отвечаю, потому что некогда, и сам вам пишу в пятницу, потому что еду рано. Для драмы послал Константину Арцыбашева 5.
   Вчера было 9-ое мая. Поздравляю вас всех и милую Олиньку 6: дай бог, чтоб этот год был ей легче! Обнимаю ее крепко и крепко. Вчера же был именинник архиерей и Смирнов. По этому поводу приехал я в собор, но уже тогда, когда все кончилось, а оттуда, вместе со всеми другими, прошли к архиерею. Там почти натолкнулся я на какого-то генерала, гляжу: Тимирязев! Однако ж мы разошлись, как бы не заметив друг друга. Он -- лихвинский помещик 7 и наезжает в Калугу. Смирнов как ни отнекивался от именин, но "усердие чиновников все преодолевает" 8 и должен был принимать поздравления. Вечером был у него маленький бал, на котором был и я. Все это плясало с таким счастием и удовольствием, что, с одной стороны, весело, а с другой,-- гадко было смотреть. Я уехал в 1-м часу, раньше всех, по своему обыкновению. Бедный Смирнов! Давать женский вечер без жены очень неловко, и он был очень озабочен и даже грустен, как мне казалось.-- На нынешней неделе у меня два раза обедали: один раз Федор Унковский, а в другой раз немец, живущий у Унковских,-- случайно и без предварительного приглашения. Обеда я никогда не заказываю Ефиму, предоставив ему право кормить меня по своему усмотрению, и он готовит чудесно и с пирогами, и не слишком много, и довольно скромно, и все, вкушавшие его произведений, от него в восхищении. Вообще я им очень доволен; он очень изобретателен, и мы с ним вдвоем устроили колокольчик в кухне, а ручку провели в мою спальную; это необходимо, потому что когда человек в кухне, то в этом огромном каменном доме его не докличешься.-- Ну, что еще? Да, давно собираюсь Константину сообщить, да все забывал. Унковский Федор много рассказывал мне про знаменитое село Иваново во Владимирской губернии; он сам был свидетелем, как один мужик, сняв шапку, надел ее на высокий шест, стал на улице и кричал: "Слушайте, послушайте, люди государевы, люди посадские, люди торговые и пр. и пр., наконец, и все люди христианские!" Немедленно собралась огромная толпа, и он стал перед ними излагать свое дело, кажется, о покраже у него имущества... Это там делается постоянно, и чуть ли другой расправы и нет. Ведь это стоит посмотреть! -- Летописями я покуда еще не занимался. Утром небо так хорошо и голубо, что всего приятнее сидеть у окна и смотреть на противоположный берег Оки: вообразите себе отлогость, простирающуюся на несколько верст, по ней большая дорога и множество проселочных, косогор в одном месте, овраги -- все это мне видно, как на ладони! Даже деревни отдаленные, церкви и колокольни. И чувствую я, что недаром будет для меня это созерцание простой русской природы, но не хочу ничего обещать... А на днях нанимаю я писца и заставляю его переписывать в одну рукопись "Чиновника" 9, "Зимнюю дорогу", мелкие стихотворения, может быть, и введение в "Марию Египетскую" и отправлю ее кому-нибудь из надежных людей, для отдачи цензору Очкину 10. Мне хотелось бы напечатать ее в конце года и таким образом расквитаться, разделаться с этими стихотворениями и с этим периодом моего развития... А потом дальше!
   Посылаю вам еще стихотворение 11. Мысль старая и новая вместе с тем,-- опровержение толков, выраженных в первых 3-х куплетах,-- о том, что искусство должно служить цели 12 и пр. и пр. Что вы скажете об этих стихах. Напишите мне подробно все ваши замечания. Мне кажется, есть хорошие места. Чувствую, что надо овладеть больше формой13, там что Константин ни говори о какофонии! Ничто не должно мешать и смущать впечатления, а у меня -- часто неясности, темноты, надо всякий раз комментарии... Но, право, когда перечту последние две мои пиесы, мне становится и смешно, и совестно. Пишу я их совершенно искренно, даже восторженно, но потом мне кажется, что я надуваю и других, и себя. Многие, прочтя эти стихи, быть может, скажут: "Какая душа, какая чистота!" и пр. и пр., а выйдет ведь вздор, неправда!.. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, дай бог, чтоб глазам Вашим было получше и чтоб Вы были бодры. Цалую ваши ручки; обнимаю Константина и всех сестер; А<нне> С<евастьяновне> с Катей -- кланяюсь. Будьте здоровы. До вторника. Прощайте,

ваш Ив. Аксаков.

   

95

1846 г<ода> мая 14. Вторник. Калуга.

   В воскресенье получил я письмо Ваше, посланное в пятницу из Москвы. Итак, Вы теперь в Москве. Грустно мне было читать письмо Ваше: Вы пишете, милый отесинька, что глаза Ваши приходили в худшее положение, нежели при мне: неужели хуже того дня, когда мы посылали за доктором. Видно, у Вас много других больных, потому что Вы употребляете выражение: выздоравливающие. Хорошо, по крайней мере, что Вы в Москве; стало, Вы решились на этот месяц переехать всем семейством? Чрезвычайно неприятно мне также, что Вы так поспешно обо мне беспокоитесь. Это меня стесняет, связывает; это мне хуже всяких моих беспокойств... Помилуйте, опоздала несколько почта, и уже вы отправляете Константина в Калугу! 1 Нет, пожалуйста, облегчите мне существование, поменьше беспокойтесь обо мне, и предоставьте меня судьбе моей. Я совершенно здоров; все около носа, всякий след около губ, все прошло и изчезло; лицо совершенно очистилось, посвежело и пышет полнотой и здоровьем. Чирьи все прошли: они произошли от ношения фуфайки и бани. Геморрой мой, правда, продолжается, но мы с ним живем дружно, и я об нем мало забочусь, ем себе преисправно говядину, пью вино, чай, кофе и т. п. Зато он меня освобождает от всяких головных болей и освежает тело. Жду теплой погоды, чтобы начать купаться.-- Знаете, отчего Оверу я показался таким сомнительным? Во-первых, потому, что обстоятельство около носа не совсем еще прошло; во-вторых, потому, что на мне лица не было: после утомительнейшего дня лег я спать в три часа; встал -- не было и шести и сейчас же, не пив чаю, отправился к Оверу; поутру же было так холодно, неприятно... А теперь я совсем отошел, т. е. сделался как следует. Теперь в Москве вы познакомились с Алекс<андрой> Осиповной. Прошу маменьку и Верочку удержать свои негодования на меня и не рассказывать про лечение мое и т. п. и т. п. Если мысль моя зрела и выразилась в чем-нибудь, так уж, конечно, выразилась она в последних двух моих стихотворениях. Они нравятся мне больше всех моих прежних, что еще не значит, чтоб я ими был совершенно доволен. Хотя и отвлеченная мысль служит им содержанием, но не в отвлеченной наготе своей она в них является. Так мне кажется, по крайней мере. Мне кажется, что много передается непосредственно благозвучностью, стройностью аккордов, целым тоном стихотворения (особенно последнего). Заметят, что в некоторых местах тон не выдержан; но, признаюсь, я даже люблю это, когда стихотворение соскакивает с своих рельсов, и человек заговорит так просто: "Ах, черт возьми, да хорошо это и только!.." Мне кажется, что я уже больше владею формой, чем прежде, что я подвинулся вперед, там что ни говори Гоголь...2 Я еще не знаю вашего мнения, но чувствую сам, что много в этих стихах недостатков. Зато мне кажется, что эти недостатки я со временем исправлю. Право, когда пишешь стихи, подобные этим, то думается, что стихотворение это само по себе существует уже в природе, вне вас, что даже не вы его автор, а вы только припоминаете и никак не можете припомнить иного стиха, а он есть, непременно есть. Точно древнюю статую, занесенную песком и землею, расчищаешь, откапывая; показывается голова, шея, грудь, ноги и, наконец, является вся она во всей своей чудесной красоте, но отбита рука и еще не найдена, а была она сделана древним художником... И вот приделываешь поневоле гипсовую руку; но раскопавший статую и вызвавший ее на свет всякий раз смущается и всякий раз полон душевного огорчения, когда глаза его, пробегая по твердым и белизною сверкающим очеркам мрамора, вдруг переходят к мягкой и матовой поверхности гипса... Но лень, столь сродная русскому человеку, недостойная поэта, не свойственная даже истинному художнику, постепенно овладевает им и, вместо того, чтоб отыскивать отбитую руку, он говорит: "Ничего, живет и так, живет и с гипсовой!"
   Выбрился: сейчас приходил цирульник. Удивительный цирульник: бреет, вовсе не дотрагиваясь до лица! Но обращаюсь к порядку событий: в субботу, т. е. 11-го мая, рано утром отправились мы в Колышово, деревню Унковских, отстоящую от Калуги верстах в 12. Я с Федором (что за комиссия с перьями!) на купеческой тележке, Мих<аил> Сем<енович> на беговых дрожках, а немец, у них живущий, и еще один товарищ по службе старшего сына в дрожках, в которые были запряжены мои лошади. Матюшка был вне себя от восхищения. Погода была чудесная, и я сам был доволен, как ребенок. Чудесно хороши окрестности Калуги! Хотя деревья еще мало оделись, но я люблю эту юную, нежную, еще прозрачную зелень. Долго ехали мы берегом Оки, потом лесом, потом проехали мимо впадения Угры в Оку... Местоположение Калуги на крутом берегу так высоко, что она нередко белеет или сверкает в отдалении. Наконец приехали в Колышово. Дом построен на крутом берегу Угры, реки почти столько же широкой, как и Москва... С этой стороны около дома тень, но берега голы. Река выступает тут полукругом, и потом оба конца ее уходят в отдаление. Я люблю большие реки! Противоположный берег плоский, и вид открывается на беспредельное пространство. Луга, пасущиеся стада, деревни вдали, наконец, на краю горизонта разнообразные линии лесов, тени, набрасываемые солнцем,-- все это было так хорошо, что я долго не мог оторваться от этого вида и сойти с балкона. Представьте себе еще, что тут же, очень недалеко от них (с балкона все видно до малейшей подробности) перевоз чрез Угру на пароме. Это беспрестанное движение парома, медленное, от одного берега к другому, то с кибиткой и тарантасом, где сидят утомленные и запыленные путники, то с крестьянскими возами, очень хорошо. Вечером, когда уже темно и сидят на балконе, слышно только движение парома, иногда шум и крик перевозчиков... Случается также, что когда на балконе поют какой-нибудь романс поздно ночью, вдруг раздаются ответные куплеты, и это проезжий, переезжающий через Угру на пароме и услыхавший знакомую песню, знакомый мотив. Ведь это чудесно! -- С другой стороны небольшой двор и большой сад, кругом рощи, луга и поля.-- Пошел дождик, первый летний и теплый, прогремел легонько гром, и природа, нетерпеливо ждавшая такого благодатного побуждения, быстро подвинулась. Там провели мы целый день и поздно вечером тихо воротились в Калугу... В воскресенье вечером ездил я с Унковским в Лаврентьевскую рощу, подле Лаврентьева монастыря (в 2-х верс-т<ах> от Калуги). Что это за места! Впрочем, я теперь радуюсь каждому дереву и еще сильнее чувствую свою связь с природой, и именно русской природой. Я ежедневно изумляюсь, видя, что начинаю весь окружаться зеленью. Все, что было голо и темно, покрывается травою, зеленеет... Вид у меня из комнаты на противоположный берег Оки так хорош, что я по нескольку часов провожу у окна. Если увидите тетеньку 3, спросите, получила ли она мое письмо о дороге, адресованное в Спиридоньевский переулок, в дом Либовского(?) Там вложена была маленькая записка к Женеву. Мне хотелось бы, чтобы тетенька привезла мне летнее платье, заказанное ему.-- Пусть Константин попросит Арнольди у Лемерсье4 или Вандрага купить мне сигарочницу, сафьянную, "Sigaros", кажется, она стоит не дороже 10 р<ублей>. Я ему деньги заплачу здесь. А вы сами не вздумайте покупать: у меня деньги есть. Я вовсе без сигарочницы, свою, которую вы мне когда-то подарили, из папье-маше, я потерял. В этих же сафьянных, подбитых лайкой, сигары никогда не мнутся. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька. Дай бог, чтоб у вас было лучше и чтоб вы не упадали духом. Цалую ваши ручки, обнимаю Константина, на которого очень сержусь за беспокойства обо мне, и всех сестер. Прощайте, до субботы.

Ваш Ив. Аксаков.

   

96

1846 г<ода> мая 18-го, суббота, Калуга.

   Почта пришла вчера вечером, но не привезла от вас писем; видно, вы решились писать по пятницам, хотя для меня удобнее было бы, чтоб вы посылали письма в четверг, с экстра-почтой, которая приходит в пятницу; следовательно, в субботу мог бы уже отвечать вам. Ал<ександра> Осип<овна> также не едет, а пора, давно пора. Впрочем, если б я начал уже предполагаемый мною труд, тогда бы она мне помешала. Так досадно мне, что я ничего не знаю ни о состоянии здоровья Вашего, милый отесинька, ни об Олиньке, ни о том, что сказали Вам доктора! Я же совершенно здоров, уверяю вас, и если буду пить сальсапариль, так в Москве, а не здесь. Завтра отправляюсь с Унковскими пешком на Калужку: это богомолье, удостоившееся сделаться partie de plaisir {Увеселительной прогулкой (фр.).}. В 7 верстах от Калуги есть село, где в церкви находится чудотворный образ Калужск(ой) божьей матери.-- Во вторник 21-ое мая Константин и Елена; поздравляю вас, милая маменька и милый отесинька, и всех и всех; разумеется, Константина в особенности. Пусть он примет это поздравление заранее и не смущается при тостах отсутствием моего поздравительного пожелания. Во вторник буду писать вам большое письмо. Теперь вы уже, верно, получили оба моих стихотворения; на нынешней неделе ничего не написал: Ефим так меня сытно кормит, что толстею и скотинею... Нанял нынче одного гимназиста для переписки "Чиновника" 1 и пр., а сам, впрочем, не теряю надежды поработать нынешнее лето. Почти ничем не занимаюсь "дельным". Дни стоят ясные, виды от меня такие чудные, что по утрам просиживаешь у окна и всматриваешься во все тонкие линии и очертания ландшафта, да и просто глядишь, глядишь в траву, и, право, это не бесплодно и полезнее многих трудов... Потом в палату, из палаты или домой обедать, или к Унковским, где я долго после обеда подвизаюсь на бильярде и выучился очень порядочно играть. Там отправишься ходить или у них по саду, или по бульвару, а вечером к себе домой, где опять я растворяю окно и до глубокой ночи сижу, слушая глухой гул города, лай собак и концерт лягушек в трясине, прилежащей к городу. Этот концерт лягушек -- это их дребезжащее кваканье в воде, ночью,-- просто чудо как хорошо. Никогда не бесплодны, никогда не пошлы подобные впечатления, подобные минуты, вообще подобное препровождение времени. Мне кажется, что всякий раз глубже и глубже западает в мою душу элемент вечной красоты... На нынешней неделе особенного ничего не было. Яковлев в палату не ездит, обрадовавшись, что я приехал; я там работаю довольно старательно, но покуда все очень трудно и сбивчиво с новым "Сводом". Но наказания, особенно для простого народа, выходят гораздо легче; ссылка в Сибирь для них существует только очень не в многих случаях, отдача в солдаты за преступления по суду уничтожена почти вовсе, и самое частое теперь наказание для крестьян (в высшей мере) -- розги не более 70 ударов и отдача на время -- от одного года до шести лет -- в исправительные гражданские арестантские роты на работы; по окончании срока они возвращаются на место жительства... Хотя в этих ротах мужик едва ли исправится, если не испортится пуще. На нынешней неделе было вознесенье 2: праздник в Лаврентьевском монастыре и гулянье, на котором, впрочем, я не был. Вечером в тот же день был у Смирнова, у которого по четвергам собираются. Он намерен ехать около 25-го числа в Петербург по делам службы, а потому уж, верно, к этому числу Александра) Осиповна воротится в Калугу.-- Вообразите, что мы с Писаревым никак не можем застать друг друга дома, и потому я вчера условился с ним приехать к нему нынче, в 11 часов утра. Вы не посетуете на меня за то, что пишу нынче так мало. Право, нечего писать. А рассказывать то, что происходит внутри, не всегда охота, не всегда расположен. К тому же мне не хочется ограничиваться все одними словами, я стремлюсь вызвать ответ иного рода. Итак, до вторника. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, будьте бодры и по возможности здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.-- Я думаю, теперь вы все уже переехали... Неужели все лето проведете вы в городе?..

Ваш Ив. Аксаков.

   P. S. Каково это, что Шевырев получил благоволение!.. Я читал в газетах3. Что скажет Запад!
   

97
Письмо к Константину Сергеевичу Аксакову

21 мая 1846 г<ода>. Калуга.

   Нынче день твоих именин (и Елениных -- прибавляет Дмитрий Николаевич), милый брат и друг Костя. Поздравляю тебя и желаю тебе его хорошо отпраздновать сигаркой и вином и всем, чем хочешь. Какой ты странный человек, Константин! Я никогда не имел и не имею притязаний на то, чтоб ты писал мне письма; знаю, как ты ленив, как многого это тебе стоит. Но со времени моего отъезда получил я от тебя два письма, и о чем же последнее!.. Добро бы о стихах, которые послал я в Москву,-- но о стихах ни слова, а все о преимуществах московской жены перед петербургской и Кат<ерины> А<лександровны> перед Смирновой! 1 Согласись, что это предмет мало интересный для редкого письма, как твои. Теперь семь часов утра; Ал<ександра> Осип<овна> приехала вчера уже поздно вечером, однако ж часу в 11-м прислала за мной, отдала мне письма ваши и сборник 2 и успела кое-что рассказать... Вообще она, кажется, в высшей степени довольна Москвою и временем, ею там проведенным, помнит все мелочи и беспрерывно рассказывает мужу. Каков сборник! Поблагодари Панова от меня за присылку экземпляра, но согласись, что очень неприятно читать целый лист опечаток в стихах! Разумеется, сборник пройдет незаметно, тем более что настает лето... Я решительно безо всякого удовольствия глядел на свои печатные стихи, напротив, как-то тупо и глупо, и они мне такими же показались. Ну, да все равно; я все-таки буду продолжать писать, потому что последние два моих стихотворения заставили меня живее сознать в себе эту способность. Скажи Арнольди, что я на него очень сержусь за то, что он не приехал 3; высылай его из Москвы в Калугу, а на июль месяц, пожалуй, может опять ехать.-- Я потому пишу к тебе так несвязно, что очень спешу. Сию минуту должен прийти Щепкин на утренний чай. Вчера я с ним вместе обедал у губернатора, третьего дня вместе с ним ужинали после спектакля ("Ревизора") 4 у Николая Михайловича же и разъехались часу в 4-м. Вообще все эти дни прошли очень безалаберно: поздно ложишься, рано встаешь. Щепкин всюду (даже без приглашения) тащит за собою Белинского, даже не рекомендуя его. Так, привел он его к губернатору, где я с ним встретился 5. Долго не узнавал я его и не знал, кто это. Наконец, встретившись с ним лицом к лицу, я при всех почти вскрикнул от удивления. Он очень похудел, с усами, беспрестанно кашляет, так что страшно на него глядеть. Мы раскланялись, он старается завести разговор, но я обхожусь с ним сухо и холодно 6. Впрочем, он не позволил себе ни одного намека не только на нас, но даже на Москву, Петербург ругает, спрашивал о здоровье отесинькином и тонким образом давал мне знать, что ему хотелось бы иметь со мною искренний разговор и во многом оправдаться; но я не пускаюсь в этот разговор.
   Прощай, милый друг и брат Костя, будь здоров, крепко тебя обнимаю. В письме к нашим изложу подробно весь ход событий. Впрочем, если получите только одно это письмо, значит, я не успел написать больше и мне помешал Щепкин.
   

98

21 мая 1846 г<ода>. Калуга. Вторник.

   Позвольте сначала привести память в порядок и припомнить весь ход событий от субботы до вторника; в этот краткий промежуток получил я от вас два письма. Одно в субботу, которое мне следовало получить в пятницу, но Ефим не добился и принес мне с почты ответ, что писем нет, почему я и просил вас писать мне по четвергам. Другое отдала мне вчера вечером Ал<ександра> Осиповна.-- В субботу делал я некоторые визиты и был у Писарева 1, которого, наконец, застал и который сказал мне, что он писал В<ладимиру> Николаевичу) Писареву2, чтоб он не смел беспокоить Вас, милая маменька, что Рутценские деньги, о которых тот толкует, были отданы ему, Ник<олаю> Ал<ександровичу> Писареву, а от него Поярковой дан был вексель. Векселя этого, впрочем, Ржевская ко взысканию не представляет. Он очень хороший и честный человек, говорит, что никто не имеет права требовать от Вас этих денег, что, оставляя их у Вас, они исполняют только желание Алекс<андры> Васильевны, желание, им всем известное; но, что если Вы и захотели бы отдать эти деньги, то они должны идти в раздел. Он говорит, что Вы очень хорошо делаете, что не отвечаете этому В<ладимиру> Ник<олаевичу>, что сей последний не может подать от своего лица никакой бумаги по делу о наследстве без доверенности прочих наследников и пр. -- В воскресенье, в 7 часов утра явился я к Унковским, и мы отправились пешком на Калужку: это будет верст семь или более. На том месте, где явился образ, построили церковь, довольно богатую. Местоположение чудесное. -- Тут замечательны кругом курганы и довольно правильный, необыкновенно высокий вал; предание гласит, что это был стан знаменитого разбойника Кудеяра 3, но подробностей никаких не известно. Купил вам образ Калужской божьей матери: она изображена без спасителя и с книгой в руках. Там мы пили чай и завтракали, потом воротились домой, только уже не пешком. Воротясь домой, заехал я к Щепкину, который не знал, кажется, или забыл, что я здесь служу, но он спал уже после обеда. Вечером отправился я в театр. Цену подняли довольно высоко, и театр был довольно пуст. Впрочем, что ж за высоко? ложи в бельэтаже -- 5 целковых, кресла в 1-м ряду -- три р<убля>, во 2-м два, а в остальных полтора рубля серебром. Но для Калуги это дорого. Давали "Ревизора"; Щепкин играл, по обыкновению, очень хорошо, узнал меня тотчас со сцены (я сидел в 1-м ряду), но прочие актеры были невыносимо дурны. Разумеется, хлопанье было ужасное, производимое немногим количеством зрителей, и продолжалось во все время представления; очень глупо, да что прикажете делать с Калугой. Смирнов позвал многих и меня из театра к себе на ужин. Был Щепкин, который показал вид, что очень обрадовался мне, сказывал, что Ал<ексей> Ник<олаевич> трусит давать водевиль4, много шутил, смеялся, рассказывал анекдоты и, кажется, пленил калужан. Я хотел было позвать его к себе обедать, да он притащит Белинского, а этого мне не хочется; он хотел было прийти ко мне поутру пить чай, часов в 8, однако, видно, не будет. От Смирнова разъехались часу в 4-м. Проснувшись на другой день, смотрю на часы -- семь! Я очень обрадовался, встаю, пью чай, дожидаюсь 11-го часа и 11 И часов приезжаю в палату; только что я вхожу, на часах палаты бьет час! Какую штуку сыграли со мною часы: они остановились, а я, не заметив этого, завел их двумя часами позже! -- Потом, часа в 4 отправился к Смирнову, который звал меня и Щепкина. Кроме меня, Щепкина и Белинского, никого не было. Белинский ужасно переменился, в усах; лицо сделалось еще отвратительнее, хотя его чахоточный вид и возбуждает некоторую жалость. Говорит Смирнову "Ваше превосходительство" на каждом шагу, с необыкновенным чинопочитанием, осторожностью. Все, увидавши такую фигуру, обратились ко мне с вопросом: кто это? Я всем отвечал сначала, что не ведаю. Потом, когда узнал его, объяснял им, что это Белинский, но они, в свою очередь, не понимали, что это такое. Он рассказывал много про Соллогуба 5, Краевского и других, но вообще и он, и я в разговоре, который был общий, старались избегать вопросов, касавшихся до убеждений, хотя Смирнов, сам того не зная, беспрестанно подымал их. О Константине, о Москве, о всех наших вообще ни слова, но он спрашивал об Вас, милый отесинька... Нынче опять играет Щепкин; дают "Мирандолину" 6. Так как цены сбавили, то, вероятно, в театре будет много. Вечером вчера же был я у Унковских. Часу в 11-м возвращаюсь домой, как попадается мне Матюшка с письмом от Ник<олая> Мих<айловича>, чтобы я приехал к Ал<ександре> Осип<овне>. Немедленно надев фрак, я поехал, видел ее, но сидел недолго, потому что было поздно; все эти ночи я спал мало, да и ей следовало отдохнуть, поэтому-то, взяв письмо и сборник 7, воротился домой, прочел ваше письмо, просмотрел сборник и все-таки заснул во 2-м часу. Теперь буду отвечать на ваши письма. Ал<ександра> Осип<овна> успела рассказать мне про Ваши глаза, милый отесинька, про то, как Вам было нехорошо, потом, как Вам сделалось лучше, так что Вы сами даже читали ей мои стихи. Не понимаю, как последние стихи получились Вами так скоро: ведь они были адресованы в Сергиевский посад? Все-таки Вам самому читать их не следует; погодите, когда глаза укрепятся вполне. Ах, дай-то бог, чтоб это случилось и поскорее! Но я очень рад, что Вы теперь в Москве. Стихи мои Вам нравятся, и Вы говорите также, что я подвинулся вперед. Я сам это чувствую. И это развитие совершилось не от упражнения, а внутри меня: Вы сами знаете, сколько месяцев сряду не писал я ни строчки. Не знаю, когда буду опять писать; приезд Щепкина и Александры) Осиповны много помешает, по крайней мере, сначала. Щепкин в воскресенье, кажется, едет. Но Вы мне не сообщили никаких замечаний на стихи мои. Ал<ександра> Осип<овна> и сама мне сказала, что первые стихи, "Andante", ей нравятся гораздо больше. Но это несправедливо, вторые лучше первых, а те как-то нежноватее и относятся более к моей личности. Теперь едва ли уж будут у меня опять стихи, относящиеся прямо к моей личности! Впрочем, я дам Смирновой перечесть эти стихи. Кажется, она с живым удовольствием вспоминает об Вас и вообще об нашем семействе, рассказывала мне в подробности вечер, у вас проведенный, разные выходки Константина, сообщила о здоровьи сестриц вообще и о том, что Марихен ездила с нею смотреть водяное заведение. Кажется, поездка в Москву принесла ей пользу не только в отношении здоровья. Она сделалась как-то лучше и добрее, по крайней мере, в обращении с мужем. Верно, вы ей рассказывали что-нибудь про меня: я заметил это из некоторых ее слов. Великолепный сборник меня очень порадовал, тем более что я не надеялся видеть его изданным. Но опечаток бездна! Жаль, что он вышел так поздно: летом никто его и читать не будет. -- Нынче день именин Константина. Поздравляю вас всех. Ему пишу особо. Что же сестры не напишут мне ничего, как им понравилась Ал<ександра> Осиповна? Я, слава богу, совершенно здоров, только ужин и обед у Смирнова и его крепкая мадера прекратили геморроидальное кровотечение, и это мне очень неприятно, потому что при кровотечении мне совершенно легко, и я чувствую себя свежее и здоровее. Впрочем, даст бог, оно скоро воротится. Однако прощайте. Пора кончить: скоро ехать в палату, а я сигар еще на досуге не выкурил. Итак, до субботы. Будьте же здоровы и бодры. Обнимаю всех сестер и Константина, у вас, милая маменька и милый отесинька, цалую ручки. В каких Вы хлопотах, милая маменька! Прощайте.

Ваш и пр. и пр. Ив. Аксаков.

   А<нне> С<евастьяновне> с Катей -- мое почтение.
   

99

25 мая 1846 г<ода>. Суббота. Калуга 1.

   Вчера приехал Владимир Ив<анович> и привез мне письмо от Константина и платье, и вчера же, часу в 7-м, заехав на почту, получил я и ваше письмо, милый мой отесинька и милая маменька. Итак, теперь вы все собрались в Москве, по крайней мере, но неужели летом, если только оно у нас будет, в чем я очень сомневаюсь, вы не воротитесь в деревню? Что июнь месяц вы незаметно и в хлопотах проживете в Москве, я убежден в этом; по Вашим письмам, милый отесинька, и по рассказам Влад<имира> Ив<ановича> Вам не положительно лучше, и глаза, и голова далеко не застрахованы от болей. Что же касается до Олиньки, я думаю, она так довольна, что переехала в Москву, что не скоро захочет расстаться с нею. Как вам нравится погода! Я, право, не знаю, чьи нервы не расстроятся при подобных оскорблениях с ее стороны! Как, в конце мая, по 3, по 4 градуса тепла, холод, град, ветер... Да это хуже осени! Ал<ександра> Осип<овна> эти дни чувствовала себя немножко хуже по этой самой причине. Да, право, это только мне ничего, только я могу не простужаться в такую погоду, выезжая часто и бывая почти каждый день в театре. Кстати, о театре и Щепкине. Во вторник играл он в "Мирандолине". Пиеса шла довольно хорошо, но театр, хотя цены были назначены обыкновенные, т. е. бельэтаж -- 10 р<ублей> 50 к<опеек> асс<игнациями>, кресла -- 3 р<убля> 50 и 2 рубля 62 1/2 копейки и т. п., был занят едва-едва вполовину. В четверг играл он в пиесах "Повар и секретарь" и "Филипп" 2; публики было не больше; вчера играл он в пиесе "Два купца и два отца" 3, и заняты были всего один ряд кресел и одна ложа! Удивительный народ! Так довольны калужане собой и своею однообразною жизнью, что всякие другие интересы и потребности им чужды. Смирнов бесился ужасно и вчера даже рассадил в креслах всех актеров и прочих служителей театра -- для виду! Нынче и завтра Щепкин не играет, в понедельник и во вторник играет, а в середу едет: сначала в Воронеж, потом в Харьков, потом в Екатеринославль, Крым, и хочется ему, кажется, попасть к Воронцову 4. За пребывание свое в Калуге получает он 1200 р<ублей> асс<игнациями>. У меня Щепкин до сих пор не был и умно сделал, потому что он с Белинским не разлучается нигде и таскает его всюду; нынче мы обедаем опять вместе у Смирнова, и французу-повару заказаны вареники... Теперь об Ал<ександре> Осиповне. Как вам известно, был я у нее в понедельник, во вторник видел ее в театре. В середу вечером был я опять у нее, сначала один, потом вскоре приехал Щепкин и Белинский. Я не успел хорошенько предупредить Ал<ександру> Осип<овну> насчет сего господина, и потому она часто делала ему подобные вопросы, напр<имер>, когда речь зашла о Гоголе: "Разве Вы хвалите Гоголя, ведь Вы его браните в своем журнале?", и Белинский, сидевший, впрочем, очень смирно, скромно и даже робко, кажется, этим очень обижался. -- Сначала Ал<ександра> Осип<овна> много рассказывала, по своему обыкновению, о чужих краях, о Грамаклее (место ее родины) 5, что, впрочем, мне давно известно, но что я всегда люблю от нее слышать. Я поддерживал всячески разговор в этом роде, чтоб не подать поводу к спорам, однако ж под самый конец вечера дошло дело до Жорж Занд, и когда Белинский стал об ней говорить как о некоем божестве, которое, впрочем, начинает портиться, ибо в последних романах ее видно признание раскаяния и других добродетелей, то Ал<ександра> Осип<овна> вспыхнула, да ведь как. Начала кричать на Белинского довольно резко и доказывать весь вред и всю степень разврата Жорж Занд. Белинский возражал довольно горячо, но Ал<ександра> Осип<овна> хотя и говорила умно, но по-женски, т. е. доказывала анекдотами, случайными фактами и нападала, между прочим, на ее плебейское сердце! Я, впрочем, поправлял ее некоторые ошибки и промахи и объяснил им, что она нападает не на плебейское сердце, а на одностороннюю, завистливую ненависть, которая преследует не принцип, не начало... Почти всякий плебей на Западе готов сделаться утеснителем-аристократом, что и видно было в комедии, разыгранной Французскою революциею... Видя, однако, что Смирнова очень раздражилась, я встал, простился и увел ее гостей... Слышал, однако, от Щепкина, что Белинскому Смирнова-таки понравилась6... В четверг вечером, после театра, посидел я опять у нее один с час времени, был также вчера до театра: она встретила меня словами: "Какое нежное и милое письмо пишет мне Ваш батюшка, прочтите". Но так как у нее были гости, то я недолго и оставался... Вообще нынешняя неделя была пресуматочная, вечером в театре, погода подлейшая, и я не имел случая хорошенько побеседовать с Смирновой. Кажется, она Вас очень любит... Сейчас был у меня Щепкин, но один, напился чаю, много рассказывал интересного и в восхищении от Алекс<андры> Осиповны. Если б Белинский не сделал столько подлостей против Константина 7, я все-таки рад был говорить с ним, как все-таки с человеком живым,-- но когда он изъявил мне желание побеседовать со мною о многом, я отвечал ему довольно сухо, что я считаю это лишним, что его убеждения мне неизвестны 8 и что мы друг друга не переубедим. -- Я очень рад, если сборник имеет успех 9, некоторые ошибки я уже поправил вчера в экземпляре Ал<лександры> Осиповны. -- Ну, показались клочки голубого неба и солнце: слава богу! -- Владимир Иванов<ич> уехал вчера в ночь. Каков Константин: уже третие письмо ко мне! Он изменяет себе. Нынче я ему отвечать не успею, но благодарю его очень и очень, особенно за присылку стихов 10: первые, т. е. ко мне, мне больше нравятся, в них больше поэзии, более слышится живой, человеческий, трепещущий голос, а второе стихотворение само -- медь гудящая, хотя и прекрасно. Только я принужден переписать их, во-первых, для того, чтобы самому ясно и отчетливо видеть их, а во-вторых, и потому, чтоб дать прочесть Ал<ександре> Осиповне. Очень благодарю Панова за письмецо п и буду ему отвечать. Разумеется, я участвую и во второй книжке 12. На нынешней неделе я ничего не делал и ничего не писал, хотя лежит bq мне зародыш одного произведения, в котором, слава богу, я не коснусь никаких политических убеждений и вопросов. -- Может быть, завтра, если погода будет очень хороша, уеду я в деревню к Унковским: у них там праздник и, говорят, соблюдаются какие-то особенные обычаи... Что это Вера все хворает и другие тоже? Это нехорошо, я уж давно не получал от нее писем. -- Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, поздравляю вас с завтрашним праздником 13, будьте здоровы и бодры. Я, слава богу, совершенно здоров. Высылайте поскорее Арнольди11. Цалую ваши ручки, обнимаю Константина и всех сестер; А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь, также Панову и другим. Вообразите, в понедельник дают "Женитьбу" Гоголя!!!! 15 Это просто будет истязание, пытка, так скверны здешние актеры, по крайней мере, большая часть... Итак, до вторника,

ваш Ив. Аксаков.

   Я получил письмо от Ал<ексея> Ив<ановича>. Он с Sophie едет в Воронеж, жалуется, что Мороз его надул и не так решил дело 16.
   

100

Вторник. 1846 г<ода> 28 мая. Калуга.

   Я думаю, милый отесинька и милая маменька, вам будет очень неприятно ощупать тонкость пакета, и вы удивитесь, что я в этот приезд в Калугу часто пишу полулистовые письма. Но причина этому та, что я не совсем выспался и ужасно устал, а потому и писать много не хочется: вчера ездил я в Колышово на тележке с немцем, живущим у Унковских, остальные все, мать и отец в линейке. День был чудесный, лучше всех теплых дней, которые до сих пор были, было тихо и мягко в воздухе. В деревне ходил я ужасно много, почти целый день был на ногах, ел, как извозчик, потом в 6 часов сел опять в тележку и приехал домой. Как хотите, а, сделавши верст 25 в тележке не совсем по хорошей дороге, устанешь. Но я должен был немедленно переодеться и отправиться пешком в театр (был бенефис Щепкина). Там просидел до 11 часов и пешком воротился. Следовало бы сейчас лечь спать, но ночь была необыкновенно хороша, и к тому же я еще не пил, это после обеда, обычной своей порции чаю, вследствие сего лег спать в 1 час, а теперь чувствую, что еще не выспался и устал. -- В Колышове я близко видел женские наряды. Богаты очень повойники 1, но некрасивы, а стоят по 25 р<ублей> и больше. Почти все были в сарафанах или сарафанах, как они говорят, надетых точно так же, как и у нас, следовательно, не совсем хорошо: главное, что перевязываются слишком высоко. Хотя ни одной не было порядочной собой бабы, но все же они лучше московских, не белятся, не румянятся, поют не хорошо, но не визжат. Их собрали по случаю праздника (духова дня), подчивали вином и разными пряниками в роще; были только одни бабы, они плясали между собою. Я в первый раз видел настоящую пляску: они выделывали разные па, "говорили плечами", плясали довольно живо, и та, которая была за мужчину, присвистывала и гаркала по временам. Когда они поют, то аккомпанируются кастаньетами особого рода, трещотками, под лад песни. Я у одной купил эти трещотки и привез сюда. -- Кумованья не было, потому что оно бывает в троицын день 2, в который целый день был дождик. -- Вчера давали "Матроса" и "Тяжбу" 3; театр был почти полон. Щепкин был очень хорош в Бурдюкове. Нынче дают "Женитьбу" Гоголя, и в ночь Щепкин едет. Я этому очень рад, потому что мне уже надоело так часто таскаться в театр, в субботу я обедал вместе с ним и Белинским у Ал<ександры> Осиповны. Особенно ничего не было; Щепкин рассказывал малороссийские анекдоты; Ал<ександра> Осип<овна> заставила его прочесть куплет об Москве из водевиля 4, спрашивала Белинского, видел ли он водевиль? Тот ответил, что его не было в Москве, и ни слова больше. Но так как мне надоело, наконец, в этой компании, так я ушел часу в 7-м после обеда; не знаю, долго ли они оставались. Зато в воскресенье вечером я просидел один с нею до 12 часов, и мне было очень приятно; она играла на фортепьянах, выписанных ею из Москвы с рояльной механикой и превосходных, взял у ней читать Мицкевича 5 "Le Messianisme" {"Мессианизм" (фр.).}... Также 139 No "Journal de Francfurt" {"Франкфуртской газеты" (фр.).}. Советую Косте прочесть этот No: что делается в Швейцарии!!! Какие интересные вещи рассказала она мне про мужика Сохранова, их собственного, сделавшегося разбойником и которого она часто видала в своей деревне и даже рассуждала с ним... Прощайте, милый отесинька и милая маменька, до субботы. Будьте здоровы. Обнимаю вас и всех сестер и Константина.

Ваш Ив. Акс.

   

101

Суббота 1-го июня 1846 г<ода>. Калуга.

   Вчера, когда уж я лег в постель, принесли мне ваши письма, милый мой отесинька и милая маменька, писанные накануне, т. е. 30 мая. Я дал почтальону хороший двугривенный и велел ему тотчас принесть ко мне письмо, как почта придет. Я прошу вас совершенно верить всему тому, что я пишу о своем здоровье, даю вам честное слово, что я вам сообщаю истинную правду. Ведь с вами беда: вот теперь я целые полчаса чинил, чинил перья, с полдюжины кинул на пол, наконец, успокоился на этом, хотя и довольно скверном: может быть, испишется, будет лучше; а вы сейчас готовы бог знает что заключить! Это меня совершенно стесняет и связывает. Так, например, если б мне иногда захотелось полениться и не расположен я писать большое письмо, то, посылая маленькое, всегда боюсь, что подымутся в доме беспокойства, толки и соображения... В доказательство полной моей искренности уведомляю вас, что в середу у меня сделалась лихорадка. Я, должно быть, простудил себе голову накануне, потому что, как шел в театр, меня настиг на дороге проливной дождик. Я до сих пор хожу в шерстяных чулках, фуфайке, вообще весь обложен шерстью, был тогда в калошах, пальто и непромокаемой шинели, следовательно, не промочил себе ничего, кроме головы. На другой день я почувствовал озноб, сильную головную боль и боль в глазах, т. е. в яблоках, усталость во всем теле, отправился в палату. Там просидел часа три, и, так как время было довольно хорошо, то, несмотря на нездоровье, отправился пешком к Унковским; там сейчас весь дом перетревожился, предлагали мне и то, и другое, я от всего отказался, за обедом, несмотря на то, что не было аппетита, старался есть побольше, чтоб задать жаркой работы желудку, однако ж, боясь разнемочься, после обеда почти тотчас уехал домой. Дома сейчас лег в постель, напился малины и сию же минуту заснул, так что когда часа через два явились ко мне Федор Унковский и один здешний инженер Бокар, питающий ко мне нежное расположение, то я думал, что уже другой день. Они просидели у меня довольно долго, у меня сделался жар и пот, они посоветовали мне принять касторова масла как самого невинного из слабительных, что я и сделал. На другой день чувствовал я себя почти совсем хорошо, только был в постоянном поту от слабости, несмотря на сильный аппетит, съел только одну котлетку. С 8 часов утра являлись ко мне попеременно то один Унковский, то другой, то Бокар, и это продолжалось до самого вечера. Варвара Михайловна (мать) прислала мне сиропа и варенья и сама несколько раз хотела приехать, только была удержана тем, что я этого не люблю: там уж знают мои привычки и никогда не смеют ни спрашивать меня о здоровье, ни очень подчивать. Вечером опять напился я малины и, может быть, худо сделал, потому что поутру (т. е. вчера) почувствовал себя еще слабее, так что при движении делался озноб, а чуть присяду, сейчас засну, так что я вчера проспал почти все время до 3-х часов. Это моя особенность, совершенно так было со мной и в Астрахани; поутру не пил я чаю и ничего не пил, только воду с сиропом, но, проснувшись и отрезвевшись, почувствовал я себя совершенно легко и способным ходить, глаза свободны, часу в 6-м съел цыпленка, и так как день был чудесный, то я поехал к Унковским, поблагодарил их за участие, потом поехал на почту, думал найти письмо, но почта еще не приходила, проехал к Ал<ександре> Осиповне, но она уехала гулять с детьми, потому что эти два дни погода стоит превосходная, оттуда домой и лег спать. Нынче я чувствую себя совершенно хорошо, т. е. еще слышу некоторую слабость... Но, к моему счастию, время прекрасное, а это сильно способствует выздоровлению. Вот видите, я вам все написал и истинно не прибавил и не убавил ничего; Унковские прислали мне доктора, но я заставил его лечить Матюшку, а сам отказался ото всякого лечения. Обращаюсь к порядку событий. Во вторник, как только что написал я письмо к вам, явился Щепкин, просидел у меня час; мне даже было совестно, что я у него был всего раз, на другой день приезда, и то не видал его, потому что он спал. Хвалил он очень Константина, просил передать вам его поклон и т. п., а Константину, чтоб он непременно работал над тем, что хотел, должно быть, над драмой 1, сказал, что будет с 2-х часов у Ал<лександры> Осип<овны>, а Белинский приедет туда обедать, а оттуда он проедет в театр -- играть в "Женитьбе", а из театра -- в Воронеж.-- Я бы мог поехать обедать к Смирновым, но не поехал, отчасти потому, что я не получил приглашения (это, впрочем, вследствие того, что я объявил, что мне гораздо приятнее бывать у них вечером, чем обедать: обедают они в 5 часов, следовательно, целый день потерян, а я дома обедаю в два, а у Унковских в три); отчасти же потому, что хотел этим господам предоставить полную свободу, ибо видел, что они, особенно же Щепкин, связаны в моем присутствии и тем, что я их знаю, как говорится, достоконально (довольно странное слово: в первый раз в жизни его употребляю, происходит, верно, от "доконать"), и тем, что я человек известной партии, и тем, что я вовсе не пью и не горячусь, а слушаю их молча. Вечером отправился я в театр; Щепкин был не очень хорош, хотя и очень понравился и публике, и Ал<ександре> Осиповне; даже Белинский, увидавши меня, сказал мне на ухо: "Ай, ай, как он нынче плоховат, верно, вследствие хлопотливого дня!" После спектакля, тут же в театре и Смирновы, и я простились с Щепкиным, а я отправился к ним пить чай и просидел довольно долго.-- В четверг Смирнов уехал в Петербург по делам службы, и Ал<ександра> Осип<овна> его провожала. Теперь отвечаю на ваше письмо.-- Вы, кажется, ужасно оскорблены 2 тем, что Смирнова "допустила их наравне со мною в свое общество, удостоила Белинского разговора" и т. п. Мне странны эти слова. Во 1-х, она властна допускать в свое общество кого ей угодно и когда ей это хочется; с какой стати, по какому праву могу я претендовать на это; сохрани меня бог налагать какие-либо притязания и требования. Мне не нравится их общество, я ухожу. Деспотизм в отношениях дружбы и знакомства, который играет такую важную роль у Константина 3, противен моей натуре. Я не люблю стеснять ничьей свободы, так как не люблю, чтоб стесняли и мою. Вы знаете, что я потому не допускаю ни ревности (которая, впрочем, есть не что иное, как блестящий вид зависти), ни любви, которая стесняет и связывает как личную свободу любящего, так и чужую, к кому она относится; разумеется, я не говорю о любви -- историческом чувстве. Это вовсе не эгоизм, и я свободнее зато могу сочувствовать всему истинно и вечно-прекрасному и всякому движению добра. Но я отдалился от своего предмета. Во 2-х, почему не удостоить Белинского разговором, его, человека умного и талантливого, когда она сплошь да рядом удостоивает разговора графов Шуваловых, Апраксиных, Соллогуба, Нелидова 4, очень многих из них любит; а Белинский, согласитесь, стоит выше их; по крайней мере, вся жизнь, вся деятельность этого человека прошла не в пошлых интересах; если он подлец, так делал подлости или для достижения цели, в пользе которой он был убежден, или из неистовства... Убеждения свои менял он часто, но всегда действовал по увлечению и убеждению. Я не люблю Белинского, и он мне гадок, но надо быть беспристрастным. К тому же Белинский, по крайней мере, при мне не сказал ни одного дерзкого слова, ни одного неприличного выражения, ни одной цинической выходки или шутки, а Ал<ександра> Осип<овна> наоборот. К тому же эта свобода, которою пользуешься в разговоре с Смирновой, которая, по-видимому, дает всякому так много прав, если не для всех, так для большей части есть не что иное как: "Привязан на полной свободе". Да разве можно что-либо предписывать Ал<ександре> Осиповне. Когда я говорил ей, зачем она болтает всякий неприличный вздор при калужанах, при священнике, что об ней вот что и вот что говорят здесь, то она отвечала, что не захочет ни для кого на свете стеснять свою свободу, что она так привыкла, что если ей остерегаться и останавливаться на каждом шагу, так и жить в тягость й т. п. Уж такой характер! Она вот как понимает свободу, а я не в этом ее вижу, я хлопочу о внутренней, нравственной свободе и нахожу, что в сосредоточенности гораздо свободнее. Этот разговор был вечером, именно в тот вечер, когда должны были в 1-ый раз прийти к ней Щепкин и Белинский. Приходят они, и она сейчас, видя Белинского впервой (с Щепкиным она видалась несколько раз в Москве), начинает разговор тем, что вот Ив<ан> Серг<еевич> очень смущается тем, что про меня ходит здесь в Калуге и советует мне быть несколько осторожнее в действиях и словах, но я уж так прожила целый век, и вот какие истории про меня рассказывались... И начинает рассказывать разные скандалезные вещи, которые распускались на ее счет! Наконец, упомянув о водевиле, начала рассказывать, как приказано было от нее всем хлопать у нее в ложе, Скалону, Рябинке и другим 5. Этого вовсе не следует рассказывать, потому что это подрывает несколько успех и важность этого явления. Впрочем, я уже махнул рукой, беру ее, какова она есть (не русское выражение), понимаю ее вполне и потому не оскорбляюсь уже никакими ее выражениями, и сам не стесняюсь, и ее свободу не стесняю; к тому же она больна, замечания ее огорчают, и ее надо щадить, ей надо рассеяние, пустяки, анекдоты. Потом я сказал ей свое мнение о Белинском и о Щепкине (тенденцию сего последнего я давно знаю, но он при мне об этом ни слова); она сказала мне, что объявила Белинскому, что вполне разделяет убеждения Конст<антина> Сергеевича. Ей очень весело, очень приятно принадлежать к какой-то партии; тут, впрочем, слышится какое-то женское удовольствие; впрочем, она рада была приютиться под сень сильных убеждений.-- Узнав, что Белинский женат, имеет ребенка и что он атеист, она почувствовала к нему сильное сострадание; в самом деле, он жалок да еще болен. Что касается до дела 6, милый отесинька, то мое мнение не подавать просьбы на высочайшее имя. Впрочем, подайте просьбу в Сенат о выдаче Вам копии с приговора, только с Вас взыщут за гербовую бумагу. Советую Вам попробовать Taillé 7 и Олиньке также! Я надеюсь, что Константин, заболевший со мной в одно время, последует моему примеру и выздоровеет так же скоро. Вы, пожалуйста, забудьте об участии декокта в моем нездоровье, вспомните, что прошло 1 1/2 месяца, как я его не пью. Мне надо непременно бы написать к Константину письмо, да, признаюсь, настрочивши такое длинное к вам, устал, к тому же и времени до закрытия почтамтского заседания остается всего 20 минут, и потому откладываю до вторника. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, дай бог, чтоб и вам, и сестрам, и Константину было лучше. Только зачем Вы беситесь, милый отесинька! Я уже перестаю беситься, а Вам это вредно. Цалую ваши ручки, обнимаю всех. До вторника. Нынче намерен вечер провести у Ал<ександры> Ос<иповны>.

Ваш Ив. Аксаков.

   

102

4-го июня 1846 г<ода>. Калуга. Вторник 1.

   Какая чудесная стоит погода, милый отесинька и милая маменька, по крайней мере, здесь, особенно вечера и лунные ночи. Жаль, что я после лихорадки не могу еще позволить себе ночных прогулок и вполне предаться лету.-- Унковский С<емен> Як<овлевич> вместе с сыном Федором едет на три недели в свою тамбовскую деревню и берет мой тарантас. Сам я постараюсь у вас быть в июле м<еся>це, хотя мой председатель сам куда-то хочет в половине июля. Ведь вот беда: секретарь у нас болен, а Карпов взял себе июнь (а в июле-то, может быть, его уж сделают советником губ<ернского> правления); кроме же этих людей и меня, никто, никто решительно ничего не смыслит в новом "Своде": кого следует розгами, они кнутом, кого должно оставить на месте жительства, они в Сибирь. Да и прокурор-то здешний еще мало понимает! В субботу вечером был я у Ал<ександры> Осип<овны>. Сначала не застал ее дома, но она приказала сказать человеку, чтоб я ее подождал; я и подождал и просидел у ней до половины 12-го. Какой чудный вид из ее окон: Ока и гористый противоположный берег, перерезанный и большими, и проселочными дорогами, с деревнями, церквами и садами, и все это при лунном освещении! Она просила меня убедить вас лечить Веру водою, холодною водою, так, как она лечилась, с простынями и с душой 2. Также просила меня передать Вам, чтоб Вы, милая маменька, не принимали к себе княжны Цициановой 3 или, по крайней мере, приняли бы не очень ласково, потому что эта княжна, воспитанная монахами, с расстроенными нервами, может принести вред, особенно Олиньке, которая больна и которая и без того настроена в этом духе; княжна Цицианова видит спасение только в монастыре и под монашеской одеждой... Знаете, все в таком духе, так оно и лучше от нее подальше, женщина-то она страстная. Меня и Константина называет она просто уродами нравственными и поэтому очень сокрушается об Вас, милая маменька, так же, как и m-me Глинка. В воскресенье Ал<ександра> Осип<овна> сделала пикник для Калуги за городом, было человек 50, кормили их мороженым, конфетами и т. п. Я не поехал, потому что это был мой лихорадочный день, и хоть лихорадки настоящей я не чувствовал, но гулять поздно вечером в роще, есть мороженое не решился.-- Вчера вечером был у нее, но не застал дома. Вообще заставать ее теперь очень трудно; она целый день, даже ночью гуляет и в таком восхищении от местоположения Калуги и ее окрестностей, что говорит, что если бы еще сюда трех или четырех людей, кого она любит, так она готова была бы остаться в Калуге. В самом деле, Константину следует нынешним летом непременно приехать, пожалуй, хоть с Пановым, в Калугу.
   Но прощайте, милый отесинька и милая маменька, я нынче мало написал вам и не хорошо, да, право, не об чем писать, да и спешу в палату. Прощайте, будьте здоровы и бодры, цалую ваши ручки. Обнимаю Константина, Веру, Олю, Надю, о которой не имею никаких сведений, и прочих сестер. Посоветуйте Олиньке полечиться у Taillé и оставить восхищающегося ею Овера.

Ваш Ив. Аксаков.

   

103

1846 г<ода> 8-го июня, Калуга. Суббота.

   На нынешней неделе получил я от вас три письма, милый мой отесинька и милая маменька, но все больше от Вас, милый отесинька. Очень, очень благодарю Вас и удивляюсь, как при Вашей суматочной жизни успеваете Вы писать ко мне. Первое письмо принес мне во вторник Арнольди, второе привезла только вчера Анна Тим<офеевна>, третие вчера же получено с почтой. Вести не совсем отрадные. Напрасно Олинька бросает гомеопатию; что ей немножко хуже -- это знак, что гомеопатия действует: при аллопатии бывало хуже! По крайней мере, Вы, милый отесинька, будьте в вере тверды: уж одно это -- какая выгода, что Вы можете ходить и гулять без завязок и примачивать холодной водой. Что же касается до Константина, то, откровенно говоря, я рад его болезни: это ему здорово. Его натуре давно следовало раздражиться болезнью, как часто воздуху нужна бывает гроза. И 28 пиявок преполезная вещь, тем более что, по моему мнению, ему давно должно было пустить кровь. После этой болезни, вероятно, оставит его в покое та здоровая болезнь, которая его мучила всю зиму.-- Ведь и я в воскресенье прошедшее опять захворал было; тогда доктор потребовал, чтоб я лечился и сидел несколько дней безвыходно дома; это не была простая лихорадка, потому что пульс во все дни был одинаково дурен; к этому присоединился, с позволения вашего, запор, и потому доктор, убедясь, что это не что иное, как febris gastrica (желудочная лихорадка), первые дни давал мне все микстуры с александрийским листом и чуть ли не с ревенем, что мне принесло большую пользу, и уже в последний день, когда у меня все почти прошло, дал мне несколько хининных порошков, так что я с воскресенья до самого вечера четверга сидел дома. Но теперь я совершенно здоров и никакого следа болезни не чувствую. В эти дни меня очень часто навещали Унковские, Арнольди и другие некоторые мои знакомые; даже Ал<ександра> Осип<овна> раз, проезжая мимо, заехала ко мне на двор и переговаривалась со мною из окна. Арнольди приехал только в понедельник вечером: они почти трое суток ехали, останавливаясь и жуируя, где хотели. Он преуморительный, в полном восторге от Москвы и Константина, рассказывал, как последний назвал его жидом и цыганом, смеется и хохочет беспрестанно. Осип Осип<ович> Россет 1 тоже очень добрый малый -- и больше ничего. Вчера Ал<ександра> Осип<овна> переехала наконец на свою дачу, в загородный сад. Это почти так же от меня близко, как и губернаторский дом. Помещение довольно большое и удобное; с одной стороны балкон выходит на луг, позади которого прекрасный лес; слева Ока, справа виднеется другая речка, монастырь и сады; вид чудесный, тем более что с этой стороны всегда заходит солнце. С другой стороны огромный сад с темными, тенистыми аллеями, вроде дворцового сада в Москве. Я был у нее вчера вечером, и по праву дачи, а отчасти и потому, что комната, в которой сидят, преогромная и двери на балкон часто отворяются, курил, наконец, сигары настоящие. Сидели и братья ее. Разговор был интересный, но пустой. Ал<ександра> Осип<овна> получила письмо от Самарина, который пишет, что Гоголь в Париже. Вчера же поутру приехала А<нна> Тим<офеевна> 2, которая привезла мне также письмецо от вас. Она доехала хорошо, бранит ужасно дорогу (хотя почта вчера пришла раньше обыкновенного), зовет к себе; я намерен это сделать, т. е. приехать к ней, в случае благоприятной погоды, в пятницу, а оттуда проехать посмотреть знаменитую Оптину пустынь 3. Какая досада: вчера меня не было дома, а без меня приезжал Николай Елагин. Он был в Москве и был в Калуге проездом. Наконец достал себе после многих трудов "Отечественные) записки" за май м<еся>ц. Прочел повесть Даля "Былое в небывалом". Очень недурна, по крайней мере, интересна 4, в ней какой-то особенный, тихий тон. Хорошо описание малороссийской хаты... Хотелось бы мне побывать в Малороссии 5. Что, "Сын тайны" так же ли хорош, милый отесинька, как незабвенная "Графиня Монсоро"? 6 Впрочем, я думаю, Вам и читать ее некогда. Теперь должны быть получены в Москве "Отеч<ественные> записки" за июнь. Будет ли в них что-нибудь о сборнике? 7 Правда, что с выбытием Белинского они потеряли почти всякий интерес. Вы, пожалуйста, сообщайте мне все малейшие подробности, касающиеся сборника. Ал<ександре> Осип<овне> еще не успел ничего сказать про ее обещание дать статью 8. Арнольди что-то изготовил, сейчас, по написании письма, отправляюсь к нему для слушания. А вы-таки забыли попросить его купить для меня сигарочницу!-- Город пустеет мало-помалу, все разъезжаются. Унковский Сем<ен> Яковл<евич> с Федором отправились в Тамбов, в моем тарантасе. Я велел Ефиму изготовить им на дорогу ту необыкновенно вкусную вещь, которую он по приказанию Вашему, милая маменька, изготовил мне на дорогу: род pâté froid {Паштета (фр.).}, только без теста. Семейство их все уезжает в деревню завтра. Кстати, об Унковских. Довольно странным может показаться, что я так часто бываю у них, когда эти люди меня вовсе удовлетворить не могут. Но очень люблю это семейство, и мне всегда там как-то хорошо; входя к ним в дом, я совершенно забываю все вопросы и интересы, меня волнующие, и отдыхаю у них от всякой внутренней работы. Это потому, что дом их дышит миром и счастием. В самом деле (в добрый час будь сказано), я не видал семейства счастливее: никаких потерь, никаких неудач, никаких неумеренных желаний, никаких стремлений, у сыновей и дочерей никаких претензий, никакого самолюбия или честолюбия... Все ограничено (самые умы), все довольно, все любит друг друга донельзя, все ровно... Каждый день проходит, как другой. Всех несноснее сам старик, потому что имеет о себе и своем семействе необыкновенное мнение, а на него смотрят, как на божество... Но понятия, но взгляды, но мысли, но воспитание, но познания -- все это самое узкое и ограниченное. Интересы сосредоточиваются или друг на друге, или на калужских событиях, редко на музыке, хотя фортепьяно звенит целый день, почти никогда на книге. Умнее их всех и добрее, если это только возможно в этом семействе, Федор Унковский: участие, принятое им в моем нездоровье, было самое живое. Дочери никогда ни о чем полминуты не задумываются, но всегда довольны, веселы, всегда смеются, не знают ни грусти, ни мечтательности (что -- большая редкость в провинции), живут au jour le jour {День за днем (фр.).}, пляшут с восторгом, хотя уверяют, впрочем, что не любят танцев; кажется, знание музыки и умение петь должны были бы внести серьезный элемент в их душу... Ничуть не бывало; они поют Шуберта, играют Бетховена, и все это безо всяких последствий... По вечерам работают у себя в комнате при сальной свече, безо всяких церемоний. Всякое распоряжение отца кажется им заповедью такою, что они и помыслить и пожелать другого не могут, даже понять не в состоянии. Но все это дышит такой простотой, такой добротой, таким тихим довольством и счастием, что поневоле отдыхает душа, ничем не возмущаемая... И я с удовольствием разговариваю с Варварой Михайловной о ее хозяйстве, пеньке, тальках и т. п. Так как меня там очень любят, знают все привычки, то мне совершенно свободно, и потому-то бываю я у них так часто, а в других домах, где так мало простоты, столько претензий, самых грубых, и самых смешных притязаний на ум и образованность, редко. Я имею право читать почти все письма, получаемые в доме, особенно дочерьми, от их подруг и приятельниц, и это мне очень интересно: я стараюсь вникнуть в устройство простых женских душ, не тех многосложных, высоких натур, а самых обыкновенных, но при молодости их всегда интересных. Потому что в молодости всякий человек хоть сколько-нибудь имеет в себе те непошлые и искренние движения, те невольные впечатления, которые большею частию потом пропадают; в молодости всякий человек -- еще не дюжинный человек. Дюжинным он сделается непременно, если только (но это немногим дано) не будет постоянно воспитывать себя и трудиться душевно. А так как живое общество скучно, то я люблю читать чужие письма и в этом отношении извлекаю всю возможную пользу из Унковских.--
   Однако прощайте, милая моя маменька и милый отесинька. Пожалуйста, чтоб вам не было хуже, лечитесь гомеопатией. Будьте бодры и здоровы, по возможности; цалую ваши ручки. Обнимаю Константина, желаю ему прочного и скорого выздоровления. Цалую всех сестер и благодарю Веру за письмецо. Прощайте. Я к вам приеду на июль месяц. Только крепко не хотелось бы мне приехать на лечение, т. е. на питье сальсапарили.

Ваш Ив. Аксаков.

   

104

11-го июня 1846 г<ода>. Вторник. Калуга.

   На нынешней неделе я до сих пор беспрестанно на воздухе, милый отесинька и милая маменька, и пользуюсь летом, хотя и плохим, сколько возможно. В субботу вечером отправился я к Ал<ександре> Осип<овне>. Передал ей просьбу Панова о статье 1. Она отвечала, что ничего не написала, что не напишет, потому что не умеет или напишет с ошибками, что ничего не будет интересно и пр. и тому подобные неискренние вещи, которые человек говорит для contenance {Для приличия (фр.).}, a она особенно, потому что ей как-то ново, странно и дико вступать в звание литераторши.-- Слово за слово, наконец я упросил ее написать статью о Грамаклее, ее бабушке 2 и т. п. вещах, о которых она так часто мне рассказывала, и узнал, что начало ее "Записок" (писанных будто бы для детей) с 5-летнего возраста уже готово. Разумеется, я просил прочесть, написано немного, но очень хорошо, так же хорошо, как ее письма и изустные рассказы. Все эти воспоминания такого раннего детского возраста восстают не связно, как тени, как-то отрывчато, без начала и конца, без последствий,-- и все это так живо... Она дала обещание, прямое, при братьях, докончить эту главу, довести воспоминания до поступления в институт и отдать ее в сборник. Надо, чтоб Панов написал бы мне по этому поводу письмо 3, в котором бы изъяснил свой восторг и вновь просил бы неотступно ходатайствовать у нее о статье. Письмо это я покажу ей, потому что, увы! похвалы совершенно нового рода, от славян, ей очень лестны и приятны, и она несколько раз сама подымала этот разговор, то говоря, что славяне будут смеяться, что мы ей льстим, что я говорю неправду, что она нехорошо выражается по-русски. За всем этим следовали с моей стороны уверения в противном, комплименты и т. п. Я ссылался на Вас, милый отесинька, говорил, что Вы очень любите ее письма и в последнем ее письме к Вам хвалите очень выражение про даль и старину 4. Она спросила, не сообщаете ли Вы при этом случае того, что она писала обо мне 5... Я, разумеется, сказал, что нет, и еще спрашивал, что это могло бы быть, но она не сказала. Итак, сообщите Панову, что к августу месяцу у него могут быть две статьи Ал<лександры> Осип<овны>, которые, конечно, будут лучше всего, что может быть помещено в альманахе... В воскресенье обедал я у Унковских, которые после обеда уехали в свою деревню совсем, на лето. В тот же вечер, в 6 часов, отправился я с братьями Ал<ександры> Осип<овны> в четвероместных дрожках, а она с детьми в коляске, верст за 12, в имение Полторацких Овчурино. Имение чудесное, местоположение восхитительное. Она пошла в дом, к хозяйкам, а мы, погулявши в саду, уехали домой. А вчера, т. е. в понедельник, часу в 11-м утра отправились Смирнова, оба ее брата и я в карете за 30 верст с лишком в Бегичево, имение их. Там ходили, обедали и воротились домой часов в 11. Имение в 800 душ, очень хорошее, но особенно замечательного ничего нет. Также ничего особенного не было и в отношении разговоров. Знаю только, что говорились такие вещи, от которых бы Константин выскочил из кареты, но совсем не в политическом смысле...
   Прощайте. Я вчера прогулял палату, но нынче хочу туда отправиться пораньше. Цалую ваши ручки, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы. Обнимаю Константина и всех сестер. Надеюсь, что Костя здоров. Кланяйтесь Панову.

Ваш Ив. Аксаков.

   

105

15-го июня 1846 г<ода>. Калуга. Суббота.

   Итак, вы переменили квартиру, милая маменька и милый отесинька; где же этот Пимен и его переулок? Я не знаю. Вы не пишете также: надолго ли наняли вы этот дом, с какою целию, с какими дальнейшими видами? 15-ое июня. Каково лето! Надо иметь необыкновенное смирение, чтоб не лопнуть с досады! До сих пор ни одного, не говорю уже жаркого, но даже настоящего теплого <дня>; если так продолжится, так не пожалеешь и о деревне; и осталось много ли времени: всего полтора месяца: август я не считаю, в России это месяц осенний. Дороги так испортились от дождей, что экстра-почта не приходила еще вчера, часу в 11-м; послал на почту теперь: авось принесут письмо. Сейчас принесли письмо ваше, стану на него отвечать. Кажется, теперь все ваши сомнения насчет моего здоровья должны пройти; я уже писал вам о поездке в Бегичево, где ел творог, сливки, молоко,-- словом, самые лихорадочные вещи, и никаких последствий. Впрочем, доктор по городу распустил слухи, что у меня была не лихорадка, а так, маленькая горячка. Но теперь решительно ничего нет, и я даже забыл про нее. Похудел было в эти семь дней, но уже давно вознаградил это с избытком. Матюшка вылечен хининой и диетой, подвергался испытанию на дожде и ветре; прочно, не возобновилась лихорадка. О порошках Овера не написал ничего потому, что не употреблял их, а о выписке из письма Ал<лександры> Осип<овны> -- не знаю почему. Все, что она пишет о Вашей статье -- прекрасно, что обо мне -- преглупо 1. У ней есть конек: опытность, знание людей, учительский тон; я ей это объявил вчера. Она меня вовсе не знает, да я об этом не хлопочу; для меня она постоянно очень интересный субъект, но совершенно мне чуждый. Много есть вещей, которых я не хочу писать в письме. Я бы желал, чтоб вы ее видали так же часто, как я, следовательно, во все ее минуты. Она хороша, когда вы с ней разговариваете одни и серьезно, но делается подчас очень неприятною, когда к ней подсядет какой-нибудь товарищ петербургской жизни, и она становится в прежние калоши. Да к тому же она, хоть и смеется над славянскою pruderie {Чрезмерной стыдливостью (фр.).}, но не скажет в Москве и тысячной доли того, что говорит здесь, особенно подкрепляемая братом своим Осипом. Ну, да об этом после. Дело в том, что вчера, при Арнольди (Осипа Осип<овича> не было дома) я с ней так разбранился (только не за это), как только можно разбраниться с одной Ал<ександрой> Осиповной. Началось за Нелидова, ее приятеля и друга, брата известной фрейлины 2, служащего в Петербурге и, разумеется, пользующегося выгодами своего положения. Я сказал, что он подлец, что на его месте всякий порядочный человек поступил бы иначе; она взбесилась ужасно, стала кричать изо всех сил, потому что Нелидова также ее приятельница, хотя она и не отвергает того, что та делает, что не надо против сердиться, что, напротив, это очень полезно для других, что если даже родная сестра и делала бы все эти вещи, то не по-христиански было бы делать ей упреки и оставлять ее и т. п. софизмы. Слово за слово, дело дошло до того, что она на каждом шагу кричала: "Вы, мил<остивый> госуд<арь>, то-то и то-то", а я ей говорил про воспитание ее детей, что дети для нее только потеха и пр. В самом деле, все, что касается до воспитания, до внушения мыслей и понятий, до наказания, до учения,-- все это предоставлено англичанке 3, а она и знать ничего не хочет, дети на полчаса придут поиграть перед нею, она похохочет, и как скоро они надоели, то говорит: "Убирайтесь вон". Я вам не пишу всего разговора; я ужасно взбесился и уже не сидел, а она беспрестанно вскакивала, досталось тут от нее и Москве, и всем. Про Вас она говорит, впрочем, что вот Вы, милый отесинька, примирились с порядком вещей 4 и не возмущаетесь ничьими подлостями, потому что света переменить нельзя! Софизмы на каждом шагу, христианство постоянно за бока; я сказал, впрочем, что ее примирение, терпимость и снисхождение -- вовсе не следствие христианской любви, а следствие привычек и долговременного пребывания в Петербурге. Наконец я уехал и теперь нескоро поеду опять, пропущу несколько вечеров. Я так был сердит, что, воротившись в час, не мог заснуть до 5-го часа, встал в 8 и сел писать к вам. Если б вчера не было поздно и я не надеялся скоро заснуть, то уж, верно бы, написал стихи с громом и треском. Кстати, о стихах... Нет, лучше обратиться сначала к порядку событий. Во вторник был пикник вечером, в Олопкином саду. Хоть я и заплатил свои 25 рублей, но не поехал, потому что на дворе было всего 5 градусов, да и охоты не было; бог с ними совсем, мне не веселится. Давно уж я не хохотал, а теперь вовсе разучился смеяться от души! Я остался вечером дома и написал стихи "Русскому поэту" 5. На другой день утром написал еще стихи. Вечером был у Ал<ександры> Осип<овны>, братьев ее не было дома; я говорил довольно серьезно о том, что меня занимало в эту минуту, т. е. о мыслях, внушивших мне эти два стихотворения... Но видел, что серьезные разговоры ей в тягость, а она охотница до пустяков 6, поэтому я решился на другой день не ехать, если братьев ее опять нет дома. На другой день, т. е. 13-го июня написал я еще стихи "Дождь", которые, впрочем, не докончил, но докончу на днях. Вечером пришел ко мне Арнольди; мы с ним просидели вдвоем и поговорили довольно приятно. Вчера, т. е. 14-го июня, двинулась вперед моя "Мария Египетская". Я на днях окончу главу, а вчера, кроме начала главы, написал еще песнь, которую поет спутникам на корабле Мария Египетская. Может быть, песнь эта вам не понравится, но надо вспомнить, что это принадлежит к первой половине жизни Марии Егип<етской> и что такое была она в это время. Надеюсь окончить скоро всю главу. Впрочем, как стихами не доволен я ни одним стихотворением. Точно будто разучился писать, разве впоследствии отделаю форму. Хотя все это отвлекает меня от главного моего предмета, повести в стихах 7, но я не отлагаю этого намерения и уже прикоснулся к исполнению. Да, моя внутренняя гармония опять расстроилась, и я чувствую, что должен еще написать гремучие стихи против А<лександры> О<сиповны> и примирения. 32 черта! Унковские в деревне. Отсутствие претензий мешает мне возмущаться их жалкими похвалами Бетховену и другим. Я обещал было тетеньке приехать к ней в пятницу, но погода и гроза помешали вчера; к тому же я хотел дождаться от вас писем. Мне придется ехать в тележке, на своих, а ветер свирепеющий будет дуть прямо в лицо. Хочу написать письмо и объяснить это, отложить поездку до будущей недели. К тому же я устал, мало спал и не в духе.--
   Прощайте, милый отесинька и милая маменька; дай бог, чтоб ваше здоровье крепилось. Что это милая Вера все больна, что же ваши знаменитые порошки? Цалую ваши ручки. Будьте здоровы. Обнимаю всех сестер и Константина. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь. Очень, очень благодарен я Вам, милый отесинька, за Ваши длинные письма. Прощайте. Если успею, перепишу вам одно или два стихотворения, остальные оставлю до вторника.

Ваш и проч. Ив. Аксаков.

   

106

1846 г<ода> июня 18. Калуга. Вторник,

   Не успел оглянуться, как опять вторник и опять почтовый день, это время прошло так скоро, что я не успел даже произвести никакой перемены в своих стихах; впрочем, по обыкновению, обращаюсь к порядку событий. В субботу, отправивши письма к вам, милый мой отесинька и милая маменька, и к Анне Тим<офеевне> с извещением, что я уже не буду, я должен был остаться дома, потому что шел дождик. Стихов новых никаких не написал, набросал было несколько строф, да и оставил их так, без отделки и продолжения. Между прочим, там есть стихи 1:
   
   Пошли свою мне помощь божью,
   Мой дух упадший воскреси,
   С житейской мудростью и ложью
   От примирения спаси!
   
   Или:
   
   А Вы!.. Вам в душу недостойно
   Начало порчи залегло,
   И чувство женское покойно
   Развратом тешиться могло!
   
   Потом пришел ко мне инженер Бокар и обедал у меня. Дождик шел до 5-го часа, и когда он перестал и небо прояснилось, я отправился к Унковским в деревню. Я вам скажу по секрету, что я уже с месяц тому назад купил по случаю чудеснейшую купеческую тележку, на железных осях, легкую, как перышко: в моей коляске слишком тяжело ездить за город, а в этой тележке можно было бы ездить и на одной лошади, но я велел приделать крюк для пристяжки, и Матюшка едва может сдержать лошадей. Впрочем, я ею сам еще не столько пользовался, сколько другие, мои знакомые. Заплатил за нее 90 рублей асс<игнациями>. Эта тележка всегда пригодится и вам, особенно для поездок из Москвы в Абрамцево. Она очень покойна. Разумеется, мне очень были рады, и я ночевал у них и воротился в воскресенье домой часу в 11-м вечера. Как нарочно, с этого дня, кажется, вознамерилась установиться погода, и вечер в воскресенье был очаровательный. Я ходил ужасно много, право, думаю, сделал верст с 10 и, посидев над рекой несколько времени, вдруг почувствовал желание купаться и выкупался. Купание прекрасное, но так как днем было довольно ветрено, то при быстром течении Угры едва можно было устоять на ногах; вода довольно свежа. Пробовал удить, но ничего не поймал, да и трудно на большой реке, без тени, не в заливе, при волнах. Впрочем, Матюшка удил и поймал крошечных окуньков, плотиц и т. п. Сем<ен> Як<овлевич> Унковский с сыном (Федором) до сих пор не возвращались из Тамбова; они поехали в моем тарантасе и не могут нахвалиться им. Вчера целый день пробыл я дома, ходил только прогуляться на бульвар и на берег Оки; разумеется, я был в палате, где работаю необыкновенно прилежно, впрочем, и нельзя иначе: секретарь болен, Карпов уехал, прочие все члены только переписывают, больше ничего, и к делам не прикасаются даже издали; Яковлев и подавно, даже редко ездит, и я один, как перст, даже посоветоваться не с кем.-- Нынче у Ал<лександры> Осип<овны> праздник, день рожденья какой-то дочери 2, и она им делает следующий подарок: велела выстроить для них в саду избу, немножко меньше настоящей, хорошенькую, как игрушечка, при ней хлев, курятник с настоящей коровой и курами и разными подобными затеями. Дети с своей неразлучной англичанкой будут там играть и забавляться, болтая только по-французски, немецки и английски.-- У ней уж это намерение было давно; она воображает, что все славяне придут от этого в умиление; я, впрочем, ее разуверил, сказавши, что у ней с ее детьми это выходит не только забава, но просто комедия. Я не люблю, когда из этого делается потеха. Так как я на праздник идти не хочу, и там, вероятно, будет вся Калуга, то я воспользуюсь прекрасным днем и отправлюсь куда-нибудь за город для того, чтоб приглашение, если оно будет, не застало меня дома. В субботу, после моего отъезда, приходили, говорят, ко мне Россет и Арнольди, первый отдал визит... Завтра вечером, может быть, отправлюсь к Ал<ександре> Осип<овне>, хотя уже безо всякой приятности, а так, из приличия. Ну-с, вот вам стихи: они не имеют никакого особенного достоинства... Кстати, отвечайте мне немедленно: можно ли сказать "спозаранки" и "на плите" или непременно "на плите". Напр<имер>, в стихе: "У ручья сидя на плите"; "Дождь" пришлю вам в субботу, надо будет его докончить, а главу новую "Мар<ии> Егип<етской>" привезу с собой. Цалую ваши ручки, будьте здоровы, обнимаю Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь. Я совершенно здоров. Прощайте, до субботы.

Ваш Ив. Аксаков.

   Мы все страдаем и тоскуем, "Vivace" {Очень быстро (ит.).}
   С утра до вечера толкуем,
   И ждем счастливейшей поры;
   Мы негодуем суетливо,
   Соболезнуем хлопотливо,
                       шь
   Куда ни взглянем -- все добры!
   
   Обман и ложь! Не пыл желанья,
   Не жгучий пламень состраданья,
   Не жажда скорого конца,
   Не беспокойные заботы,
   Не бескорыстные работы
   Волнуют праздные сердца!
   
   В наш век, век умственных занятий,
   Мы утончились до понятий
   Движений искренних души,--
   И сбились с толку, и блуждаем,
   Порывов внутренних не знаем,
   Не слышим голоса в тиши!
   
   В замену собственных движений,
   Спешим, набравшись убеждений,
   Души наполнить пустоту;
   Твердим, кричим и лжем отважно
   И горячимся очень важно
   Мы за приемную мечту!
   
   И, предовольные собою,
   Гремучей тешимся борьбою,
   Себя уверив без труда,
   Что прямодушно, не бесплодно,
   Приносим мысли благородно
   Мы в жертву лучшие года!
   
   Но, свыкшись с скорбью ожиданья,
   Давно мы сделали страданья
   Удобной прихотью для нас;
   Без них тоска, а с ними можно,
   Шумливо, весело, тревожно,
   Прожить нередкий день и час!
   
   Тоска! Исполненный томленья, Piano {Тихо (ит.).}
   Мир жаждет, жаждет обновленья,
   Его не тешит жизни пир;
   Дряхлея, мучится и стынет...
   Когда ж спасение нахлынет
   И ветхий освежится мир?..
   
   1846 г<од>. Июня 12. Калуга.
   
   Видите сами, что стихи очень негладки 3, особенно в последнем куплете, а 3-й куплет, "Мы утончились до понятий",-- вовсе не годится. Я постараюсь его переменить. "Стынет" -- нехорошо, кажется.
   

107

1846 г<ода>. Калуга, июня 21, пятница.

   Сейчас получил ваше письмо, милый мой отесинька и милая моя маменька, оно меня очень оживило. Письмо это от четверга, 20-го июня. На нынешней неделе в середу или во вторник я получил также письмо от вас, отправленное в понедельник. Вы отгадали: я совершенно расклеился: руки дрожат от малейшего волнения, и надо много усилий, чтоб писать некриво. Черт знает, что делается со мной, и как мне хочется к вам, отдохнуть и телом и душой; я так утомлен нравственно. Отложу лучше письмо до утра; утром обыкновенно я спокойнее. В будущую субботу я выезжаю 1. Благодарю вас за письма, это моя единственная отрада. Нынче поутру чувствую себя бодрее и свежее, хотя все не совсем здоровым, и знаете, чему я обязан? Вчера Смирнова взяла с меня обещание, что, воротясь домой, я непременно прибегну к холодной воде, т. е. поставлю ноги в холодную воду и оботрусь мокрой холодной простыней. Хоть мне этого и не хотелось, но я подумал, что смешно мужчине трусить того, что делают женщины, и, несмотря на озноб, перед тем, как ложиться спать, выполнил это. Я чуть не закричал сначала, а потом сделался вдруг веселее, сделался жар, пот, и я довольно хорошо заснул. Вы хотите знать, что такое у меня? Должно быть, скрытая лихорадка. Каждый день (вот уж целая неделя) у меня постоянно озноб, жар и пот, но неправильно, а раз 20 в день и часто в одно время: в груди жар, в спине озноб. Впрочем, жар и пот, которых я дожидаюсь как бог знает чего, чрезвычайно кратковременны; озноб преобладает, потому что возбуждается не только ходьбой, но даже шумом, стуком; ноги будто на струнах, чуть ступит, струна пробежит и продрожит по всему телу; в груди волнение и беспокойство постоянное; стоит мне что-нибудь прочесть, меня интересующее, или поговорить с жаром, я долго, долго не могу заснуть. Нельзя сказать, чтоб озноб был в сильной степени: зубы не колотят, но это какой-то внутренний, тайный, который, кажется, еще неприятнее. Я ни у кого не лечусь, но держу диету и решился, наконец, прибегнуть к порошкам по рецепту Овера, принял два (разумеется, не зараз): никакой пользы, да у меня и невозможно почти найти минуту между жаром и потом. Все это начинается с раннего утра и до вечера; вечером иногда, если удалось уснуть после обеда, выпадали хорошие минуты, в одну из них я переписал вам стихи, которые посылаю 2. Но каждый день хожу я в палату, где несколько часов сряду пишу, работаю, не вставая с места, и это меня очень утомляет, потому что голова делает страшные напряжения, чтоб не написать какого-нибудь вздора, тем более, что я там совершенно один, мне даже не с кем посоветоваться и все должен брать на свою ответственность, на свою душу. Суббота и воскресенье -- два свободные дня, хотелось бы мне отдохнуть, потому что мне хотелось бы или совсем поправиться для отъезда к вам, или, по крайней мере, годиться для дороги в Москву. Но, право, не знаю, как быть с Ан<ной> Тим<офеевной>. Тратить 70 верст (в оба конца) и, воротясь, не успев порядком отдохнуть, опять в палату -- тяжело. Все советуют мне не ехать. К тому же я в тележке ехать не могу и не хочу; тарантас мой воротится только во вторник, в коляске -- нельзя, пробовал нанимать -- стоят 15 рублей только туда. Если не ехать, так просто совестно; что ни пиши, хоть бы умирал, не поверят. Если мне не будет хуже, то думаю поехать и уж этим отделаться. Мне там делать нечего, а между тем ото всякой поездки у меня делается запор, небольшие колики, и ноги дрожать будут еще больше.-- Все это я вам пишу потому, что сам скоро буду: едва письмо это вы получите в Москве в середу, то в воскресенье вечером можете меня ждать, потому что я думаю выехать в субботу вечером для того, что в этот день рожденье матери Унковских, я это знаю, много обязан ей за попечение о себе, и если буду совсем здоров, то поеду к ним обедать. Кроме того, вы получите от меня письмо еще от вторника. Следовательно, прошу вас не тревожиться, не беспокоиться и т. п. Если вы проживете июль м<еся>ц в Москве, то уж я, конечно, Овером пользоваться не буду, а стану лечиться холодной водой. Как потовое средство оно сильнее всех возможных декоктов; пот льется настоящими ручьями, а между тем не ослабляет человека, как декокт, диеты держать не нужно, простуды бояться нечего, а тело и нервы укрепляются необыкновенно, и человек становится бодрее...
   Ну-с отвечаю теперь на ваше письмо. Вы хвалите мои стихи, это мне очень приятно, но что ж за стихи, в которых в 10 строках столько нужно перемен. Вот вам поправки 3: вместо "А круг избранных мал и тесен",--
             внимательных
   "А круг внимающих так тесен": тут будут подразумеваться и избранные, и толпа. Вместо "Воспитал родник" (хотя мне кажется, это можно сказать в иносказательном смысле?) -- "Для них ли носишь ты в душе
                       прекрасных чистых
   своей родник высоких, сладких вдохновений?"
   Вместо "Чем жизнь заемная питала", пожалуй, поставьте "Чем жизни ложь тебя питала", хотя первый стих мне нравится больше. Пусть будет "Тебя и хвалит и ласкает". Неужели вы под немым множеством могли подразумевать кого-нибудь другого, а не народ. Зачем бы тогда обращаться к русскому поэту именно? В начале стихотворения сказано "пароду чужд" и пр. Я именно говорю про безотрадное положение русского поэта. Стихи, которые я послал вам во вторник, не имеют достоинства поэтического, и поэтому я и не поместил их в готовящуюся рукопись.-- Теперь об Ал<ександре> Осип<овне>.-- Я не был у нее ни в понедельник, ни во вторник; в этот день был у нее фейерверк и детский бал, на котором большие кавалеры танцевали только с маленькими девочками. Праздник был пышный, и все это для дня рожденья 12-летней девочки. Согласитесь, что это нехорошо... Наконец в середу опять пришел ко мне Арнольди, звал к себе и к ней, говорил, что она очень рассердилась, потому что очень любит Нелидова, а Нелидов, чтоб видеть ее, приезжает из Петербурга в Москву и т. п. Я и отправился к ним вечером; Ал<ександра> Осип<овна> встретила меня некоторыми колкостями, на которые я даже не отвечал; сказал ей, что Панов захлебнулся от радостной надежды иметь ее статью; она отвечала, что не даст теперь статьи ни за что на свете, что не хочет иметь с нами ничего общего.-- "Да чем же он виноват, к тому же из нас каждый на свой образец и за мнения другого не отвечает".-- "Нет, вы все больше или меньше в некоторых случаях думаете одно и то же". Тут приехал Тимирязев 4, с которым мы раскланялись, но ни слова друг другу; она уехала с ним кататься, а я пошел к Арнольди и посидел у него часов до 10. Это было в середу; вчера, т. е. в пятницу, пришел я к ней опять, совсем больной почти. Она меня встретила тем, что она пишет статью для сборника и прочитала еще, что написала; братьев ее тут не было, и она стала оправдываться тихо, долго и долго. Я сказал ей, что остаюсь при прежних убеждениях, что теперь уже во многом и очень многом не могу сочувствовать ей, но что я на нее более не взбешен и не сержусь; напротив, мне жаль ее, мне тяжело видеть, что она так испорчена. Она сама употребила это выражение и говорила: "Я рано испорчена, давно потеряла чистоту души, в грехах прошла моя молодость. Какое право имела я бранить и даже увещевать Нелидову 5: ну, а если я, может быть, грешила еще хуже ее, что Вы на это скажете? Я вздумала читать проповеди своей сестре, Ольге Арнольди (теперь Оболенской6)... Она бросила мне в глаза мою прежнюю жизнь, и я замолчала; теперь я старею, жизнью живу другою, но мне нужен покой, милосердие и снисхождение, и мое орудие одно -- молитва. Надо и мне быть милосердну по мере своих слабостей". Тут я не мог не заметить ей, что это софизм, что это очень удобная теория, которой нет границ. Не надо быть милосердну к себе.-- Она отвечала, что то, против чего я возмущаюсь, она, впрочем, не считает важным грехом, что это слабости и что воздержание от них, может быть, совсем не нужно и добродетели особенной нет. После этого сознания я не решаюсь говорить ей упреки и укоры; воззрение мое совсем переменяется. Я не могу не признавать ее достоинств и даже в стихах своих не имел духу укорять падшее существо, но спорить, убеждать и говорить с ней о нравственности и т. п. не буду. Это бесполезно. Но если она в самом деле существо падшее, каково же ей слушать наши упреки?.. Бог с ней, пусть доживает век в мире. Прощайте.

Ваш Ив. А.

   Вы мне все-таки пишите в четверг, потому что я получаю письма в пятницу.
   

108

25 июня 1846 г<ода>. Вторник. Калуга.

   Славу богу, я теперь почти совсем поправился, милый отесинька и милая маменька. Вчера и нынче погода стоит такая великолепная, что вы, вероятно, большею частию уехали в деревню!.. В субботу, написавши к вам письмо, я решился ехать к Анне Тим<офеевне>, несмотря на дождик и на головную боль. Взял тарантас у Бокара, нанял почтовых лошадей и, несмотря на то, что мне вовсе не хотелось ехать, поехал. Собираясь ехать, я удивлялся сам себе, что решаюсь на такой поступок, даже говорил Ефиму: "Согласись, что ты глуп: видишь, что барин нездоров и хочет ехать, ты, вместо того, чтоб отговаривать его и удерживать дома, еще так поспешно снаряжаешь". Выехал часа в два, ехали проселками: дорога адская, но места очаровательные. Дождик перестал было совсем, но потом опять пошел сильный, и я приехал к тетеньке часов в 7. Они меня вовсе не ждали, очень обрадовались, приняли ласково и радушно как нельзя больше. У них очень хорошо, но гулять было нельзя, потому что дождь этот шел не переставая во всю ночь. Дорога и сырость не сделали мне никакого вреда. На другой день часа в 3 выехал я от них и поздно уже вечером воротился в Калугу. Нашел у себя записку от Смирновой. Надо вам сказать, что в пятницу, когда происходило это объяснение, о котором я вам писал, я, между прочим, прочел ей наизусть некоторые места стихов, до нее не относящиеся, напр<имер>, "Но я к горячему моленью" 1 и т. д., не говоря ничего о других местах и о том, что стихи эти написаны ей. В записке своей Смирнова просит прислать ей эти стихи. Надо было послать все стихотворение, без пропусков, разумеется, хоть это и неловко, почему я, вместо ответа на записку, вчера поутру и отправил ей это послание при других маленьких стишках, которые напишу вам внизу письма. Не надо было вовсе писать этих стихов, а уж если написаны, то, право, неловко было бы пускать их в ход потихоньку от нее. Это дошло бы до нее со стороны. Потом ушел в палату. Воротясь, опять нашел записку, где она пишет, что это мои лучшие стихи, зовет к себе вечером и просит написать вам всем от нее дружеский поклон, "хоть и не хотите моих сочувствий". Вечером был. Описание спора давно уже было послано ею Самарину; стихи переписываются ею и будут также посланы, как кажется, с огромнейшими толкованиями и бранями на мой счет. Она очень хвалила стихи, перечла их и говорила, что их даже можно напечатать: "К Петербургской Даме", словом, как умная женщина, приняла вид самый равнодушный, спросила, послал ли я эти стихи к вам, я отвечал, что да. Кажется, ей это было досадно; она говорила, что, верно, К<онстантин> Серг<еевич> будет в восторге, "что мне так досталось".-- "Он найдет, вероятно,-- отвечал я,-- что в стихах ничего не сказано, что все это как-то бледно..." -- "Помилуйте, да чего уж хуже, чего же больше!" -- вскрикнула она невольно, и я этим очень доволен, потому что это доказывает, что стихи не остались без впечатления, как она ни прикидывайся. Я оставался недолго и рад, что, по крайней мере, теперь я стану в настоящие отношения. Душа моя давно от нее отвратилась, тем более, что вчера опять говорила она разные вещи, которые несовместны ни с каким раскаянием и горечью души! К тому же, говоря с вами наедине одно, смеется на другой день об этом же предмете при других, не вызываемая никем. Мне все это так надоело, что сейчас становится скучно, тем более, что и вчера почти все молчал, да и вперед, хоть и намерен бывать как можно реже, но не намерен, нет уже никакой охоты говорить.-- Вяземский в письме своем к ней, где сначала долго толкует о ее глазках, шейке, плечиках и прочем, чего всего рассказывать вам неловко, пишет, что в Петербурге холодно и ветрено, и он по поводу этого сказал острое словцо, именно: что из прорубленного Петром в Европу окна так несет и дует таким холодом, что его надо поскорее заколотить и наглухо. Прочтите, говорит, это московскому Аксакову.-- Два дня сряду на ночь вытираюсь я мокрой холодной простыней, нынче даже поутру. Погода восхитительная. Нынче праздник (царский день 2). Но я ни в соборе, ни в Воксале не буду, хочу уехать куда-нибудь, может быть, поеду к Унковским, у которых не был 10 дней.
   Больше писать не буду. Итак, до свидания! Может быть, это письмо придет позже меня! Я теперь благодаря воде совершенно, кажется, здоров. Обнимаю вас всех. Вот стихи:
   
   В порыве бешеной досады,
   В тревожных думах и мечтах,
   Я утешительной отрады
   Искал в восторженных стихах,
   И все, что словом неразумно
   Тогда сказалось ввечеру,
   Поверил пылко и безумно
   Неосторожному перу!
   Веленью Вашему послушен,
   Посланье шлю и каюсь в нем,
   Хоть знаю, будет Ваш прием
   И очень прост и равнодушен!..
   Но, право, мне, в мои стихи
   Отныне не внесут укоров
   Ни ряд обидных разговоров,
   Ни Ваши скудные грехи.
   

109

20 числа июля. Калуга. Суббота. 10 часов утра 1.

   Сию минуту приехал, милый мой отесинька, и покуда Ефим выгружает тарантас, сел написать к вам, чтоб сказать вам, что я здоров и, несмотря на дорогу в жаркое время, чувствую себя так же хорошо, как и в первое время пребывания у вас. Намерен сейчас умыться, одеться и ехать к Яковлеву, а потом, может быть, и к губернатору. Вам, вероятно, уже описаны подробности моего отъезда и Оверовых наставлений. Прощайте, до вторника, будьте здоровы, цалую ваши ручки, всех сестер и Константина обнимаю. Пишу и к маменьке.

Ваш Ив. Акс.

   

110

1846 г<ода> июля 23. Вторник. Калуга.

   Нынче 23-е июля, ровно 20 дней, как стоит хорошая погода: постоянство, необыкновенное в нашем климате. Что-то Вы теперь поделываете, милая маменька, в Москве, и Вы, милый мой отесинька, в Абрамцеве. Вы уже, вероятно, знаете, что я приехал в Калугу совершенно благополучно и в вожделенном здравии, в каком нахожусь и поныне. Написавши к вам письма, в двух экземплярах, умывшись и одевшись, я отправился сначала к Яковлеву, который пришел в восторг от моей аккуратности, сказал, что ждал меня именно 20-го числа, что сейчас бы воспользовался моим прибытием, чтоб ехать, но задерживают его некоторые дела. Впрочем, он теперь уже не присутствует в палате. Я застал Алекс<андра> Иван<овича> Яковлева в ту самую минуту, как ему подали на просмотр проект афишки пиес, которые должны были играть на другой день; там сказано, что такая-то девица в антракте будет петь балладу из трагедии "Гамлет". Алекс<андр> Ив<анович> настаивал, чтоб было помещено -- чьего сочинения трагедия "Гамлет". От него я узнал, что Смирнов очень неудачно съездил в Петербург, бранит Петербург ужасно, ни в чем не имел успеха, и ему самому не дали чина; что большая часть здешних чиновников и лиц, любящих Никол<ая> Михайловича), дают ему обед по случаю возвращения его (Калуге только нужны предлоги, она Хитрова провожала тремя обедами) и с сими словами подал мне подписку: делать нечего, я подписался, особенно теперь не подписаться было бы неловко; только ужасно дорого -- 30 рублей ассигнациями)! Обед этот должен состояться в четверг, и он-то именно и задерживает Яковлева: естественным образом, без всякого предварительного условия возлагается на него обязанность закупать провизию, заказывать кушанья, вина и пр. От него заехал в дом Унковских в надежде застать Федора Унк<овского>, который, за отсутствием Писарева, так же, как и я, правит должность председателя в своей палате, но уезжает в пятницу, после присутствия, к своим, в деревню. Не застав его, отправился к Смирнову. Его также не было дома, он был в городе, Арнольди также, Россет уехал с вице-губернатором в его деревню, и потому я прошел к Алекс<андре> Осиповне. Она больна, похудела и переменилась несколько в лице, говорит, что ей никогда не было так дурно, как в это время, что брат ее, Россет, также болен и тем же, чем и она, расстройством нерв или какою-то нервической лихорадкой... Поговорив о болезни, расспросив о здоровье всего семейства, она перешла, наконец, к тому, к чему давно подбиралась. "Ну что, передали Вы К<онстантину> Серг<еевичу> наш спор?" -- "Передал".-- "Ну, что он, в ужаснейшем на меня негодовании?" -- "Он разделяет мои мысли".-- "Т. е. что не должно примиряться с личностями!" -- Э, подумал я, вижу, откуда ветер дует, из Петербурга, от Самарина; стало, она знает всю меру негодования на нее; какое же плутовское расспрашивание!-- Я сказал, что о непримирении с личностями никогда не было и помину, но вот и вот, против чего нападал. Потом, опять после незначительного разговора, она вдруг спросила: "Что, стихи вашим нравятся?" -- "Нравятся",-- отвечал я и почти вскоре после этого встал, чтоб ехать, просидев у нее немного более получасу. Она еще спросила, видел ли я Свербееву, потом прибавила: "Да, скажите Панову, что мне уже теперь не до сборника, я больна". Это было так смешно, когда она сама решила прежде не писать ничего, когда никто уже о том и не хлопочет. "Надеюсь, до свидания",-- сказала она, когда я уезжал. Воротившись домой и слегка пообедав, устроив свои дела по дому, взял я извозчика и отправился к Унковским в деревню, где обрадовался деревенскому воздуху вновь. Матюшку и лошадей нашел в наилучшем положении. У Унковских пробыл я и весь день воскресенья, а ночью, вместе с Федей, воротился домой. Между прочим, вот что узнал я от Федора Унковского. Вскоре после моего отъезда был он у Смирновой, которая стала ему бранить меня очень, говорить, что я никого на свете не люблю, во всех своих друзьях и ближних открываю пятна, наконец, что поссорился с нею за то, что она учтива и вежлива с теми людьми, которых я не люблю! Каково! Это совершенное и умышленное искажение всех моих слов! "Странно,-- отвечал Унковский,-- сам Аксаков всегда учтив и вежлив даже с теми, кого терпеть не может".-- "Т. е. не только учтива, но ласкова",-- отвечала Смирнова и сказала, что она, впрочем, назвала меня за это так-то и так-то. Унковский, которому я ни слова ничего ни о чем не говорил, удивился, пробовал меня защищать и говорить, что если б она только произнесла: "Учтива с Нелидовым", так он бы все понял, но она это имя умолчала. Дня за три до моего приезда был он опять у нее. Она была не одна,-- у ней сидели две старые девушки-болтуньи, Бахметевы,-- и встречает его словами: "Ах, какой мерзавец (!) Иван Серг<еевич>. Вообразите, что он восстановляет теперь против меня всю Москву!" 1 -- "Как всю Москву?" -- спросил Унк<овский>.-- "Т. е. своих, свой круг. Везде говорит, что я дурная, развращенная, падшая женщина, написал против меня стихи, но это не продолжится, воротится он сюда, я с ним окончательно поссорюсь". Жаль, что я всего этого не знал раньше. Говорит другим она одно, мне говорит другое, хочет выведать из меня все, что об ней говорят и думают, хитрит, плутует... Не понимаю, каким образом и откуда могла она узнать, будто вся Москва уже восстановлена против нее? Разве, что у страха глаза велики! Только уж я теперь к ней не поеду, по крайней мере, вечером, разве когда-нибудь поутру -- узнать о здоровье.-- Вчера был в палате, принялся вновь за службу, обедал дома, вечером заходил к Фед<ору> Унковскому, которому теперь, разумеется, я объяснил все дело; Арнольди, вступившего в службу старшим секретарем губ<ернского> правления, не видал еще и сам к нему не поеду; может явиться ко мне, если хочет меня видеть. А мне бы хотелось узнать от него, что пишет Самарин, верно, целый трактат о нетерпимости аксаковской и пр. Кстати, о Самарине. Смирнова сказывала, что муж ее возил Самарина на все придворные празднества и, будучи сам камергер, водил его к столу, в мундире. Не знаю -- в качестве ли зрителя или действователя? --
   Есть секретное высочайшее повеление -- не представлять никого ни к каким денежным наградам и убедить подрядчиков, имеющих дело с казною, не требовать сумм в уплату, а довольствоваться получением шести казенных процентов. Суммами же этими немедленно удовлетворить войско. Тронули церковные капиталы. Солдаты здешнего гарнизонного артиллерийского батальона получили жалованье из свечных денег.
   Хочу на нынешней неделе съездить к А<нне> Тим<офеевие>, т. е. отправиться вечером в пятницу, пробыть там субботу, побывать в Оптиной пустыни и воротиться в воскресенье вечером. Если это исполнится, тогда и письмо приготовлю я в пятницу. Покуда ничего не делал, да и невозможно делать, когда целый день обливаешься потом; здесь, кажется, еще жарче. Хорошо теперь в Абрамцеве! -- Дела пропасть. Новый заседатель Полознов, хороший человек, но дела еще вовсе не знает. В мое отсутствие почти ни одного путного дела не решили, но, впрочем, я захватил некоторые решенные уже и утвержденные Яковлевым дела и должен был перерешить их вновь и совершенно навыворот. Удивительно, до какой степени он ничего не смыслит! Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, дай бог, чтоб вы были здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. Я, слава богу, чувствую себя совершенно хорошо, начал со вчерашнего дня принимать порошки и держу некоторую диету.

Ваш Ив. Акс.

   

111

Пятница, 26-го июля 1846 г<ода>. Калуга 1.

   Пишу к вам, милый мой отесинька и милая маменька, нынче, потому что нынче же, часов в пять, после обеда, отправляюсь в деревню к Унковским.-- Письмо же это будет отправлено завтра. Нынче должна прийти экстра-почта, я ее дождусь, и если будут письма от вас, то припишу еще. Вот уже больше недели, как я оставил Абрамцево и Москву. Не знаю, как у вас, но у нас со вчерашнего дня погода переменилась, т. е. дни все такие же ясные и красные, но ветер подул с севера, и стало холоднее, особенно ночью. Я пишу вам нынче на маленьком листочке, потому что решительно со вторника не произошло ничего особенного. Во вторник обедал я у Унковских, потому что все семейство приезжало в этот день в город, навестить свой дом и сад, посмотреть на переделки в доме; вечером же они все уехали, и здесь в Калуге живет один Федор Унк<овский>, который так же, как и я, за отсутствием своего председателя правит его должность. Так мы два товарища обыкновенно сходимся вместе из обеих палат. В середу я обедал у него в саду, а вчера он у меня, а нынче вместе едем в Колышово.-- По вечерам я хожу, гуляю вдоль по реке, но ничего покуда не делаю, ничего не пишу, ничем не занимаюсь. Разумеется, в палате я работаю, и работаю довольно много. Во вторник была здесь Анна Тим<офеевна>, приезжавшая сюда для разных закупок. Я обещал ей приехать к ним на той неделе прямо в Оптину пустынь, где они будут говеть.-- Алекс<андру> Осип<овну> не видал и не был у нее, и никакого известия о ней не имею; Смирнова также не видал. Должно быть, они с своей стороны также на меня сердятся, потому что никто из братьев, ни Россет, ни даже Арнольди у меня не был. Если б Алекс<андра> Осип<овна> не была больна, я бы вовсе к ней не поехал, но так как она больна, то следует сделать хоть утренний, церемонный визит, чтоб проведать о ее здоровье. Может быть, я проеду к ней прямо из палаты тогда, когда обыкновенно братьев и мужа ее, да и ее самой не бывает дома. Если застану, то посижу не более получаса и не буду вдаваться ни в какие рассуждения. Со временем можно будет прекратить и эти посещения. Впрочем, завтра дается обед Смирнову, о котором я уже писал вам. Мы с Унковским приедем на этот обед (не быть на обеде, когда уже подписался, неловко) из деревни и после обеда опять воротимся в деревню.-- На днях получил я письмо от Плетнева. Мое письмо было отправлено к нему 9-го или 10-го июля, его же ответ от 15-го. Рукописи моей, едущей по тяжелой почте, он еще не получал 2. Я нынче же написал к нему письмо 3. Что за удивительно обязательный человек! Берется за мое дело, как за свое, как будто так уж и следует ему возиться с ним. Посылаю вам это письмо его, пришлите его только назад. Я ему объяснил, что нас двое, что есть Конст<антин> Серг<еевич>, о котором, верно, писала ему из Москвы Ал<ександра> Осип<овна>, что это совершенно особая статья.
   Что-то у вас поделывается? Жду писем ваших с нетерпением. Что Вера, и Олинька, и Любинька? Удите ли Вы, милый отесинька? Прощайте, будьте все, по возможности, здоровы. Я, слава богу, чувствую себя совершенно хорошо. Цалую ваши ручки, обнимаю Константина и всех сестер. Все восхищаются их подушкой. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   Что ваш Mими? 4
   

112

1846 г<од>. Калуга. 30 июля. Вторник 1.

   В пятницу же, по получении писем от отесиньки, получил я письмо и от Вас, милая маменька, из Москвы. Вы все беспокоитесь на мой счет, но уверяю Вас, что напрасно. Я чувствую себя совершенно здоровым, сначала принимал порошки аккуратно, исключая только тех дней, где мне приходилось у кого-нибудь обедать и пить вино; тогда, чтоб не было в желудке закваски, я вовсе этот день не принимал порошков, а на другой день также не принимал, ожидая очищения желудка. Наконец, чувствуя себя совершенно здоровым, не ощущая никакой боли в левом боку, не держа никакой диеты, находясь в необходимости бывать у Унковских, я решился покуда отложить прием порошков. Впрочем, до сих пор я воздерживаюсь от молока, но не от масла, сливок с кофием, мороженого и т. п. Действительно, несмотря на то, что мне несколько раз приходилось подвергать себя и утренней, и вечерней прохладе, лихорадочное состояние ко мне не возвращалось.-- Ал<ександра> Осип<овна> уехала не в Москву, а в Тарусу, к Нарышкиной 2, которая была больна лет 7 совершенным расстройством нерв. Воротилась ли она -- не знаю. В пятницу, часов в 6 отправился я в Колышово, к Унковским, с Бокаром, в его тарантасе, а лошадям велел прийти особо. Там было несколько человек гостей, которые, впрочем, при деревенской свободе, не очень тягостны, потому что (каждый) идет себе гулять, куда хочет. В субботу, часу в 1-м, сели мы с Федором Унковским в тележку, на моих лошадях и приехали в Калугу, где, переодевшись, отправились почти сейчас же на обед, который давался Смирнову. Все были в вицмундирах и фраках. Я был во фраке, потому что вицмундир мой стар, и я уже давно подарил его Ефиму. Смирнов приехал, разумеется, когда все уже собрались. Ничего не может быть смешнее и глупее этих обедов по подписке. Две трети лиц видел я в первый раз; всех было человек за 50. Смирнов, увидевши меня, сейчас подскочил, ко мне и стал извиняться, что не был у меня с визитом, хотя между нами давно уже было условлено, чтоб он не делал мне визитов,-- и вообще был очень любезен со мною, а после обеда спросил меня, помирился ли я с Ал<ександрой> Осип<овной>, что она ему все рассказала, что он находит ее виноватою и вообще намекал, чтоб все это оставить, замять и быть в прежних отношениях. Не знаю, шампанское ли было тому причиной, но он сказал, между прочим, что "ее нетрудно бранить, что если б надо было пересматривать формулярный список ее жизни, то пришлось бы его весь замарать!" На все это я не отвечал ни слова, и так как в зале было 50 человек, то разговор его в стороне не мог продолжаться. Был и Арнольди, который подошел ко мне, спрашивал, что я поделываю, но мы с ним в каких-то странных и неловких отношениях. Алекс<андру> Ив<ановичу> Яковлеву было в этот день много хлопот. Добровольный официант, он с самого утра находился в зале, расставлял цветы, конфектыг персики и пр. И никто и не поблагодарил его за это. Первый тост был за здоровье Смирнова, он сопровождался музыкою, довольно громким "ура", стуканьем ножей и пр. Смирнов ответил маленькою речью, вероятно, заранее приготовленною, но довольно сжатою и хорошею, за которою последовал еще больший шум и треск. Был тост за здоровье Ал<ександры> Осип<овны>, за здоровье Калужской губернии и пр. Я не выпил ни одного бокала, потому что не люблю пить на этих официальных обедах. После обеда, выкурив одну сигару, я отправился с Унковским Федором домой, снова переоделись и сейчас же поехали на тех же лошадях опять к ним в деревню. На обеде был Клемент Россет 3, которого Конст<антин> знает. Я с ним не познакомился. Он недавно приехал и похож, как две капли воды, на сестру. Был также за обедом и Тимирязев, в котором подобные торжества должны возбуждать неприятные воспоминания.-- Пробыв у Унковских остальную часть субботы, в воскресенье, часов в 12 ночи, отправились мы с Федей в Калугу и в понедельник принялись за службу. Я теперь исправляю должность председателя, и Яковлев, по возвращении, найдет много перемен в канцелярии, т. е. некоторое очищение, изгнание пьяниц и т. п. Что это за ужасная, губительная язва -- чиновнический клан, особенно мелких канцеляристов-писцов! Если б вы знали, в какой степени развращают они народ и распространяют в нем ябедничество. Получает два целковых в месяц, ни к чему на службе, кроме переписыванья, не способен, женат, имеет полдюжины детей и мошенничает. Ко мне теперь часто приходят с просьбами об определении их на службу в писцы. Я всем отказываю и убеждаю их идти в купцы, в плотники, в сапожники... Всякий выгнанный семинарист лезет в чиновники. Недавно получил я письмо от тетеньки Анны Тим<офеевны>. Вообразите, что у них побило градом более 100 десятин ржи, до 50 десятин крестьянского ярового! Ужасно. А здесь и граду не было. Кстати, о погоде. Вчера был опять чудный день, напомнивший прежние июльские дни. Каков июль месяц! Голубое небо постоянно блистало, редко прикрываясь неупорными тучами.-- Вчера прочел я письмо Гоголя об "Одиссее" 4. Многое чудесно хорошо; появление "Одиссеи", может быть, замечательно как факт в XIX веке, но появление ее в России не может иметь влияния на современное общество, на европейское. "Одиссея" не вылечит Запада, не уничтожит его истории, а нас, русских, не примирит с порядком вещей, а влияние ее на русский народ -- мечта. Точно будто наш народ читает что-нибудь, есть ему время! А Гоголь именно налегает на простой русский народ" Нет, долго, слишком долго зажился он за границей. Что и говорить, "Одиссея" подействует благотворно на душу отдельного человека, и не одного. Но как хороши эти незыблемые, величавые создания искусства между нашей мелкой действительности, как немеет перед ними наша кропотливая талантливость!
   Прощайте, больше писать нечего, да и пора идти в палату. В будущую пятницу, вероятно, поеду к Анне Тим<офеевне>. Цалую ваши ручки, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, обнимаю Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь. Прощайте.

Ваш Ив. Аксаков.

   

113

3 августа 1846 г<ода>. Суббота. Калуга.

   Вчера вечером получил я два письма от вас, милый мой отесинька и милая маменька, т. е. одно из Абрамцева, другое из Москвы. Итак, Вы выудили несколько линей, есть, по крайней мере, и в нынешнем году выуженные большие рыбы. Хоть Вы и говорите, милый отесинька, что я сглазил было погоду, но надо признаться, что она уже месяц более или менее одинакова. Конечно, ночи стали холоднее, но небо почти все оставалось голубым; была маленькая перемежка, но в эти последние дни было так же жарко и душно, как и в июле. Надо бы дождика, чтоб освежиться, а то просто не знаешь, куда деваться, и ничего не делаешь.-- Вы пишете мне насчет сближения с Смирновой... Смирнова больна, и это только заставляет меня еще навещать ее; стихи мои не были какою-то детскою вспышкой, я точно то же думаю и теперь, и потому не может и не должно быть никакого сближения. В середу, часу в 3-м был я у нее с визитом, следовательно, через 10 дней после первого. Я нашел ее лучше, чем в тот раз, она бодрее, принимает участие в окружающем ее, но находится в каком-то детском состоянии, на которое ужасно неприятно и тяжело было смотреть: ей не возражают, ее забавляют, обманывают, и она сама себя обманывает, говорит каким-то тихим и сладким голосом. Она познакомила меня с Клементом, ее братом, вообще обрадовалась мне очень, о стихах ни слова и сказала Арнольди: "Вот Ив<ан> Серг<еевич> опять вернулся к нам; он потому не был, что ему тяжело на меня смотреть, я это вижу".-- Я не счел нужным выводить ее из заблуждения, потому что все боялся, что скажешь что-нибудь резкое, а тут и запрыгают нервы. Вообще я с каким-то неприятным чувством смотрел не столько на нее, сколько на это нервиче-кое состояние, особенно зная, что нервы лгут. Во внимании ее ко мне было что-то притворное: просьба передвинуть стакан говорится так, как будто дело шло о целой горе и т. под. Просила очень не оставлять ее, потом приехал муж ее, стал меня удерживать обедать, звать вечером в тот же день, потом, когда я уезжал, а он продолжал что-то говорить, то Смирнова сказала мне вслед: "Слышите, Ник<олай> Мих<айлович> просит, чтоб Вы меня навещали".-- Вся эта глупость отношений произвела на меня пренеприятное впечатление. В тот же день я к ним не поехал, а был вечером в четверг, потому что в пятницу предполагал ехать или к Воейковым или к Унковским. Приехал, не застал никого дома, кроме Клемента: все в саду. Дача губернаторская находится в самом загородном саду, который есть общественное гулянье. Пошли в сад, по случаю спаса набитый гуляющими, встретили там Смирнову в большой компании дам, она просила зайти к ней опять в дом; я ходил по саду с Клементом, у которого ум очень остроумен, но как-то бесплоден, потом воротились в дом, к Смирновой; тут явились опять гости, пришел муж ее, и Ал<ександра> Осип<овна>, которую я нашел очень лучше, пошла рассказывать анекдоты и про Марью Ник<олаевну> 1, и про графа Дорхен, и про герцога такого-то, и вдобавок анекдоты, мною давно слышанные. Чувствуешь, что она очень довольна своим собственным рассказом, уже почти выученным, потому что я помню прежний ее рассказ мне; все приходят в восторг и восхищение, а на меня это навеяло такую скуку, что я, несмотря на все ее внимание ко мне, ушел прежде всех и гораздо раньше того времени, в которое она обыкновенно распускает свою компанию. Странная вещь! Смирнова производит иногда на меня то же впечатление, какое производит альбом с дорогими картинами 2, который вы уже раз двадцать пересмотрели и который, как только вы его опять хотите развернуть, с первого листа нагоняет на вас зевоту. Или еще лучше -- такое впечатление, какое производит меняльная лавка, набитая всякими драгоценностями и всякою дрянью, где все расставлено по местам, где вы бывали много раз и знаете все почти наизусть. Вдруг приходит охота посмотреть вновь лавку, приходишь: опять все знакомое, все также лежит на одном месте, золото также бесплодно и бездейственно, дрянь также тут, начнешь смотреть по порядку, но находит скука и, не докончив, с тоской и досадой на потраченное время выходишь из лавки. Вчера вечером был у меня Арнольди и привез с собою Сальницкого, молодого ученого поляка, товарища Арнольди по Харьковскому университету, но гораздо его старше; его выписали сюда на службу, он очень честный, прилежный, но бедный человек и живет у Смирновых. Впрочем, я его еще хорошенько не знаю; он оригинал в своем роде, кажется, но вчера почти все молчал, изъявляет желание познакомиться со мной покороче. Я условился с ним насчет уроков: он будет учить меня польскому языку; грамматику и лексикон я привез из Москвы и очень рад этому занятию; скучно только то, что Арнольди присоединился к нам. Надеюсь, впрочем, что ему скоро надоест.-- Я слышал еще прежде стороною, а теперь подтвердил мне и Арнольди, что Смирнова получила огромнейшее, листах на четырех, письмо от Гоголя, наполненное советами и разными христианскими наставлениями ей. Говорит, что письмо превосходное и что в нем Гоголь, к вящему их удивлению, пишет им про Калугу, как будто он в ней бывал несколько раз, говорит про многих чиновников и жителей, называя их по именам, про то, как Ал<ександра> Осип<овна> сначала повела себя в Калуге, учит ее быть губернаторшей, брать пример с бывшей здесь лет 20 с лишком тому назад княгини Оболенской (матери Мити, отец его был здесь губернатором) 3 -- делать добро так-то и так-то, а мужа ее -- не гнать взяточников. "Я все знаю, мне известно все, что Вы делаете",-- прибавляет Гоголь, но не пишет, каким образом ему это все известно. Согласитесь, что это немножко смешно; добро бы это было в шутку, а то Гоголь серьезно хочет являться каким-то всеведущим и постоянно о ней пекущимся провидением. Я думаю, что Самарин, который в переписке с Гоголем, сообщает ему все еженедельные письма Смирновой, в которых она подробно описывает ему и всякое новое лицо, и всякое новое калужское событие; да к тому же Самарин жил с Оболенским4, который знает в Калуге всех. Да, Гоголь просит еще Смирнову описать ему новое учреждение губернского правления, все отношения палат между собою и т. п. Все это разделено по пунктам; впрочем, я самого письма не читал, а мне рассказывал это Арнольди.
   Я не поехал к тетеньке потому, что мне хочется соединить эту поездку с поездкой в Оптину пустынь, куда они отправятся говеть только на будущей неделе (я получил от нее письмо); а к Унковским не поехал потому, что мне уже наскучило терять у них в деревне еженедельно несколько свободных дней. Потому решился я остаться. Я живу такой животною жизнью, не ощущая в душе никакого другого чувства, кроме чувства чиновнической деятельности, так мало или, лучше сказать, ничего не делаю, что мне хочется во что бы ни стало выйти из этого положения. Может быть, я и в эти два дня ничего не сделаю, но, по крайней мере, здесь есть больше возможности. К Смирновой поеду не прежде, как через неделю. Сам я, слава богу, совершенно здоров, порошки давно бросил и желаю вам быть так здоровыми, как я. Ем, пью, сплю и толстею. Прощайте, до вторника. Желаю вам хорошо отговеть. Цалую ваши ручки, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, обнимаю Веру, Олю, всех сестер и Константина; А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Аксаков.

   

114

1846 г<од>. Калуга, 5-го августа. Понедельник.

   Пишу нынче к вам, милый отесинька и милая маменька, потому что после обеда еду к Унковским и пробуду там целый день: завтра праздник 1, с которым вас поздравляю, также с окончанием говения и причащением, если кто говел. Я писал вам в субботу, отвечал на ваши письма; с того времени ничего особенного не произошло; я все эти дни оставался совершенно один и никого почти не видал, пробовал заниматься, читал польскую грамматику и другие книги, но вышло мало толку: дни такие жаркие, знойные, удушливые, а квартира моя такого фонарного устройства, что целый день на солнце; садика же при доме нет, так что не знаешь, куда девать себя. Если б была гроза или пошел дождик, то как бы он освежил и землю, и человека. С того времени, как я здесь, в Калуге, я ничего еще не написал и ничего не сделал; да оно, впрочем, и извинительно при такой погоде. Но я боюсь нравственно облениться и потому нарочно оставался эти праздничные дни в городе (с другой стороны, признаюсь, мне уже надоело проводить столько времени у Унковских: хорошо час, два на дню, и то когда сидишь с Федором, а не двое суток), но не возбудил в себе настоящей деятельности. Так как в будущую пятницу я еду в Оптину пустынь, то и хочу отправиться на завтрашний день к Унковским, потому что мне, при их внимательности и привязанности ко мне, совестно не бывать у них долго. Впрочем, я в эти дни совершил два визита, которые давно лежали на моей совести, и очень рад, что отделался, наконец, от этой обязанности.-- Что же мне сказать вам еще. Да, купил я здесь себе, потому что намерен завести себе особую библиотеку, хоть только русскую,-- Державина последнее компактное издание, в одном томе 2, с великолепным портретом, очень хорошее и самое полное, полнее смирдинского 3; тут есть и "Читалагарские оды", считавшиеся потерянными4. Цена 10 р<ублей> 50 к<опеек> ассигн<ациями>. Чрезвычайно дешево. Купил это я в новой (уже второй) книжной лавке, здесь открывшейся. Я спрашивал "Моск<овский> сборник". Книгопродавец отвечал, что он его не выписывал, потому что его в "Отеч<ественных> зап<исках>" и "Библиотеке" не очень хвалят 5, а "Петерб<ургский> сборник" есть. Я Державина читал прежде очень мало и перечитываю его теперь всего вновь и прихожу просто в восторг от некоторых мест: такая дерзость образов и оборотов!-- Читали ли вы разбор сборника в "Библиотеке для чтения", писанный, вероятно, Никитенкой? 6 Глупее ничего нельзя себе вообразить; на Москву, на ненависть ее к Петербургу, о чем говорит он открыто, нападает самым ослиным образом; разбирает не все статьи, говорит только, что все более или менее проникнуты одним направлением. Про меня говорит: "Стихотв<орения> г<осподина> Аксакова служат лучшим украшением сборника по своему истинно-славянскому направлению, а потому им место там, а не в каком-нибудь другом журнале". Видно, только о сборнике и отзовется опять хорошо один Плетнев и вообще те люди, которые и без сборника более или менее сочувствуют нашему направлению и которых сборник ни на шаг не подвинул. Здесь те, кому я давал читать сборник, прежде всего начинают хвалить статью Линовского 7, а славянского направления почти не замечают, надо их взять за нос и уткнуть в некоторые места, не иначе. Грустно, очень грустно. А между тем все соединяются в общем чувстве неудовольствия... Прощайте, будьте здоровы, цалую ваши ручки, милый отесинька и милая маменька, обнимаю Константина и всех сестер, А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь. Я совершенно здоров и прошу вас мне верить. Напишите, что Панов, переменил квартиру или нет?

Ваш Ив. Аксаков.

   

115

1846 г<ода> авг<уста> 10-го. Суббота. Калуга.

   Странная вещь, отчего с нынешней почтой не получил я писем от Вас, милый отесинька; от маменьки (от 5-го авг<уста>) получил еще в середу. Верно, вы или переезжаете в Москву, или с говеньем забыли. Какова погода! Не знаю, как у вас, особенно в таком сыром месте, как Абрамцево, но здесь дни невыносимо жаркие; вечера, часов до 10, теплые, ночи прохладные, но не очень. Каково постоянство! Удушливый воздух разрешился, наконец, вчера самым летним теплым дождем, но нынче зато еще жарче, парнее, и все благодатные следы дождя исчезнут. Здесь солнце пожгло всю траву, отчего, говорят, у коров болят языки.-- Ожидаю с нетерпением дальнейших известий о том, что производит каломель на Олиньку; как бы ей опять не расхвораться.-- Обращаюсь, по обыкновению, к своей летописи: где, бишь, мы остановились, на вторнике? Да, на вторнике.
   Во вторник от Унковских я рано воротился. Там, по обыкновению, ничего не делал и скоро соскучился: вздумал было с Эргардом и Бокаром наловить лягушек и попробовать их вкус в виде соуса и жаркого. По крайней мере, это имеет привлекательность нового, неиспытанного, и мы наловили лягушек с полсотни, но намерение наше произвело ужаснейший скандал в доме, и повару запретили готовить и осквернять очаг подобными погаными блюдами; таким образом, мы и не поели лягушек. Воротясь домой, нашел опять все то же: ни писем, ни новостей, ни событий. Сказали мне, что приходил Клемент Россет, что Анна Тим<офеевна>, не знаю, зачем приезжавшая в Калугу и уехавшая уже, заезжала ко мне и дала мне знать, что едет говеть в Оптину пустынь в четверг,-- больше ничего. Посидел, подумал, повертел в руках книгу, карандаш и лег спать: я теперь сплю без церемоний, и без совести!.. В середу поутру отправился в палату, где имел любопытный разговор с одним священником, говорят, еще умнейшим в Калуге. Слушайте: по прежде принятому обыкновению, в делах о покраже из церкви утвари, сосудов и другого церковного имущества, в случае неоткрытия виновных в краже, взыскание денежное, по цене похищенного, налагалось, безо всякого закона, на церковного сторожа, виновного в слабом охранении церкви. Вы знаете, что в эти должности поступают обыкновенно старики, отставные солдаты и люди самые бедные. Если с них взять нечего, то они, по установленному порядку, отдавались в казенные работы, и задельною платою взыскание в течение долгих лет постепенно уплачивалось. Мне показалось это все очень нелепым; по закону обязан отвечать нанимающийся охранять что-либо по контракту, где помещено именно это условие о вознаграждении, и с представлением по себе поручителей; но в этих личных наймах ничего подобного не соблюдается. К тому же за кражу должен отвечать виновный в краже, а тот может быть особо наказан, именно за оплошность. Да и странно как-то: церковь содержится добровольными, а не вынужденными взносами. Всем подобным делам дал я другое направление, мнение нижних инстанций уничтожил и написал, чтоб сторожей от взыскания освободить. По этим делам должен присутствовать депутат с духовной стороны, священник какой-нибудь. Является он в середу и говорит, что не может подписать нашего решения, что церковь не удовлетворяется, не соблюдены ее интересы, что таких решений прежде никогда не бывало и пр. Я отвечал ему, что я не уступлю ему ни пол запятой, что отныне, покуда я здесь, в палате, других решений и не будет, наконец, стал ему доказывать и спорить; он -- не соглашаться. Я говорил ему, что выжимать последнюю каплю крови из старика -- не только не в христианском духе, но просто безбожно, наконец, спросил: "Что же, по Вашему мнению, церковь?" -- "Церковь? Церковь -- казна! -- отвечал он,-- и казенный интерес должен быть соблюден".-- "Если церковь казна,-- сказал я,-- так вы чиновники!" Депутат подал мнение, с которым, конечно, палата не согласилась и которое он теперь представил к архиерею, а сей полезет в Синод, откуда, вероятно, придет скоро закон о соблюдении церковного интереса как казенного! -- Я теперь веду по службе бранчливую переписку с прокурором, который надоел своими пустыми и подъяческими протестами... Я сам пишу ответы, довольно эффектные и резкие, где вывожу на чистую воду, без подъяческих темных фраз, всю нелепость его замечаний. Так уж надоела мне эта ложь и учтивость на бумаге! Прокурор покуда замолк, но взял копии с моих ответов, вероятно, для отсылки к министру, у которого это существо департаментского происхождения на отличном счету. Да черт с ними! -- В середу вечером был я у Смирновой, но более пяти минут ее не видал, потому что встретил ее готовою ехать,-- так, для прогулки, с своей garde-malade {Сиделкой (фр.).}; на вопрос о здоровье она отвечала, что дурненько, и просила подождать ее. Я отправился в сад, где и был с Клементом, который рассказывал мне много любопытного про юго-западный край России. Воротилась Ал<ександра> Осип<овна>, но только что села, отколь ни возмись -- калужские дамы, да вдобавок самые скучные и усидчивые. Я опять с Клементом сошел в сад и там, поговоривши с полчаса, не прощаясь с Смирновой, уехал. Что уж я делал в четверг -- право, не помню. Был у Федора Унковского, видел у него воротившегося из отпуска председателя, Писарева, справился о цене извозчиков съездить в Оптину пустынь: 25 р<ублей> асс<игнациями> только туда; взад и вперед выйдет 50 рублей, да, сверх того, овса полторы меры. Это еще почтовые, а вольные пуще дорожатся. Платить 50 рублей я не был намерен и не условился с тетенькой заранее, чтоб мне приехать к ним на своих или наемных, иметь у них в деревне их подставу, на которой доехать в Оптину пустынь (в 30 в<ерстах> от них или больше), оттуда опять иметь две перемены их же лошадей, чтоб вернуться в Калугу. Без этого я не посмел пуститься в путь довольно далекий (отсюда верст 70), боясь не сделать оборота в такое короткое время, и прокатиться понапрасну в жар и пыль. К тому же я все хотел дождаться ваших писем, три раза посылал на почту, писем не отыскали.-- Узнав, что Смирновой опять хуже, что она говорит про меня, что я не люблю больных и потому у ней не бываю, я, предполагая еще уехать вечером куда-нибудь на эти дни, в пятницу, часу во 2-м был у ней с визитом, нашел ее лежащею в постели и гораздо в худшем состоянии. Я посидел у ней недолго, сколько она сама позволила. Самарин уехал в Ригу 1. Смирнова, несмотря на свою слабость, спрашивала подробно о здоровье каждого из вас, и отесиньки, и мам<еньки>, и К<онстантина> Серг<еевича>, и Ольги Серг<еевны> и других. Так как в этом искусственном внимании слышался какой-то упрек, то и скучно было мне отвечать на это. Вечером вчера, т. е. после моего обеда, отправился я, получив зов, к моему новому приятелю, поляку Лещи, в деревню его, верст за 14, и вчера же воротился, часа в два ночи; впрочем, я воротился бы раньше, если б Матюшка не сбился с дороги. Ленци -- добрый, мягкий, образованный, умный человек, с теплою душою, музыкант, живописец, литератор (впрочем, очень плохой), лет 35, уроженец Подольской губернии, живущий в России лет 20, вдовец (он был женат на одной русской, Ахвердовой, от которой и досталось имение ему), хороший отец трех детей или больше, говорящий по-русски, по-французски, по-немецки, по-польски, но какой язык у него природный, не знаю, ибо он знает все хорошо, но ни одного из них в совершенстве, по-польски он забыл уже немного, да и родился он на австр<ийской> границе... Был он замешан, хотя невинно, в 1830 году 2, посидел и в тюрьме и каземате, словом, человек интересный. Он так же, как я, отсутствовал очень долго в Калуге, ездил в Петербург искать места по иностр<анной> корреспонденции с хорошим жалованьем, ибо он человек небогатый, имения всего 50 душ, а пришло время воспитывать детей, и, кажется, ему обещали место. Я с ним познакомился довольно коротко; читал он мне вчера одну свою повесть (он пишет всегда по-французски), хорошую, но без достоинства в литературном и художественном отношениях. Видите, что это человек хороший -- с слабостями, умный -- с промахами, но добрый и честный, и такой, какого можно любить и уважать и который нескоро надоест, т. е. с которым о многом можно потолковать и поговорить. Однако пора, пора! Прощайте, цалую ваши ручки, будьте здоровы, обнимаю Олиньку, Константина и всех сестер. Прощайте, до вторника. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Акс.

   

116

1846 г<ода>. Калуга. 13 августа. Вторник.

   Пишу на маленьком листочке нынче потому, что проспал и надобно будет скоро отправиться в палату. В воскресенье получил я письмо ваше, милый мой отесинька и милая маменька. Меня ужасно возмутила бумага гр<афа> Панина и Гришино неприятное положение. Хорош и Пинский! Надо было воспротивиться всем своим авторитетом подобной бумаге, и ее бы, может быть, не было 1. Вот наш калужский прокурор считается в министерстве едва ли не самым лучшим, потому что он действует совершенно в духе м<инистерст>ва, власти не превышает, не беспокойного характера, но зато во всех случаях, на которые Панин обращает свое внимание, т. е. на пустяки, и он также оказывает свою деятельность.-- Так Алекс<ей> Ив<анович> с Sophie в Москве? Что его дело? 2--
   В субботу оставался я в Калуге. Хотели было вечером назначить польский урок, однако это не состоялось, и часов в 9 вечера отправился я в деревню к Унковским, потому что соскучился оставаться в городе, в духоте, пыли и в бездействии. В воскресенье обедали там Мухановы, соседки их по имению, приехавшие сюда на месяц. Я уж, кажется, писал вам, что познакомился с ними. Старшая из них, Марья Сергеевна 3, лет 45, очень замечательная девушка не столько умом, сколько начитанностью. Дал ей читать "Московский сборник". Я с ней просидел часа три битых после обеда и удивился огромной памяти. Вообразите, она из Гомера (в переводе Гнедича 4) наизусть читает себе целые страницы. Так как у них хорошее очень состояние, то все, что только нового выходит по-немецки, французски и английски, получается ею и читается. Надо прибавить к чести ее, что она необыкновенно скромна, даже смиренна в разговоре. Никогда не позволит себе не только резкого слова, но и решительного суждения. Это, впрочем, последнее-то не в моем вкусе... Кроме того, с какой стороны ее ни тронь, всюду встретишь религиозный, православный взгляд, распространенный ею на все, point de départ {Исходная точка (фр.).}.-- В воскресенье ввечеру я воротился и нашел ваше письмо. Уведомите меня, что пишет Самарин.-- Вчера, часу в 3-м, был у меня Смирнов, но я его не принял, сказавшись -- не дома, ибо был совершенно раздет после обеда. Он велел просить вечером к себе. Я действительно поехал, нашел там несколько дам и мужчин калужских, также какого-то Толстого, приехавшего из Петербурга (чуть ли не Теофила 5). Смирнову нашел в прекрасном положении; она очень весела, пела и играла с Толстым на фортепьяно, лечится гомеопатией у него. Так как я приехал довольно поздно, то все эти господа скоро сели в карты, и Ал<ександра> Осии<овна> также играет очень ревностно теперь в пикет, а меня муж ее затащил к себе в кабинет, дал сигар и два часа доказывал мне необходимость служить. Этим разговором, в котором, впрочем, вполне обнаружилась его прекрасная душа, он меня утомил несколько. От него проехал уж я прямо домой, завезя Ар-нольди в клуб. Славный человек Смирнов! Много еще про него дорогой рассказал мне Арнольди, чего я прежде не знал.
   С нетерпением жду письма от Плетнева и рукописи. Получение ее должно или дать новый толчок моей деятельности, нуждающейся в нем, или, так сказать, обескуражить на несколько времени. Стихов я не пишу вовсе. Занимаюсь плохо. Впрочем, до сих пор было извинение -- жар. Но вчера целый день шел дождь, и была гроза. Нынче небо серое, хотя день теплый, однако же не жаркий, слава богу. Может быть, я и в состоянии буду опять работать. Прощайте, цалую ваши ручки, будьте здоровы, обнимаю Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Акс.

   

117

1846 г<ода>. Калуга. 16-го августа, пятница.

   Я опять пишу к вам в пятницу, милый мой отесинька и милая маменька, потому что предполагаю ехать или в Перемышль, к тетеньке, или в Оптину пустынь, с Унковским: вдвоем приятнее и дешевле. Вы, может быть, живете теперь в Москве, милый мой отесинька, потому что погода переменилась: ненастно и прохладно. Впрочем, это подает надежду на сентябрь месяц. Сентябрь! вот и осень на дворе, всего 4 месяца осталось этого года... Этот год необыкновенно глупо пройдет для меня, если я и в эти 4 м<еся>ца ничего не сделаю. А похоже на то. "Марию Египетскую" я совершенно отложил до тех пор, пока на соберу всех сведений о Египте христианском. Нельзя же мне окружать ее воздухом; ведь она жила же в действительности... Надо, чтоб появление ее напоминало условия местности и времени, особенно в первой половине. Во 2-ой -- другое дело. Образ святости так огромен, так пространен и пустынен, что эти условия мне не нужны. К тому же надо признаться что наша образованность так ограниченна, так жалка, что всякая фантазия историческая спотыкается. Если б мне попался, по крайней мере, какой-нибудь ученый, проклятый немец, из которого я бы выжал все, что мне нужно!.. Да не попадается... Ну что вам рассказать? В понедельник был я у Смирновой -- это вы знаете. Во вторник, перед обедом, был у меня Арнольди. Вечером хотел было он приехать вместе с Сальницким брать урок польского языка, но приехал один Сальницкий и дал мне первый урок. Этот Сальницкий очень хороший человек. Я долго с ним разговаривал. Вышел он первым кандидатом из Харьковского университета, не имеет никакого решительно состояния и круглый сирота: недавно умерла у него мать, единственное утешение и цель его жизни. К службе не имеет он никакой охоты и настоящее его поприще -- ученое, но, делать нечего, приходится служить поневоле, и служба его в канцелярии такова, что не дает ему почти никакого досуга и к тому же самого глупого рода. Он еще служит недавно и с отчаянием, со слезами на глазах говорил мне о том, какое убийственное влияние начинает производить на него служба... И впереди -- вечная зависимость, вечная обязанность идти против всех своих наклонностей, и для чего же? для материальных способов существования! Прибавьте к тому горькое, едкое чувство, живущее в душе каждого поляка: он всегда чужой среди русских... Ужасно. В этот же вечер, перед приездом Сальницкого, является ко мне человек в ливрее и говорит, что княгиня Кат<ерина> Вас<ильевна> Гагарина, остановившаяся там-то, в гостинице, просит меня к себе. Я никогда не был знаком с нею, но, воображая, что она привезла мне, по оказии, какие-нибудь письма, поехал к ней, и что же? Она приехала в Калугу из мещовской своей деревни по делам на неделю, никого здесь не знает и умирает с тоски. Узнав от кого-то, что я здесь служу, она послала меня отыскивать. Мне это было очень неприятно; что за охота нянчиться с нею и служить ей кавалером целую неделю. Муж ее уехал в Петербург с детьми, а она здесь с старшим сыном, молодым человеком по 16-му году, очень неприятной физиономии. Добро бы она была интересная женщина, но она преограниченная и прескучная, хотя и добрая, хорошая женщина. Кстати, оказалось, что она была знакома с Россетом за границей, я сейчас взялся передать поклон и таким образом заставил его съездить к ней с визитом, а она сама намерена познакомиться с Александрой) Осиповной. Я был у нее, т. е. у Гагариной, раза два. Нынче опять поеду на минуту, ибо ни завтра, ни послезавтра меня в Калуге не будет. Впрочем, она в понедельник или во вторник едет.-- В тот же вечер получил я с почты посылку. Думал, что рукопись... Нет, "Современник" за весь 1846 год 1. В последнем No, 8-м, за август, наш "Московский сборник" превознесен до небес. Он не разбирает каждой статьи отдельно, но вот что говорит: "Ио еще важнее то, что почти каждая пьеса его ознаменована печатню или истины, или таланта, или глубокого знания. Его справедливее бы назвать не сборником, а избранником". "Статьи ученые, статьи чисто литературные и все стихотворения, здесь помещенные, сохранят свое достоинство и тогда, когда книга эта перестанет привлекать к себе внимание светских людей как новость..." Далее он заканчивает так: "Конечно, нельзя не желать, чтоб осуществилась мысль издателя "Сборника исторических и статистических сведений о России" 2,-- мысль о соединении однородных исследований в одно издание, без примеси чуждого ему. И особенно в Москве, где уже явился образец подобного издания, можно привести эту мысль в исполнение и по другим отраслям ведения. Там не одни должностные литераторы и ученые; там много лиц, посвятивших музам свободную жизнь свою. Они, из сердца России, обязаны дать пример и в этом деле". Каков Плетнев! Молодец, право! Надо, чтоб Панов подарил ему сборник. Мне нравится то, что он, как здесь, так и в других местах, говорит именно о Москве, о сочувствии своем московскому направлению, так что, даже участвуя в его журнале, остаешься москвичом, не смешиваешься с Петербургом. Я бы решился послать к Плетневу какие-нибудь стихи 3: совестно перед его обязательностью, тем более что Языков и Чижов там участвуют. Но меня остановило одно стихотворение, не подписанное, помещенное в 8 No, под названием "Ответ" 4. Преподлое. Я буду писать Плетневу, благодарить его за "Современник" и хочу сказать ему откровенно, что именно меня смущает в его журнале, что мешает мне свободно участвовать в нем. Получил также письмо от Гриши. Он очень скучает, но намерен продолжать службу в м<инистерст>ве юстиции до получения чина надворн<ого> советника и уговаривает меня также не оставлять службы, а разве перейти в Москву советником губ<ернского> правления или помощником директора удельной конторы... Хочу отвечать ему нынче. Когда именно оставлю я службу -- я и сам не знаю, а предоставляю решить это вам.-- В середу провели у меня вечер Арнольди, Россет и Сальницкий. С этими господами я видаюсь часто, говорю о литературе, о России, но о стихах и о Смирновой и вообще даже о предмете ссоры -- никогда ни слова. Но надоело мне, признаюсь, толковать о нашем скверном положении, о невозможности деятельности и т. п. Так все бесплодно. Россет говорит, что результатом всех стремлений и шатаний выходит, наконец, преферанс. Шутили об этом. Арнольди взялся написать о преферансе стихи, предложил мне. Я от нечего делать написал их вчера и послал ему. Вот они. Они относятся собственно к Россету.
   
   О преферансе не тоскуя,
   Не утруждая головы,--
   Одним мечтанием живу я,
   Один бездействую... Но Вы,
   Сссылаясь с важностью на опыт,
   Смирясь пред нагбостью судьбы,
   Избрали род иной борьбы,
   Где мысль нема, где дремлет ропот;
   Где, в боевые вечера,
   Вас тешит жар ее бесплодный,
   И счастья прихоти свободной
   Волнообразная игра!
   Вы правы, так. Живей и краше
   Стократ, чем бальный contre-danse*,
   Отвод деятельности нашей,
   Долгоживучий преферанс!
   
   Как быть? Жизнь тянется сурово,
   Так всюду скучно, все одно...
   Стеснен порыв, робеет слово,
   Перу свободы не дано.
   Куда идти? и где дорога?
   Куда девать богатство сил?
   Я долго ждал, я слишком много
   Мечте досугов посвятил!
   Не лучше ль с Вас мне брать примеры?
   Завиден жребий, черт возьми:
   Вы примиряетесь с людьми,
   Все люди годны Вам в партнеры!
   Быть так! Решаюсь наконец!
   Хочу -- моим досугом править
   Отныне картам предоставить...
   Но нет, спаси меня, творец,
   От безнадежности покорной,
   От сна тяжелого души,
   От жизни долгой, скучной, вздорной,
   От прозябания в тиши!
   * Контрданс (фр.).
   
   Однако прощайте. Может быть, еще припишу, коли почта придет рано и привезет от вас письма. Будьте здоровы. Цалую ваши ручки, обнимаю Константина, Олю, Веру и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь. До вторника.

Ваш Ив. Акс.

   

118

1846 г<ода> августа 20-го. Вторник. Калуга.

   Пахнет, пахнет осенью, и ночи становятся все холоднее, милый отесинька и милая маменька. Как ни надоели мне жары, но грустно расставатья с летом и готовиться прожить долгую, скучную зиму. Письма ваши прочел я уже в воскресенье поздно вечером и получил их оба вдруг, т. е. от 12-го и от 17-го августа. Буду отвечать на них. Итак, Вы в Москве, милый отесинька, и лечитесь у Кауфмана, а может быть, понять уехали в деревню, хотя свежесть воздуха и холодный ветер должны вредить глазам. Когда же вы решитесь насчет зимы? План Гриши доказывает, что он мечтатель... Кажется, на поверку приходится, что один я не мечтатель. Неужели Гриша воображает, что граф Панин согласится внесть за него из суммы министерства две или три тысячи, которые получил Гриша, и перевести его в Москву. Если же он думает сам взнести эти деньги и с 1-го января оставить м<инистерст>во, то на какое место в Москве он поступит? Ва-канцнй, вероятно, нет. Места советников и помощника директора удельной конторы, вероятно, заняты. Наконец, план этот мог бы осуществиться не прежде, как через год, на зиму 1847 и 48-го...! -- Благодарю милую Олю за ее письмецо: дай бог, чтоб в этот раз лечение каломелем было успешнее. Костя пишет, что Студицкому позволено издавать "Москвитянин" 1. Немного утешения! Когда-то будет издаваться другой журнал? Вот и зима, а дело все не двигается. К 1-му января об издании журнала они переговорить не успеют, отложат до 1848-го... Странные люди, им года нипочем 2. А что, неужели мечтатель Константин воображает, что он будет защищать диссертацию зимою? Лучше вместо повестей заняться ему ею, а то диспут его задержит мой отъезд в чужие края... А когда-то это будет, боже мой!
   В пятницу, не дождавшись почты, часу в 7-м вечера нанял я лошадей и отправился к тетеньке в Григорово. Ночь была темная, ехать надо было проселком, ямщик сбился с дороги, долго плутал, наконец часов в 12 ночи приехал на место. Вообразите себе мое удивление, когда я узнал, что никого нет дома, что Анна Тим<офеевна> с Машенькой и Алешей уехала к Аркаше, у которого жена больна, при смерти3, а Влад<имир> Ив<анович> в Оптиной пустыни и что за ним завтра, т. е. в субботу поутру, едут лошади. Я переночевал в доме и поутру запряг этих лошадей в свой тарантас и отправился в пустынь, которая от Григорова верст 30. Туда приехал я часов в 12 и пробыл там целые сутки. Владим<ир> Ив<анович> там уже целую неделю, говел и причащался. Пустынь в 3-х верстах от Козельска, который виден из окон, и местоположение, на берегу реки Жиздры, вообще чудесное. Мне было очень интересно посмотреть эту пустынь. В историческом отношении она ничего замечательного не представляет. Все здания новые. Этот монастырь был возобновлен тому назад сорок лет. Но на одной из церквей верх сохранился тот же, т. е. пятиглавие, которое лучше всех прочих зданий, и внутри церкви верхняя часть иконостаса -- старинная. О происхождении этой пустыни ничего достоверно не известно. Кто говорит, что назад тому 300 лет был какой-то разбойник Опт, впоследствии покаявшийся и поселившийся здесь, в лесу; кто говорит, что название Оптина произошло от оптовой продажи лесом, производившейся во время оно на берегах Жиздры. Как бы то ни было, известно только то, что пустынь часто была совершенно оставляема, потом опять возникала вновь и что в 1812 году бумаги и вся ризница были вывезены, частию растеряны, частию оставлены в каком-то монастыре, в Белеве. В настоящее положение приведена она теперешним игуменом, который здесь лет 20 с лишком. Я никогда не видал пустыни, общины монашеской, и нашел, что это гораздо лучше монастырей. Здесь 60 монахов по комплекту и человек более 100 послушников. Все они употребляются на работу, обработывают 60 десятин огороду, сажают капусту, рубят, даже косят и убирают сено, игумен впереди сам подает пример. Все без различия занимаются этим, а надо знать, что в Оптиной пустыни человек 30 дворян. От одних этих трудов пустынь получает доход порядочный, кроме добровольных пожертвований, вкладов, благотворении и т. п. Деньги выручаемые не распределяются в виде жалованья монахам, как в монастырях, но поступают к игумену, который употребляет их на обстройку пустыни, на прием богомольцев и т. п. Каждый монах и послушник получает казенную (увы! мы до такой степени развращены, что и тут встречается это слово) власяницу, белье, келью; все одеты одинаково, никто ничего более другого не имеет. Нет ни одного толстого, даже полного телом монаха. Порядок, чистота и благочиние необыкновенное. Игумена все они превозносят до небес. Хорошо, по крайней мере, то, что они живут не в праздности, заняты, разделяя время между трудом и молитвою. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что на самых лицах их изображается мир, покой, какое-то скромное довольство участью. Разумеется, это не всякому годится, и если б я пошел в монахи, так сделался бы схимником, молчальником или чем-нибудь подобным, а такое мирное житие не удовлетворило бы меня... Вне ограды выстроены две прекрасные гостиницы, чистые и удобные, где прислугу составляют послушники же, но пожилых лет. Говорят, что это самое тяжелое послушание. В гостиницу не может прийти ни один монах или послушник без позволения игумена. Лошадей ваших кормят овсом и сеном, вы сами, прислуга ваша получаете стол, разумеется, постный, приготовляемый на кухне игумена, и прекрасный, вам доставляются все удобства и за это с вас не берут ничего, никто даже вам не скажет ни слова, если вы сами не догадаетесь и не положите денег в кружку. Но зато сколько бедного народа кормится этим монастырем! Зато, впрочем, сколько купцов и особенно дам, которые, в порыве удивления и великодушия, жертвуют гостеприимному монастырю большие суммы!.. Расчет верный!.. В пустыни всякий брат трудится или по прежнему ремеслу своему, или вновь выучиваются какому-нибудь,-- в пользу общины. У них все свое. Брат столяр, брат слесарь, брат серебреник, брат переплетчик... Я заходил к некоторым в кельи и видел их работающих. Потом их же всех увидал я у всенощной, которая продолжалась часа четыре! Впрочем, я не оставался все время, да к тому же в монастырях тем хорошо, что во время чтений садятся все монахи и вся церковь, все присутствующие. Просто мне это было отрадно видеть, я сидел сам с необыкновенным удовольствием. Странным мне показалось то, что во время чтения тушатся все свечи в церкви, исключая одной, которую держит в руке монах, читающий посередине, потом опять зажигаются, потом вновь тушатся и так раза три... На другой день были мы у обедни, которая продолжалась, я думаю, около трех часов, и потом отправились с Владимиром Ив<ановичем> домой. В Григорове я остался не более часу, мне заложили других лошадей, и я отправился в Калугу, куда приехал часу в 11-м вечера и нашел ваши письма. В 120 саженях от обители находится скит... Но, впрочем, теперь некогда и нет места о нем распространяться, оставлю это до другого раза... Вчера вечером был я у Смирновой, но не видал ее, она только что ушла перед моим приездом брать ванну. Там были еще некоторые. Посидев часа полтора с мужем и братьями ее, воротился домой, и так как мне долго не спалось, то прочел в "Современнике" переведенную с немецкого повесть графа Канкрина "Танцовщица"! 4 Только тем и интересна, что графа Канкрина, сама же повесть не имеет никакого достоинства, но писана, впрочем, с нравственною целью... Княгиня Гагарина уехала вчера, и я ее не видал... Пожалуйста, найдите оказию переслать мне письмо Самарина. Что же касается до того, что Вы, милый отесинька, пишете о Смирновой, то я считаю себя совершенно правым в отношении к ней; ну, да об этом когда-нибудь после. Прощайте, цалую ваши ручки, будьте здоровы, обнимаю Константина, Веру, Олю и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. До субботы... Кланяюсь Панову.

Ваш Ив. Акс.

   

119

1846 г<ода> авг<уста> 24. Суббота. Калуга.

   Проснулся сегодня поутру -- слышу гуденье дождика, посмотрел в окно: серо; на градусы: всего 10. Приехали мы домой, подумал я! Так вот она осень, дождливая, холодная, сырая и туманная, с насморками, катарами, ревматизмами и прочими подлостями. А, может быть, время еще и переменится... Вчера не получил я писем от вас, милый мой отесинька и милая маменька,^ но получил письмо от Константина и Оли, которых очень, очень за^это благодарю. Слава богу, что ей лучше; если так хорошо идет ее лечение, пусть же она лечится, не смущаясь ничем. Милая Олинька написала ко мне длинное письмо с извещением о состоянии Ваших глаз, милый отесинька. Если это так, то скажите -- не фокусник ли Кауфман! Грешно ему держать свое средство в секрете. Мне сказывали здесь про одного купца Орешникова, в Петербурге, который так же делает чудеса и вылечивает такие глазные болезни, которые докторами были признаны неизлечимыми. У одного родственника Унковских, Храповицкого, вылечил он выжженный порохом глаз! -- На нынешней неделе был праздник, царский день 1, но я не поехал ник Смирнову, ни в собор, ни на бал, а дал нарядиться в свой мундир Федору Унковскому, которому свой узок. Смирновой не видал на этой неделе вовсе. У меня высыпала сильная золотуха на ухе и на шее: даю ей время созреть свободно, без притеснений со стороны галстуха. Отвечаю теперь на Константиново письмо... Так, я это знал! теперь меня же обвинят в том, что я распустил стихи к Ал<ександре> Ос<иповне>, стихи с клеветою, стихи опорочивающие и пр. и пр. и станут обвинять в грубом, неделикатном, даже подлом поступке. Но дело было не так. Нужно было очень читать их Погодину, который единогласно признается всеми подлецом и свиньею и вдруг является каким-то другом, которому поверяются самые искренние и задушевные движения! И он осмелился прочесть их Надеждину 2, этой грязной свинье! Я удивляюсь, что Конст<антин> пишет это так равнодушно, а меня это бесит и оскорбляет. Стихи, которыми я дорожу, стихи, самые горячие и искренние, которые когда-либо были написаны мною, эти стихи -- вдруг выпачканы и осквернены прикосновением лиц, которых не хотел бы я вовсе видеть соучастниками моих внутренних движений. Не можете ли вы ругнуть Погодина хоть письменно. Если б я знал его адрес за границей, так хоть чем-нибудь удовлетворил бы себя. В странном свете являюсь я, в самом деле: написав такие стихи, поспешил поделиться с Надеждиным и Погодиным. Конечно, если б это я тогда сделал, то был бы мерзавец. Дорого бы я дал, чтоб этих стихов не существовало! Я говорю это совсем не в том смысле, в котором готов сейчас понять Константин; гораздо лучше было бы после ссоры удалиться просто, а не писать их! Много принесли они тайной досады и оскорбления. Когда я писал эти стихи, то был полон глубокого огорчения, писал так искренно и горячо, что долго не мог понять -- что тут обидного. Ибо не было у меня желания обидеть. Я забыл все условия и приличия, забыл, что пишу даме, а не просто женщине, и долго, долго не мог найти их странною и оригинальною выходкою. Распустить их у меня и в виду не было. Вам послал я их потому, что имею глупую привычку сообщать и писать вам все, но не думал, чтоб вы решились читать их, и кому же -- Погодину! Но вы не могли понять всего значения для меня этих стихов, этой сердечной, живой речи, которая, может быть, и не выразилась здесь вполне. Я думал, что Смирнова оценит их, поймет, что они были писаны серьезно, с искренним, огорченным словом правды, за что нельзя обидеться, не должно обижаться человеческой душе! Я думал, что она огорчится, думал, что она будет оправдываться, забудет о самолюбии там, где дело идет о чистоте души. Но, зная ее, я все-таки не решался послать их к ней, ожидал случая и мог уже предвидеть оборот, какой примут дела. Этим объясняются мои вторые стихи 3, где слышна досада. Смирнова дурно поступила со мной. На мою искренность она отвечала шуткой, насмешкой и похвалой и потом, как будто стоя на такой высоте, до которой брань не долетает, читала их всем. Вы не можете понять всей обиды такого поступка. Гнев ваш не смущает, брань не сердит, упрек не трогает, жар не увлекает, не вызывает на ответ, а вас хвалят за прекрасный порыв, смеются оригинальной выходке, и вы, наконец, видите себя смешным ребенком или интересным оригиналом, который, если говорит, то обращает внимание всех на себя, а не на содержание и смысл речи. Она при мне читает их другим, которые во время чтения смотрят на меня исподлобья, улыбаясь, и потом говорят: "Прелесть!" Черта с два, можете представить себе, что вытерпело мое самолюбие в эти минуты. Всякий раз, когда эти стихи хвалятся как стихи только (достоинства стиха я и в виду не имел, когда писал), то мне нестерпимо больно и досадно. Когда же Смирнова прочла их Маркевичу4 и послала в Петерб<ург>, тогда я, до той поры никому их не читавший, приехал в Москву и прочел двум. Вообразите себе мое удивление, когда, воротившись, увидал я, что вся эта история и стихи, по милости Смирновой, известны многим, и таким, которых я вовсе не знаю, что я делаюсь предметом какого-то любопытства, что меня она и брат ее показывают другим как оригинала, эксцентричного человека {Брат ее всем своим знакомым, проезжавшим чрез Калугу, читал мои стихи, разумеется, получив на это ее позволение! Забавно, брат про сестру читает.}. На все это я имею доказательства. В каких же дураках остался я с своим искренним движением, с своим горячим желанием видеть ее на другом пути, с беспокойною мечтой -- вызвать ее на другой путь! Нет, черт возьми!.. Есть такие оскорбления внутреннего самолюбия, которые не прощаются, и уж, конечно, вперед я буду осторожнее и такой глупой выходки не сделаю. Тем более, что я, как вы сами знаете, человек довольно сосредоточенный и скрытный и всегда проповедовал о необходимости сдерживать внутренние движения; стало, моя выходка мне еще больнее. Как же можно мне после того сойтись с Смирновой? Конечно, я могу бывать у ней каждый день, вести разговор, как и прежде, да я этого не хочу, и мне это трудно. Стихи, которые теперь пущены в ход (но которые, однако, едва ли я напечатаю, чтоб защитить себя еще от упрека), положили бездну между нами. Уничтожить их трудно, да и не могут они быть уничтожены, пока не уничтожен повод к стихам. У нее мне теперь просто скучно: только два разговора и могут быть: или о погоде, или такой, который расстроит нервы. Первый скучен, второго избегаю! К тому же она теперь всегда окружена калужанами, и я с удивлением увидел, что некоторые лица, прежде и подходить близко не смевшие, стали с ней в самые короткие и дружеские отношения, им также все сообщается и поверяется и, между прочим, рассказаны и мои выходки, и мои стихи. Так что когда я вхожу к ней в гостиную, то эти господа всегда улыбаются и следят за каждым моим словом, воображая, что непременно у меня изо рту вылетит что-нибудь отменно забавное. Они так и должны думать, читая стихи мои, и называют меня или чудовищем, или чудаком, сопровождая неотлучно Смирнову и кадя ей немилосердно... К тому же и она теперь прекратила всякие свои настояния и приглашения... В самом деле, мне уже так надоело слышать и видеть здесь повсюду, что на меня смотрят как на оригинала, что я теперь сделался гораздо воздержнее и умереннее в своих словах и расчетливее в движениях.
   Я хочу переменить свою квартиру. Она берет слишком много дров зимой и сыра. К тому же в течение года многое так обрушилось в этом старом строении, что требует больших поправок, да из окон дует нестерпимо. Ищу квартиры. Предлагает мне Сем<ен> Як<овлевич> Унковский свой вновь отстроенный деревянный флигель, который будет отдаваться внаймы с 1-го октября. У него ведь здесь свой дом, в котором он и живет с семейством. Квартира чудесная: дубовые рамы, суха, тепла, три комнаты (одна большая и с камином!), передняя, кухня. Флигель разделяется на две половины; в другой будут жить двое старших сыновей его. Подъезд особый. Квартиру предлагает он нанять со столом для людей и отоплением (у него свои дрова и своих людей с 15 в доме), даже со столом для меня (даром предложить обеда он, конечно, не смеет), т. е. мне будут носить обед и ужин на дом. О цене еще не говорили, но он дал обещание назначить цену по совести, как бы человеку чужому, приехавшему только что из Новой Голландии. Главным условием поставил я, чтоб мне была совершенная свобода, чтоб я мог и по целым дням не приходить к ним в дом (который на том же дворе), чтоб ко мне ходили не часто... Впрочем, с сыновьями я без церемоний, просто выгоню, когда захочу. Как вы думаете, решиться мне или нет? С одной стороны, мне все это чрезвычайно удобно^ все втрое выйдет дешевле, я могу избавиться ото всякого хозяйства, могу все у него же покупать, потому что к нему все решительно присылается из деревни,-- камин также соблазнителен... С другой стороны, что ни говори, а я уж не буду так независим и уединен, как прежде. Зато, впрочем, не буду так и одинок, как бывал. К тому же я оставил всякую претензию на то, чтоб написать что-нибудь большое и замечательное!.. Будут какие стихи, пришлю их Панову. Я здесь прожил уже год, имел досуга довольно и ничего не сделал, нечего вперед себя обманывать. Это всего хуже. Отвечайте мне непременно, советуете ли вы мне брать эту квартиру? Она отдается помесячно. Мебель у меня есть. -- Прощайте, до вторника. Еще многого не успел сказать. Мне надо писать Плетневу, благодарить его за "Совр<еменник>". До сих пор не писал. Цалую ваши ручки: будьте здоровы, обнимаю Конст<антина> и всех сестер.

Ваш Ив. Акс.

   

120

1846 г<ода>. Калуга. 27 авг<уста>. Вторник.

   Я не получил писем от вас на прошедшей неделе, милый отесинька и милая маменька, т. е. собственно от вас: от Константина и Олиньки я получил. Константин не должен пенять мне за то, что я не отвечаю ему особо. В письмах моих ко всем заключается также ответ на все письма. Как холодно! Ветер северный, дует так сильно, что я принужден был в нескольких окнах вставить двойные рамы. Пора вам решиться -- где проводите вы зиму. Олиньке надо проводить ее в Москве -- это бесспорно, а вы как? Зимою трудно жить на два дома. Я сам еще ни на что не решился относительно себя. Вопрос: служить или не служить -- все еще не разрешен 1. Если служить -- так служить, т. е. надо подыматься и местом, и (главное) жалованьем. Если вы желаете, чтоб это произошло в Москве, так ищите там места, на которое бы я мог перейти. Тогда это может случиться, кто знает, и раньше 1-го января. Если же вы места не найдете, то выходить мне в отставку (что может произойти в феврале, к марту) и поселиться в Москве? -- Но поселиться в Москве, без особенного, постоянного дела, мне трудно. Я еще не готов к такой оседлости; в прежних моих планах "ходило в расчет путешествие, после которого, угомонившись, я бы мог приняться за какой-нибудь постоянный труд, дело, хоть за издание журнала. Служа здесь, я все как будто живу на кочевье. Надоела Калуга, могу перейти в Тверь. По нашему министерству едва ли возможно будет найти место в Москве собственно. Надо справиться в других м<инистерст>вах, в банке, в удельной конторе, только не в дворцовом ведомстве... Покуда же я живу и служу здесь, предоставляя зиме решить мою будущую участь и не смея строить никаких планов и предположений.
   Обращаюсь к своей хронике. В субботу и воскресенье сидел я дома и никуда не выходил, во 1-х, потому, что было ужасно холодно, во 2-х, потому, что я желал дать золотухе своей время созреть, что она и сделала. Я читал книги, курил, прочел от доски всего Фонвизина последнее издание 2 и не видал ни души; в воскресенье вечером зашел ко мне Сальницкий дать урок польского языка. Он сообщил мне, что Арнольди уехал в Москву! Наконец, один из Россетов после долгих странствований и исканий обрел свое position sociale {Общественное положение (фр.).}, разрешил задачу своего существования: Осип Россет (Scham {Стыд (нем.).}) женится 3. Искание невесты с состоянием доходило в нем до отвратительной мании. С этою целью он ездил здесь по ярмаркам и деревням. Когда воротился я из Москвы, то уже не застал его: он уехал с приятелем своим, здешним вице-губернатором Клушиным 4 (порядочным животным, служившим в кавалергардах) в деревню его, в Орловскую губернию, и в сей губернии нашли невесту с достаточным количеством душ. Все семейство ликует, и Осип отправился в Москву, чтоб все приготовить. Через месяц свадьба. Но к чему отправился с ним Арнольди, не знаю. Разве что на радостях! Алекс<андру> Осип<овну> не видал. Был у нее вчера с визитом перед обедом, но она меня не приняла, потому что брала ванну. Нынче она с дачи переезжает в город. На этой неделе много праздников. В четверг и пятницу 5, а суббота и воскресенье и без того свободны. -- В воскресенье Унковские переезжают в город.
   Посылаю вам только что испеченные стихи 6. Они еще и в голове моей не совсем оселись, если можно так выразиться. Вам не понравятся они, я знаю, ни по содержанию, ни по форме. В самом деле, стих не гладок, и мысль слишком голо проявляется, немножко à la Баратынский 7. Прощайте, цалую ваши ручки, будьте здоровы; я, слава богу, здоров. Обнимаю Костю и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Аксаков.

   Пришлите ваши замечания на стихи. Вместо: "Но много ль ты вопросов" у меня было: "И что ж теперь? Богаче ли ты стал". И другие перемены, которые я теперь не пишу.
   

121

1846 г<ода>. Калуга. Авг<уста> 30. Пятница.

   Я пишу к вам нынче, милый мой отесинька и милая маменька, потому что обещал после обеда ехать в деревню к Унковским, в последний раз: в воскресенье они сами переезжают. Хочу дождаться, однако, прихода нынешней экстра-почты, не будет ли от вас писем. На той неделе, кроме писем Константина и Оли, других никаких не получал. Во вторник я послал вам стихи 1. Не подумайте по ним, что я нахожусь в мрачном расположении духа. Ничуть. Напротив, по написании этих стихов, всякое соответствовавшее (что за слово, господи, чуть не сбился писавши) им настроение духа изчезло, и я провел эти дни в занятиях незаметно. Даже чувствую себя расположенным писать стихи, хотя новых никаких не написал. Нынешний раз хроника моя очень бедна. Во вторник оставался я целый день дома, только вечером сходил к Феде Унковскому поиграть на бильярде. В середу он с братом своим и Бокаром случайно собрались у меня и отобедали, причем Ефим мгновенно увеличил объем кушанья, потому что я его не предупреждал. Ввечеру зашел ко мне Сальницкий, принес мне книгу для перевода, польскую церковную историю. Вчера целый день сидел дома и переводил ее. После обеда, часу в 6-м, вдруг получаю записку от Юши Оболенского 2, просит меня к себе. Я чрезвычайно ему обрадовался. Вообразите, что он теперь путешествует пешком по России и сделал до 700 верст. Был в Ростове, в Орле, в Туле, теперь пришел пешком из смоленской деревни своей сестры прямо в Лаврентьевской монастырь, где похоронены его мать и сестра, оттуда в гостиницу, куда я и приехал к нему. Из Калуги он пешком же отправляется в Москву. Ходит себе один, с котомкой за плечьми... Молодец! Он сейчас должен быть ко мне и просидеть у меня часов до 2-х, потом сделает визит к Смирновой и, может быть, отобедает у меня. Поэтому я и спешу окончить письмо до его прихода. По-настоящему, так как нынче царский день 3, должно бы мне надеть мундир, отправиться с поздравлением к губернатору, как делает все служащее сословие, начиная с вице-губернатора, и оттуда с ними -- в собор. Но я уже давно принял обыкновение этого не делать, и 22-го числа, как и нынче, сижу дома 4. -- Вчера вечером, когда я воротился от Оболенского, вдруг озарил мою комнату огромный пожар. Горела деревня, на горе, на другом берегу Оки. Шум, крик, тревога были явственно слышны у меня. К счастию, не было ветра, и пожар кончился уже ночью... Прощайте, больше писать нечего. Цалую ваши ручки, милый мой отесинька и милая маменька, будьте здоровы. Обнимаю Константина, Веру, Олю и всех сестер. До вторника. Если получу письма, то, может быть, припишу еще. Каков граф Панин, мне сказывал Юша, что он вдруг отказал Розенбауму 5 (моему товарищу), назначенному было в прокуроры, на том основании, что правоведы, чему доказательство Гриша, еще не годятся для этих должностей!..

Ваш Ив. Аксаков.

   

122

1846 г<од>. Вторн<ик> 3 сент<ября>. Калуга.

   Вы, верно, подосадуете на меня за такое маленькое письмо уже в 3-ий раз. Пожалуйста, милый отесинька и милая маменька, не вообразите, что это вследствие какого-нибудь нездоровья. Дело в том, что вчера вечером, невдалеке от меня был огромный пожар, на котором и я был; там встретился с одним моим знакомым, Яковлевым Семеном Павлов<ичем>, только что приехавшим из деревни, и проговорил с ним на улице до второго часа. Воротился домой, лег в постель,-- приходит Оболенский Юша (он еще не ушел, но собирался идти от меня пешком ночью в Москву). Я уговорил его не идти эту ночь, а проночевать у меня, что он и сделал. Теперь он у меня, и поэтому я тороплюсь окончить письмо, тем более, что в 10 часов мне надо ехать к губернатору -- объясняться по делам службы, а оттуда в палату. Зато уж я напишу вам огромное письмо с следующей почтой. Поздравляю вас с сентябрем. Становится очень холодно, так что я принужден был вставить кой-где двойные рамы. В пятницу, пред отъездом в деревню к Унковским, получил я письмо от вас из Абрамцева и письмо дополнительное -- от милой Олиньки, которую не знаю, как и благодарить за это. Боюсь, что это ее утомляет. Из письма я узнал, что маменька с детьми и Sophie уехала в деревню. Теперь, вероятно, Алекс<ей> Ив<анович> уже оставил Москву. Что его дело? 1 Что происходило у вас, все ли благополучно? Думаю только, что стихи мои пришли не в пору... Глубоко огорчает меня все то, что вы пишете о Гоголе 2... Правда ли это? С Смирновой я не говорил о нем, потому что не был у нее на этой неделе и вообще не видал ее вовсе более трех недель. Хочу совсем перестать к ней ездить. Она окружила себя всем тем, что есть самого дрянного в Калуге, но что раболепствует перед ней, людьми, даже неприятными ее мужу, продолжает читать стихи мои всем возвращающимся из деревень, прибавляя: "Quels jolis vers!.." {Какие милые стихи!.. (фр.).} Я вчера слышал об ней такие вещи, делавшиеся недавно здесь, что, если это правда, так она просто вредная женщина, не только развращенная в образе мыслей и понятий, но развращающая... В провинции если и дурны нравы, так люди эти в простоте сердечной и думают, что это дурно по общим принятым истинам христианским, но Смирнова, передавая им свое воззрение, успокоивает их щекотливость для того, чтоб самой успокоиться. Если б все вокруг ее были мерзавцы и свиньи -- это было бы, конечно, ей величайшим утешением. У ней в доме бывает одна молодая девушка, которую мать с доверенностью отпускает к ней часто на целый день, и Смирнова позволяет бог знает что делать с нею у себя перед глазами своему брату, тешится этим, и когда один человек сказал ей, как может она позволять такие вещи при себе, то она отвечала: "Que voulez-vous, que je fasse, je m'en vais, quand cela devient trop fort!" {Что прикажете мне делать, я ухожу, когда это переходит границы!3 (фр.).} Не для чего к ней ездить. Прощайте, отчетливо и подробно буду писать к вам в субботу, цалую ваши ручки, обнимаю Олиньку, Веру, Константина и всех сестер. Будьте здоровы.

Ваш Ив. Акс.

   

123

1846<од>. Калуга, 7-го сент<ября>. Суббота.

   Вчерашняя почта не привезла мне писем от вас, милый мой отесинька и милая маменька, а привезла письмецо от Панова, который просит стихов. Я посылаю ему введение в "Марию Египетскую" как не помещенное в рукописи. Не знаю, отчего Плетнев не возвращает мне ее, почти два месяца, как она отослана... Напомнить совестно. Неужели цензора могут так долго держать у себя представляемые рукописи, особенно же такие маленькие? Вы пишете, милый отесинька, чтоб послать Плетневу стихи. Я и сам готов был участвовать в "Современнике", и меня не остановило бы то, что он издается в Петербурге, но меня остановило то, что буду участвовать там вместе с Коптевым, автором подлейших стихотворений 1, что легко могут подумать, увидя стихи мои рядом с его стихами, что мы одной стороны, одних мнений, от чего одного мороз подирает по коже. Еще прежде получения ваших писем я отвечал Плетневу откровенно, благодарил его очень за "Современника", высказал ему неприятное впечатление, произведенное на меня такими-то стихами, и объяснил, что я не только не сочувствую с этим господином, но даже боюсь, чтоб другие не подумали этого и пр. Право, нельзя иначе! И без того трудно уберечь чистоту своих мыслей и убеждений. Лучше я никогда ничего не напечатаю! Впрочем, если б в "Современнике" не было коптевских стихов, я бы охотно послал Плетневу стихи... Может быть, он обиделся моим письмом, мне это очень жалко и досадно, мне бы этого очень не хотелось, да что же делать. Я долго не решался писать. Наконец перечел опять стихи и под впечатлением их написал Плетневу. -- Какова погода! У меня вставлены окна, теперь топится печка, а на дворе холодно и дождик, грязно, серо и сыро. Неужели вы еще остаетесь в деревне? Я думал о вашем житье в Москве и нашел, что вам уже потому надобно жить в Москве, чтобы привести к концу печатание Константиновой диссертации. Пора, пора это кончить; если он сам этого не чувствует, так вам должно за него принять решительные меры. Помилуйте, ведь уж ему 30 год! Вы очень хорошо знаете, что если будете сами жить в деревне, такие удержите Константина в Москве, а коли будут поездки, подобные прошлогодним, так никакого толку не будет. К 1-му октября я перееду на новую квартиру. Флигель еще не готов, но поспеет к тому времени. У меня будет теперь деревянная, теплая, устроенная и ухиченная на зиму квартира. Она даже теперь отделывается с разными удобствами для меня собственно. Рамы светлые, чистые, дубовые, камин... Я очень рад этой квартире. Еще больше рад тому, что у меня не будет никакого хозяйства, кроме чая, а здесь я должен нанимать даже водовоза и прикидываться хозяином, т. е. смотреть достоинство сена, дров, овса, сапогов Матюшкиных и пр. Что касается до цены, то я объявил, чтоб назначили мне цену безо всякой уступки для меня собственно; и если хотите, цена не обидная ни тому, ни другому: за квартиру с отоплением и со столом для меня (людей своих я хочу кормить особо) 700 рублей в год. Затем из моего жалованья оставалось бы 1800 р<ублей> в год. Здесь я плачу 400 рублей за квартиру, да дров у меня эти огромные печи (их всех 4) проглатывают несметное количество, зимою 4 сажен. Держать одному свой стол ужасно дорого: в малом очень количестве покупать нельзя, один съедаю я мало, а остальное все пропадает. Наконец я велел Ефиму записывать все мои расходы, сводить счеты и т. п. Ах, кстати! В Москве остался Матюшкин переделанный зимний кафтан, пришлите его с первой, возможностью. Он ужасно вырос и потолстел, и прошлогодний кафтан не <нрзб> на полушубок. Между тем теперь холодно. Если оказии нет, так напишите, я велю или поручу кому-нибудь из Унковских устроить ему новый. Перееду я к Унковским, и вся Калуга заговорит, разумеется, разные вздоры, будут делать соображения, толки... Да мне все равно! Я в Калуге долго не останусь, а эту зиму проведу, по крайней мере, тепло, уютно, покойно, с людьми, которых я могу уважать, с честными людьми. Но так как это не мое же семейство, и с людьми этими я не могу толковать обо многом, то я остаюсь уединен внутри себя, не растрачиваюсь по-пустому и всегда могу провести вечер у себя с камином, один-одинехонек!.. Меня что-то очень начинают не любить многие в Калуге, кроме тех неприятелей, которых я наделал себе по службе, напр<имер>, прокурор, полицеймейстер и т. п... Был я во вторник поутру у Смирнова с объяснением по делам. Так как его собственно я очень люблю и уважаю, то объяснение это кончилось тихо, он взял бумагу с разными замечаниями на палату назад. Спрашивал, почему я не бываю у его жены уже почти месяц. Я сказал ему, что жена его окружается теперь таким обществом, от которого мне не только нет приятности, но даже невыносимо скучно, что ему очень хорошо известны мои отношения к Калуге. Больше я не стал говорить и уехал... Юша Оболенский прожил здесь почти всю неделю и последние дни жил у меня. Вот оригинал в своем роде! Отправился в Москву пешком; здесь переписал он решительно все мои стихи, которые только здесь, даже "Зимнюю дорогу". Вообразите, что он сделал раз, без моего ведома. Проходя из Смоленской губернии в Калугу, пришел он вечером в сельцо помещицы Луниной и просил ночлега. Его впустили; он увидал бедную и грязную, ограниченную жизнь, старую помещицу в засаленном капоте, век свой живущую в деревне; подле нее -- племянница ее, красавица, говорит Юша, необыкновенная молодая девушка, которая осуждена, не знаю почему, на житье с старой теткой, в глуши, бедности, без книг и без общества. А между тем эта молодая девушка воспитывалась в Смольном монастыре 2. Положение ужасное! Она обрадовалась Юше как человеку, с которым может хоть о чем-нибудь поговорить!.. Оболенский был так растроган ее положением, что на другое утро решился уйти, не простясь, и ушел. Придя в Калугу, он выписал из "Зимней дороги" стихи: "Жаль мне и грустно, что ты молодая" и другие вслед за этим, подписал: "И. А. Отрывки из поэмы" и, не прибавляя больше ни слова, безо всякого объяснения, отправил по почте на имя этой девушки, которой фамилия Фридбург. Но какая ужасная флегма! Он ленится говорить даже! Однако, несмотря на это, он скорее нас решился на такое дело, к которому мы, толкующие о народе, приступить не можем. Именно -- путешествие пешком по России под видом богомольца. Если я не поеду в чужие край, то на будущий год отправлюсь пешком в Киев, разумеется, не для богомолья, но так, ради путешествия и любознательности. Оболенский даже может вам рассказать теперь много замечательных вещей про народ и быт народный. -- Должно быть, нынче воротится наш председатель. Хоть от этого палате не легче, но я, по крайней мере, сдам ему скучную полицейскую часть управления. Да, бишь, я и забыл вам сказать, что у нас в палате пропало одно дело, правда, пустое, но тем не менее в покраже дела подозревается мною один писец. Сообщили в губернское правление о произведении следствия. Мне забавно только то, что этот дурак Яковлев будет непременно воображать, что это случилось потому, что он был в отсутствии, а при нем бы этого не было!..
   По крайней мере нынешняя почта привезет мне письма от вас. Мне очень хочется знать, как произошла эта неделя у вас и все ли благополучно, так же и то, не имеет ли холодная и сырая погода вредного влияния на Ваши глаза и нездоровье Олиньки. Прощайте, милая моя маменька и милый отесинька, до вторника. Будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю Константина и всех сестер. Надо еще Панову писать. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение. -- От Влад<имира> Ив<ановича> не имею никаких известий: что он, где он, что Аркашина жена? 3 Да не забудьте о кафтане.

Ваш Ив. Аксаков.

   

124

10-го сент<ября> 1846 г<ода>. Калуга. Вторник.

   Письмо это придет за день или два до 14-го сентября. Поздравляю вас милый отесинька и милая маменька, со днем рожденья Надички. Поздравляю тебя, милая моя Надя, цалую и обнимаю тебя, поздравляю также всех остальных. Странно мне, что до сих пор не получал я писем от вас; последние самые ваши письма были получены мною 30-го августа. Разве хлопоты по наемке дома, по перевозке и т. п. помешали вам? Впрочем, почта из Москвы отходит три раза в неделю. Нового ничего не имею вам сообщить. Во все эти дни я не был нигде, кроме палаты и Унковских, и никого, кроме их, не видал. Флигель мало-помалу отделывается и к октябрю будет готов. Алекс<андр> Ив<анович> Яковлев воротился. Нынче я у него обедаю, вечером же должен прийти Сальницкий и дать мне урок польского языка. Арнольди еще не возвращался из Москвы. -- В" субботу получил я, наконец, письмо от Плетнева 1, в котором он пишет мне, что посылает рукопись (но рукопись еще не приходила в Калугу), возвращенную от цензора 2. Он пишет, что радуется уже и тому, что рукопись возвращена, что цензор перепачкал ее ужасно, но что всякий другой цензор поступил бы еще хуже. Советует мне, "если я не захочу явиться в публику в таком израненном виде", попытать со временем счастья в одесской цензуре или даже хоть в рижской 3. -- Как досадно, что я не получил рукописи! Не знаю даже, когда она придет: неужели опять ждать субботы, дня прихода из Москвы тяжелой почты? -- Оправдывается, между прочим, Плетнев в отношении стихов, помещенных в "Современнике"4, и распространяется очень много о своем журнале, о себе, благодарит меня за отзыв о "Современнике" и т. п. Что же теперь делать? Всегда мои планы чем-нибудь расстроиваются. Впрочем, теперь, не видав рукописи, не могу я ничего предположить... Посылать в Одессу -- опять скучная и долгая возня; положим, я мог бы это сделать: у Арнольди все профессора тамошнего лицея знакомые ему и приятели, и рукопись не запретят, по крайней мере, но ее надобно вновь отдать переписывать, вновь ждать... Нынче вечером опять должна прийти почта из Москвы. Авось, завтра получу я и письма ваши, и рукопись!..
   Погода в Москве, верно, такая же, какая и здесь: один день дождик и сыро, другой день (нынче, например) солнце и мороз. У себя я вставил окошки и топлю, потому что боюсь сырости. Гуляю очень мало; дома читаю "Revue des deux Mondes", сообщенный мне через Унковских от Мухановой, которая все еще живет в деревне. В нем много очень интересных статей о современном положении Запада, обо всех вопросах, его теперь занимающих, особенно религиозных, более или менее отражающихся и на нашем образованном обществе.
   Прощайте, милый мой отесинька и милая моя маменька. Дай бог, чтоб молчание ваше не было вследствие нездоровья. Будьте здоровы и бодры. Цалую ваши ручки, обнимаю милую Надю, Олю и всех сестер, также Константина. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Акс.

   

125

1846 г<од>. Суббота. 14 сент<ября>. Калуга.

   Наконец после долгого ожиданья, в середу получил я письма ваши от 5 сентября, милый мой отесинька и милая маменька. Они меня надолго огорчили и расстроили. Несмотря на все усилия памяти, я не мог припомнить, какого рода выражения могли так рассердить вас. Мне известно только то, что я за все это время не помню никакого ощущения досады, неудовольствия или даже гнева, как вы говорите; следовательно, помещенные выражения были написаны как-нибудь случайно, необдуманно... Во всяком случае, я не только не имел намерения огорчить вас, но меня самого глубоко огорчает это. Сделайте милость, простите меня, не сердитесь на меня и забудьте все это; впрочем, из последнего письма вашего, полученного мною вчера, я вижу, что вы на меня больше не сердитесь... Следовательно, я могу успокоиться и заговорить прежним тоном. Отвечаю сначала на ваши письма. Золотуха давно изчезла, и я, слава богу, чувствую себя хорошо: нарочно не прибавляю очень или совершенно, чтобы вы скорее поверили положительному тону. Вот какая суматоха была у Вас, милая маменька, и как благодарю я Вас за то, что Вы, несмотря на хлопоты, нашли все-таки время написать мне большие письма!.. Итак, вы остаетесь на зиму в деревне... С одной стороны, конечно, хорошо тем, что вы (оглянитесь сперва, нет ли кого,-- если читаете письмо это вслух) избавляетесь от частых посещений родни, разумеется -- не дяди Аркадия 1, но сватов и т. и... Если Вы, милая маменька, увидите Над<ежду> Николаевну, спросите у нее адрес Львова, нашего, правоведа.-- Пинский не женился 2; государь не позволил этого.-- Я получил стихи Карол<ины> Карловны 3. Напрасно, милая маменька, сказала она Вам, что стихи эти сочинены ею в полчаса времени! С лишком год тому назад она говорила, что пишет эти стихи ко мне и читала мне самому некоторые строфы, которые тут помещены. Да и Вера, я думаю, припомнит их. Если успею, то перепишу их нынче и перешлю к вам. Стихи не совсем гладкие, но есть очень хорошие места. Поблагодарите ее, когда увидите. Со временем постараюсь ей отвечать. Известие, сообщенное вами,-- о мундирах для штатских, подтверждается: какой-то чиновник приезжал к губернатору и сказывал это, с дополнением, что даны будут мундиры и всем отставным, что будет штаб гражданских чиновников, начальником которого будет статс-секретарь Танеев, известный дурак! Эта вещь так красноречиво говорит сама за себя, что и прибавлять нечего.-- Теперь отвечаю на письма от 9-го сентября... Меня все беспокоит участь Константина зимой... Жить в Москве он не станет, и диссертация не напечатается! -- Погода с некоторого времени стоит довольно ясная, хотя и холодная. Вчера день был чудесный, совершенно без ветра.-- К 1-му октября я перееду во флигель к Унковским: мне там будет теплее, покойнее и выгоднее.-- Вам не нравятся, милый отесинька, стихи: "Бывает так, что зодчий" и пр. Я не знаю, почему нельзя сравнить зодчего с человечеством, вечно созидающим здания, которые рушатся. Они не идут к сборнику, и я пошлю их к Плетневу, о чем надобно уведомить Панова, который мог успеть уже взять их у Оболенского 4 для напечатания... Об Ал<ександре> Осиповне, конечно, нечего распространяться в письмах. Я уже не видал ее месяца полтора: говорят, здоровье ее все так же плохо. Самарин находится решительно под ее влиянием 5. К Смирновой я не езжу, потому что не люблю оставаться в таком фальшивом положении, и я гораздо покойнее духом с тех пор как не бываю у ней. Она, впрочем, говорила многим, что не понимает, почему я ее оставил! Гоголя и Самарина довольно с нее 6; следовательно, мое пренебрежение ничего не значит, а мне гораздо удобнее не бывать у нее... Послания к Константину, написанного в Астрахани 7, всего-навсего имеется один экземпляр, который находится у Самарина. Стихи этого длинного послания очень, очень плохи, и поэтому я его и не сохранил у себя. "Зимнюю дорогу", конечно, вы можете оставить у себя.-- Кафтан Матюшке прикажу шить немедленно, т. е., поручу эту заботу кому-нибудь из Унковских. Одеяла мне никакого не нужно и белья также... Кажется, я аккуратным образом ответил на все ваши письма. Теперь -- историческая хроника. Она очень коротка. Неделю эту прожил я, как и прежнюю, занимался польским языком, познакомился с некоторыми стихотворениями Мицкевича. Что за прелесть! Я даже чувствую гармонию его польских стихов. Третьего дня, наконец, явился ко мне Клементий Россет, у которого я не был с тех пор как перестал ездить к Смирновой. Он, по крайней мере, так деликатен, что никогда ни слова о сестре и стихах. Он сообщил мне секрет, давно уже мне известный, о книге Гоголя 8. Вчера ездили мы с ним вместе к одному общему нашему знакомому, полуполяку Ленци, который скоро оставляет Калуру, в деревню, верст за 14. Там обедали (было много и других), провели время довольно скучно, но воротились довольно поздно, часу во 2-м ночи, потому что хозяин решительно не выпускал нас из дому. Воротившись, я нашел на столе ваши письма, немедленно закурил сигару и стал читать их, почему заснул очень поздно, встал в 8 и немедленно принялся за писание писем. Вчера вечером без меня приходил человек от Ив<ана> Вас<ильевича> Киреевского -- сказать, что он здесь проездом и остановился в гостинице. Как скоро окончу письма, отправлюсь к нему: надеюсь застать его еще здесь.-- Нынче 14-ое, день рождения Надички: еще раз поздравляю ее и вас всех. Поздравляю также всех именинниц 17-го сентября 9, цалую и обнимаю их.-- В четверг получил я, наконец, рукопись свою 10. "Чиновник" 11 весь, с начала до конца, зачеркнут; не пропущены также стихотворения: "Зачем опять теснятся звуки" и пр. и "Сон". В некоторых других пиесах также не пропущены некоторые стихи, напр<имер>, в послании к Языкову: "И стон молитв, и гром проклятий, И звуки страшные оков". Но не так, однако же, чтоб нельзя было их печатать. "С преступной гордостью обидных" пропущено все, как было помещено, т. е. "Чтоб в прах рассыпался Содом!" Но главное, что меня радует, так это то, что "Зимняя дорога" пропущена почти вся: окончание о наборе пропущено совершенно, как было! Перечеркнуто только то, что я прибавил при переписке: когда Архипов говорит Ящерину: "Слышал, видел, а?" и пр. Но это безделица. Слава богу, я и этому рад. Нынче же отдаю писцу списывать "Чиновника", которого пошлю в Одессу, а остальные стихотворения, прибавив к ним новые, может быть, даже отрывки из "Марии Египетской", хочу или, лучше сказать, хотел бы издать нынешнею зимой. Обращаюсь к Константину с просьбой принять в этом живое и аккуратное участие. Прошу его, во 1-х, съездить к Степанову в типографию и узнать, останется ли за ним, по напечатании диссертации, достаточный долг для напечатания моих стихов; во 2-х, разузнать, может ли хлопоты по печатанию принять на себя Ефремов 12, т. е. здоров ли он, не занят ли очень; если может, так я сам напишу к нему письмо, и попрошу его об этом. Панов слишком занят, а Константину печатание поручать не хочу; 3) разведать о формате, который должен быть небольшой, бумаге и пр. Прошу его исполнить это поручение не между Свербеевой и Ховриной 13, не возвращаясь от одного и спеша к другому... Если же когда-нибудь Вы, милый отесинька, поедете в Москву, то не можете ли Вы тогда узнать, кому из книгопродавцев можно будет выгоднее сбыть... Не возьмет ли даже и теперь кто-нибудь из них на себя издержки, т. е. не купит ли рукопись?.. Рукопись пошлю вам во вторник. По мере того, как будет печататься, я могу сносылать в петербургскую цензуру дополнение. Уведомьте меня, как все это делается.-- Прощайте, до вторника. Цалую ваши ручки, будьте здоровы. Обнимаю всех сестер и Константина. А<нне> С<евастьянова> кланяюсь. Вот стихи Павловой:
   
   Посвящено Ив. С. Аксакову.
   
   В часы раздумья и сомненья,
   Когда с души своей порой
   Стряхаю умственную лень я,
   На зреющие поколенья
   Гляжу я с грустною мечтой.
   И трепетно молю я бога
   За этих пламенных невежд;
   Их осуждение так строго,
   В них уважения так много,
   Так много воли и надежд.
   
   И может, ляжет им на темя
   Без пользы времени рука,
   И пропадет и это племя,
   Как богом брошенное семя
   На почву камня и песка!
   
   Есть много тяжких предвечаний,
   Холодных много есть умов,
   Которых мысль, в наш век сознаний,
   Не признает святых алканий,
   Упрямых вер и детских снов.
   
   И, подавлен земной наукой,
   В них дар божественный изчез,
   И взор их, ныне близорукой,
   Для них достаточной порукой,
   Что гаснут звезды средь небес!
   
   Но мы глядим на звезды неба,
   На мира вечного объем,
   Но в нас жива святая треба,
   И не житийского лишь хлеба
   Для жизни мы от бога ждем!
   
   И хоть пора пледа благого
   Уже настанет не для нас,
   Другим он нужен будет снова,
   И провиденье сдержит слово,
   Когда б надежда не сбылась!
   
   И мы, чья нива не созрела,
   Которым жатвы не сбирать,
   И мы судьбу пусть встретим смело,
   Пусть будет вера -- наше дело,
   Страданье -- наша благодать!
   
   1846 г<од>. Авг<уст>.
   Гиреево.
   К. Павлова.
   

126

1846. Калуга. 17 сент<ября>. Вторник.

   "Веселый праздник именин!" 1 -- вспомнилось мне нынче поутру, когда я проснулся и увидел яркое солнце и голубое небо. Опять поздравляю вас и всех милых именинниц. Здесь мне поздравлять придется только одну из Унковских 2... Пожалуй, следовало бы поздравить Смирнову, у которой две дочери именинницы, но они еще малы 3, имен их я знать не обязан, и они никакого права гражданства в глазах моих не имеют. Разумеется, Калуга не преминет съездить с поздравлением!.. Письмо это придет к 20-му... Поздравляю Вас, милый мой отесинька 4, дай бог, чтоб этот год прошел для Вас покойно и без страданий... Поздравляю и Вас, милая маменька, и всю семью. Не знаю, как у вас, в деревне, а здесь эти последние дни погода стояла довольно теплая и приятная, хотя осенняя. Я к.Константину с просьбой, на которую, естественно, если он и согласится, так неохотно. Я теперь занимаюсь польским языком, и мне нужно бы иметь Мицкевича; здесь его нет ни у кого, кроме одной маленькой книжонки стихотворений: у Константина он есть и в настоящее время ему не нужен. Если он согласится переслать его ко мне, так вот способ: завернуть в бумагу или положить в ящик, надписать на имя Ивана Францовича Сальницкого и отвезти или отослать в Шевалдышеву гостиницу 5, к некоторой m-me Мироновой, его знакомой, которая на днях уехала в Москву и должна скоро воротиться.-- Эта посылка от Сальницкого прямо будет доставлена ко мне, следовательно, туда может быть вложено и письмо Самарина, но ничего больше, т. е. никаких варений и т. п.-- Кафтан Матюшке, милая маменька, заказываю здесь, как Вы мне советуете. На нем все лопается, и приходится даже покупать новый полушубок.-- В субботу, по написании писем к вам, отправился я к Киреевскому 6, который мне очень обрадовался, а Нат<алья> Петровна7 пришла в неописанное умиление и восторг от того, что меня видит. Едет в Москву, чтоб опять родить!.. Просидел у них часов до 3-х, потом отправился к Унковским, а вечером был опять у Киреевского и проговорил с ним до 2-го часа ночи. На другое утро они уехали. Читал я ему многие свои стихи, которые ему были неизвестны: кстати, чтение это происходило уже без жены его, которая ушла спать. Он сделал мне много очень умных замечаний. В пиесе "Бывает так, что зодчий" и пр., которая ему очень нравится, просит выкинуть последние две строфы: "Блаженны те, кто с юношеских лет" и т. д. В самом деле, в этих последних строфах не слышно искренности, я так не думаю, и они как-то не соответствуют широкому смыслу стихотворения. Нат<алья> Петр<овна> расспрашивала меня подробно о Ваших глазах, и когда я сказал, что Вам лучше, так она вздохнула, как будто гора скатилась с ее плеч, и стала креститься!-- Оба в восхищении от "Московского сборника". Надобно, чтоб Панов выпросил у него статейку для сборника 8.-- Если нынче тяжелая почта, так перешлю вам рукопись.-- Посылаю вам также стихотворение, внушенное мне каким-то старым мотивом, который всюду неотвязно меня преследовал 9. Я подарил его Бокару 10, так как это стихотворение пустое, безо всякого значения. Посылаю его вам потому только, что я вам все посылаю. Надобно только в эпиграфе поставить какой-нибудь старый французский романс 11: не знаете ли Вы, милая маменька, такого? -- Прощайте, до субботы, обнимаю вас и цалую ваши ручки, будьте здоровы, обнимаю Костю и всех сестер.

Ив. Акс.

   

127

1846 г<од>. 21 сент<ября>. Калуга. Суббота.

   Вчера был день Вашего рожденья, милый мой отесинька, еще раз поздравляю Вас и милую маменьку и всех наших... Не знаю, как в Москве, но здесь день был чудесный, воздух теплый и мягкий, что особенно действует на душу при виде осенней природы. А ночь, что за ночь, теплая, месячная, ясная! Я много ходил и гулял вчера. Письмо это придет, вероятно, в Абрамцево ко дню Ваших именин 1; поздравляю Вас и с этим праздником. Верно, к Вам приедут гости, дядя Аркадий (которого, кстати, обнимите за меня), и сами Вы не поедете ли к Троице? 2 Готовясь на долгую и суровую зиму, с тяжелыми шубами, меховыми воротниками, шапками, зяблением ушей и затмением очков при входе со двора в комнату, я с жадностью пользуюсь хорошей погодой, легкостью одежд, свободой движений на воздухе и много хожу пешком.-- Вчерашняя экстрапочта не привезла мне писем, авось, будут они завтра, если посещение дяди Аркадия не помешало вам вовсе написать их. Что вам сказать нового? Нечего. За неимением нового расскажу эту неделю. Во вторник, 17 сентября, обедал я у Унковских, пил хороший портвейн, часов в 7 воротился домой, читал проповеди Филарета; в середу был целый день дома; в четверг опять обедал у Унковских, вместе с Мухановыми, которые остановились у них проездом в Москву и теперь уже уехали. Вечером отправился в клуб, где было большое собрание старшин и членов: выбирали новых старшин, переменяли билеты, разыгрывали какую-то лотерею в пользу бедных.-- Я от членства на следующий год отказался: что за охота платить даром 15 рублей серебром! так же не взял билета в лотерею. Там встретил Клементия Россета, который записался в члены, потому что ездит каждый день туда играть в карты, и Смирнова, который показывает вид, что на меня сердится и обходится со мной очень сухо и холодно. Сыграв несколько партий на бильярде с одним приятелем моим, немцем, гувернером у Унковских, воротился домой. Вчера целый день был почти дома; заходил ко мне Россет на час времени и тем напомнил мне, что я у него еще в долгу за прежние визиты, почему я и отправляюсь к нему сегодня, по написании писем, часу в 1-ом; и так как неловко, будучи в доме, не зайти к Смирновой, то, может быть, зайду и к ней.-- А вот вам новость, для меня в особенности важная. Министр юстиции присылает сюда чиновника своего ревизовать калужскую уголовную палату, т. е. собственно "уголовное судопроизводство в Калужской губернии". Нам он об этом ничего не пишет, но губернатор получил от него о том официальную бумагу. Чиновник этот -- начальник отделения в департаменте, Кастор Лебедев, и, сколько я знаю, огромная скотина и дурак. Он обыкновенно писал министру предложения по уголовным делам... Служа весь век в Петербурге, он не может судить никак о практическом применении законов и о возможности исполнения предписанных обрядов и форм в палатах, но, чтоб проехаться недаром и придать себе значения, вероятно, будет придираться ко всему. Объявив эту новость в канцелярии, я, однако же, не сделал никаких распоряжений для приготовления к ревизии: пусть все будет так, как есть. Я очень хорошо знаю, что главное, разрешение дел, производится мною самым добросовестным образом и между тем довольно быстро. Что не исполняется, так это или по глупости законов, или по недостатку средств и времени. Скучно, однако же, мне будет возиться с этим петербургским животным, особенно теперь, к концу года, когда дел поступает такое огромное количество, к тому же совершенно одному, без помощников. Очень может быть, что эта ревизия окончательно выживет меня из Калуги. Если б вы знали, как подчас бывает мне тяжело нести на своих плечах всю палату. Секретарь у нас все еще болен, члены остальные только подписывают и не способны помогать мне, некому даже поручить написать бумагу, а между тем дел много, дел, требующих большого соображения при применении нового "Уложения". Часто приходится из пяти и шести томов выбирать статьи для какого-нибудь незначительного решения... Я учетверяюсь в палате и работаю так быстро и без отдыха в продолжение этих четырех часов, что, право, иногда чуть-чуть дурно не делается. Всякий раз из палаты возвращаешься как шальной, как угорелый, ничего не понимая. Впрочем, и то сказать: за неимением другой живой деятельности поневоле все деятельные силы устремятся на эту, а деятельность, хоть какая-нибудь, нужна человеку. Дело в том, что деятельность эта подлого свойства имеет влияние на душу и ум человека... А у нас в России, кроме этой деятельности, нет другой. Издание журнала почти невозможно, говорить страшно, писать стихи -- не деятельность, а занятие случайное, временное. Сидячий труд, кабинетный, для потомства, как делают немцы, работающие по 20 лет над изысканием смысла каких-нибудь крючков, нам невозможен: нужна более живая, общественная деятельность. Поэтому-то пугает меня, привыкшего к деятельности служебной, хоть и подлой, при выходе в отставку отсутствие всякой деятельности... Поэтому-то и думал я прямо из службы да в путешествие: это своего рода живая, разнообразная деятельность. Ну да я не охотник до мечтаний, и лучше об этом пока не говорить...
   Прощайте, цалую ваши ручки, милый мой отесинька и милая маменька, будьте здоровы, обнимаю Константина и всех сестер, поклонитесь от меня кому сочтете нужным.

Ив. Аксаков.

   

128

24 сент<ября> 1846 г<ода>. Калуга. Вторник.

   В воскресенье принесли мне ваши письма от 18-го, милый отесинька и милая маменька. Слава богу, что у вас все идет хорошо, и дай бог, чтоб Олиньке опять было лучше по-прежнему.-- Завтра торжественный праздник всего Радонежья 1, поздравляю Вас, милый мой отесинька, и всех наших. А послезавтра и мой скучный день рождения! Мне уже наступит 24-ой год! Что ни говорите, а пора первой молодости прошла и прошла довольно глупо. Мы слишком расточительно обращаемся с временем, особенно в молодости, и года самые лучшие уходят незаметно, в надежде будущих благ! Невольно станешь скупее и бережливее... С октября м<еся>ца, переехав на новую квартиру, я устрою иначе образ жизни. Поменьше бездейственной и бесплодной мечтательности, поменьше слов, побольше дела -- вот что нужно. Хотя этот год и не прошел для меня совсем даром, но все-таки мало принес пользы, и я ничего не сделал... Как-то поведет меня новый год? Право, не знаю, куда деваться от неприятной грусти, которую наводит всегда на меня день моего рождения!.. Осень делает большие успехи, и хоть на дворе не холодно, но деревья уже очень пожелтели, а многие почти совсем обнажились. Здесь также червь поедает поля, я слышал от Унковского, что он к его полям еще не дополз, но находился уже на меже.-- В субботу, часов в 12, отправился я к Клементию Россету, и вообразите мое удивление, узнаю, что он уехал в Москву, вечером в тот самый день, в который был у меня, с братом Осипом. Прошел к Смирновой, у которой были в то время гости. Она приняла меня очень хорошо, но ни слова о том, что я так давно не был. Я нахожу, что ей гораздо лучше. Она крепче теперь и в физическом, и в нравственном отношении, очень бодра, весела и не скучает, ухватилась за внешность христианства и очень самодовольно опирается на нее, совершенно по-женски. Ездит на Калужку, заставила людей есть постное, читает Иннокентия 2, говорит (впрочем, она это не мне говорила, а Унковскому), что Иннокентий и Филарет гораздо снисходительнее меня, и вообще теперь она, кажется, вполне довольна меркой своего обращения. Я посидел у нее с час времени, особенного разговора не было и не могло быть, потому что она на всякое слово сейчас отвечает Евангелием, богом, верой или каким-нибудь нравоучением. К тому же я вовсе не имею намерения смущать ее (конечно, ограниченное и искусственное) чувство веры, потому что это для нее, так, как она его понимает, единственная отрада. Между тем, по моим понятиям, верующий может найти отраду только в самой безотрадной жизни. Впрочем, это вопрос очень долгий, об нем после.-- Прощайте, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. В эти дни не происходило ничего особенного. Был я в воскресенье в театре. Смешно то, что в тот же день весь город почти знал, что я был у Смирновой... Тимирязев опять здесь и будет здесь жить всю зиму со всем семейством. Разумеется, он ежедневный гость у Смирновых. Обнимаю Костю и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

И. А.

   У вас был некогда "Schwanen Gesang" {"Лебединая песнь" 3 (нем.).}: его никто не поет. Можете ли вы, согласитесь ли прислать его сюда мне, я буду заставлять петь Фед<ора> Унковского и тем услаждать себя?
   

129

1846 г<ода> 28 сент<ября>. Калуга. Суббота.

   Вот и мне минуло 23 года и пошел 24-ой! Неприятно, а бог знает почему! Как бы человек ни холодил себя, как бы ни старался разоблачать действительность, все-таки молодость обманывает его, все-таки ожидает он от нее больше, чем она принесет ему. Добро бы еще пролетела она быстро, шумно, незаметно. Нет, мы живем день задень, очень скучно и сознательно, и говорим себе: это мы живем молодые годы!.. Писем от вас, милый отесинька и милая маменька, со вчерашней экстра-почтой не получал; должно быть, вы не успеваете отсылать их в четверг. Впрочем, на нынешней неделе у вас, верно, была большая суматоха, и к середе съехались, чай, и родные, и знакомые 1, так что, вероятно, я и вовсе писем не получу. Что вам сказать нового? Во вторник была здесь тетенька Анна Тимофеевна) с Машенькой и Алешей. Вы уже знаете ее несчастие. Она очень огорчена положением и горем Аркаши 2... В Калугу приезжала она для покупок. В четверг заходил я в собор, где был храмовый праздник, потом пришли поздравить меня 3 кой-кто, т. е. Бокар, Сальницкий, полсемейства Унковских и еще некоторые. Знавши наперед, что все они непременно придут, я велел Ефиму приготовить пирог, и все покушали очень исправно. День провалился в вечность по-обыкновенному. Ни грусти, ни тоски, ни досады, ничего не чувствовал я в этот день, а так, какое-то тупое чувство... Вчера вечером был с Унковскими (сыновьями) в театре.-- Квартира моя еще не готова, но к 3-му ноября можно будет переезжать 4. Весь город давным-давно знает, что я переезжаю. Что за глупая жизнь в провинции! Никакой другой жизни, никакого другого интереса, кроме злословия, сплетней взаимных и анекдотов друг о друге, простирающихся на такие мелочи, что узнаешь немедленно о новой собачке, приобретенной такою-то и т. под. Эти люди осуждены на ужасную муку -- видеть почти каждый день друг друга и никого больше. Не быть знакомым -- нельзя, да и скучно; поэтому все знакомы, все знают друг друга от головы до пят и смеются друг над другом... Впрочем, людей добрых больше, чем умных, оттого еще скучнее. Так как я мало имею здесь знакомых, то узнаю все городские новости от Унковских. Рассказывают какую-то историю с содержательницей здешнего частного пансиона. Если это правда, так в Смирновой ясно высказывается женское властолюбие и мысль об официальном достоинстве губернаторши, что очень смешно, но что очень вероятно. Светская женщина, привыкшая властвовать в большом свете над толпою поклонников, она, с потерею красоты, боится потерять первенство и власть и хочет удержать их, хоть уже не в том виде. Мысль о потере красоты ее очень тревожит; она употребляет иногда румяна (по крайней мере, я видел их у ней на столе), вспоминает беспрестанно прежнее могущество, прежнее поклонение ей, даже стихи прежние. Недавно, углубясь в подробные воспоминания, она сказала одному моему знакомому: "Voilà, m-r Lenzi, quand j'étais jeune et jolie, on ne me disait que des politesses, maintenant, que je suis vieille, on m'écrit des grossièretés. M-r Aksakoff, par exemple" {Вот, мосье Ленци, прежде, когда я была молода и хороша собой, мне говорили только комплименты, теперь, когда я старуха, мне пишут всякие грубости. Например, мосье Аксаков (фр.).}. И с этими словами прочла опять мои стихи. Кстати, об этих стихах. Когда приступите к печатанию рукописи, то вычеркните стихи к Смирновой: я не хочу решительно, чтоб они были напечатаны. Не хочу выходить на арену с таким "благородным" негодованием, с таким красивым порывом, таким рыцарем добродетели. К тому же печатание этих стихов могло бы быть оправдано только тем, что она сама их публикует, но кто же это знает? нельзя на эту причину сослаться мне печатно. Я мог решиться сказать женщине прямо в лицо, что сердце в ней развратно, но сказать это печатно -- не достает духу, да и нехорошо, не достойно мужского великодушия... Бог с ней. Я могу прочесть их своим хорошим знакомым, но лицам незнакомым читать их было бы неприятно. Ну, да что об этом толковать: исключите их, да и только, а на место их я могу прислать другие стихотворения.-- Читаю я теперь все путешествия по Египту, Муравьева, Норова5, историю первых веков христианства. Кроме отношения, которое имеют эти чтения к "Марии Египетской", они занимают меня сами по себе. Только доставать здесь книги необыкновенно трудно. Я все собираюсь писать к Константину, да все как-то не соберусь. Меня все это время ужасно тревожил и мучил вопрос о примирении искусства с религею и наводил тоску, тягостную и неимоверную... Вопроса этого, разумеется, я не разрешил, но как-то теперь перестал об нем думать так много; этот вопрос есть вопрос о примирении язычества с христианством, религии с жизнью, словом, завлекает далеко.-- Стихов никаких не писал, а когда примешься за стихи, так бросишь писать с досадой и поневоле вспомнишь стихи Баратынского:
   
   Все мысль да мысль! Художник бедный слова,
   О жрец ее, тебе спасенья нет! --6
   
   Кажется, так, сколько я помню. Прощайте. Письмо мое как-то глупо, чувствую. Должно быть, я тупею с наступлением 24-го года. Ревизор еще не приезжал 7. Цалую ваши ручки, будьте здоровы, обнимаю Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Аксаков.

   

130

1846 г<ода> октября 1-го. Вторник. Калуга.

   На прошедшей неделе не получил я ни одного письма от вас, милый мой отесинька и милая маменька. Нынче вечером должна прийти почта: авось, привезет она мне что-нибудь. Предполагаю, что это произошло от суматохи по случаю посещения родных и гостей в день Ваших именин 1. Может быть, вы послали ко мне письмо с Мироновой, но она до сих пор еще не приезжала. Письмо это придет ко дню рожденья Марихен 2: поздравляю вас и ее, и всех. Какова погода! Холодная, но ясная, настоящая осенняя... В субботу ездил я на свеклосахарный завод Унковского, осмотрел все производство, весь процесс превращения свеклы в сахар. Дело не очень мудреное, но свекловичный сахар гораздо хуже настоящего, всегда чем-то отзывается. Завод небольшой, но приносит доход. В воскресенье поутру стрелял из пистолета в саду у Бокара, который живет в отдаленной части города и упражняется в стрельбе. Раз попал в цель, т. е. в бумагу, а не в кружок, остальные раза -- все промах! Впрочем, и расстояние довольно велико: 30 шагов. Хочу упражняться в этом искусстве, оно всегда может пригодиться, да и как-то воинственнее себя чувствуешь, а то я совершенный инвалид: верхом не езжу, из ружья не стреляю, ловкости физической не имею... Вчера вечером был в клубе, чтоб поиграть на бильярде... Вот вам все события моей внешней жизни, а в жизни внутренней не было никаких событий. Нынче праздник 3 и первый бал в Собрании. Ехать и одеваться мне лень, а потому не знаю, буду ли там. В четверг перетаскиваюсь на новую квартиру, следовательно, будущее письмо напишется уже не отсюда. Кстати, милая маменька, я к Вам с просьбой: шарфы мои от бороды до такой степени в перегибах вытерлись (платков я не ношу), что нет ни одного цельного шарфа. Потому и прошу я Вас купить черного хорошего атласа аршина два с половиной. Из этого куска может выйти два шарфа: прикажите их сложить и подрубить. Таким образом устроятся два шарфа, втрое дешевле той цены, которую бы заплатил за них в магазинах. Пришлите их мне по почте.-- Ревизор наш еще не приезжал. Яковлев трусит ужасно, но я воспротивился всяким подготовкам и надуваниям и оставляю все в том виде, в каком оно было всегда... Что делается в здешнем большом свете или, как иногда выражаются здесь, при дворе, т. е. у Смирновых, не знаю. Арнольди и Россет еще не приезжали; вообще нового ничего нет. Луи-Филипп ссорится с Викторией 4: это меня занимает, авось, подерутся наконец. Давно уже человечество утопает в бездейственной мечтательности от отсутствия громких, страшных и отрезвляющих событий действительности! Прощайте, до субботы. Будьте здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Марихен, всех сестер и Константина. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Аксаков.

   

131

1846 г<од>. Калуга. Октября 5-го. Суббота.

   Пишу к вам уже не из старого своего жилища, а на новой своей квартире, милая моя маменька и милый отесинька. Я переехал вчера. Все накануне было уложено и приготовлено, в пятницу поутру Ефим стал перевозиться, и я из палаты приехал прямо во флигель, где все уже было расставлено Ефимом согласно моему вкусу и привычкам. Квартирой своей я совершенно доволен. Я уже отвык от такого ровного воздуха в комнате, чтоб нигде не дуло, нигде не было сыро, и чувствую теперь, какая разница жить в каменном или деревянном доме. Так как флигель этот только что отстроен, то он находится еще в девственной чистоте: нигде ни пятнышка, клопы и блохи ему еще чужды; двери, перегородка в том виде, в каком вышли из-под руки столяра, т. к. некрашенные, небеленые, а гладко строганые... У меня с передней 4 комнаты, из которых одна большая, с камином -- мой кабинет. Дай бог, чтоб эта квартира была счастливее той. Накануне переезда я пересмотрел, однако, все, что было написано там мною: всех стихотворений около 14. Я думал, что чин природы побеспокоится для меня и пошлет мне в последний раз, перед оставлением старого жилища, какой-нибудь знаменательный сон: ничуть не бывало; проспал всю ночь очень крепко и во сне ничего не видал. Город Калуга уже узнал, вероятно, о моем переезде. Недавно я купил у итальянца, носящего бюсты и статуи (явление в Калуге небывалое), два бюстика Гете и Шиллера и приказываю ему принести мне на днях Наполеона. "Хорошо,-- отвечал он мне ломаным французским языком,-- когда же? лучше послезавтра, когда Вы переедете вот туда, в этот дом!.." -- "Проклятый итальянец,-- подумал я,-- давно ли Вы в Калуге?" 12 дней!.. Наконец в середу я получил от вас письма, также от Панова. Благодарю вас за поздравления, а теперь буду отвечать на письма. Я думаю, тысячи за две за полгода вы легко найдете квартиру: я бы желал этого и для вас всех, и для Константина. Я думал, что Панову достаточно будет введения в "Марию Ехипетскую", "Совет" и "Бывает так" и пр. я послал Плетневу, а "Дождик" и "Capriccio" нечего печатать в сборнике. Они могут быть напечатаны в общем собрании стихотворений, а так, отдельно выступать с ними смешно. Вам нравятся последние стихи мои 1; надо, однако, признаться, что начало и конец немного пошлого тона, т. е. мотив их, музыка как-то очень обыкновенна. Выражение "тетрадей ноты" было написано мною в том смысле, что ноты лежат перед нею в тетради, развернуты тетрадей. Могу же я сказать: пред ней лежат кучею, громадою ноты. Мне двусмыслие этого стиха и в голову не приходило; вместо него можно поставить или "лежат в тетрадях ноты", или "лежат пестрые ноты", или же "пред ней исписанные развернутые ноты, разложенные ноты, при блеске свеч пестреют ноты" и пр. Пожалуйста, выберите сами, поставьте и скажите мне. Я еще погожу отправлять дополнение в цензуру: мне бы хотелось что-нибудь еще прибавить. "Марии Египетской" помещать не хочу. Я слышал, что Митя Оболенский уже женился 2... Дай богему счастия. Послание к нему как-то не написалось; да, признаюсь, пускать послания в большой свет мне уже и не хочется. Во вторник был бал в Собрании; я там был, но дам почти не было никого. Встретился там с Смирновым, который опять обратился ко мне с разными изъявлениями дружбы и требовал, чтобы я приехал к нему собственно. Я обещал быть у него в четверг. Так и сделал, отправился к нему вечером, но он еще не возвращался из думы, где он был, на знаю по какой причине, и я прошел к Смирновой, у которой никого не было, кроме, разумеется, Бахметевой. Эти три девушки, из которой младшей за 40 лет, уроды собой, чередуясь, исправляют у ней по дружбе, по доброте души или из подлости роль не только компаньонок, но чуть не горничных. Она их всюду рассылает, всюду ездит с кем-нибудь из них, как с адъютантами, и через них узнает самые тайные и секретные дела каждого; само собою, что все это перемешано с ложью... Роль Бахметевой, когда кто-нибудь сидит у Алекс<андры> Осиповны,-- поддакивать в разговоре Ал<ександре> Осиповне, только поддакивать, говорить: "да, именно", повторять ее слова, что довольно несносно. Я нашел Смирнову в отношении ее здоровья еще лучше. Она, как кажется, теперь совсем здорова. Но мы с ней расходимся все более и более, невольно наговорили неприятностей друг другу и расстались очень сухо. Мы не горячились, и тем хуже. Она просто становится противна. Разговор невольно коснулся религии, потому что она беспрестанно говорит об этом, скажет сплетню, потом скажет вслух, публично, что молилась где-нибудь на Калужке, пойдет молиться, или с каким удовольствием она молится, а вот Вы не молитесь. Я объяснил ей, не прямо, но дал ей почувствовать, что не верю ни вере ее, ни покаянию и что вообще не понимаю такого холодного систематизма в деле религии. Возражения ее были грубы, она объявила мне, что находится на прямом пути, ибо поутру и ввечеру читает молитвы и "Отче наш", любит свое семейство, помогает бедным и за то наслаждается теперь спокойствием духа, что ничего больше ей не нужно, что она ведет христианский образ жизни, а что касается до покаяния, то говорит себе, что бог милосерд, что сокрушаться духом не следует, что каяться, подобно Марии Егип<етской> 3, ей не по силам, значит, ей это не дано, что все человечество прекрасно, надо только ходить в церковь и исполнять обряды, не рассуждать, что всякий делает по силам, кто может вместить, вмещает (текст "Апостола" о целомудрии, причем обращение к Бахметевой), что нельзя всем жить монахом, подобно мне, что всякий порядочный мужчина должен непременно жениться и как можно раньше, ибо жить монахом нельзя, жить безнравственно не годится, так надо жениться, что я и мы все (и все наше семейство, за исключением маменьки) эгоисты, что я слишком много воображаю о себе и о своем таланте (а я про это во весь вечер ни слова не говорил), что надо смириться перед провидением, наслаждаться жизнью покойно, с дозволения религии, и понять, что назначение человека -- жить по христианскому закону и творить себе подобных (я многого, конечно, здесь и написать не могу); что Гоголь поступает очень хорошо, переставая писать, ибо он уже весь исписался, исчерпал свой талант, данный ему от бога, исполнил свое назначение и теперь должен жить, как все, всех любить и пр. и пр. Наконец, что Самарин гораздо мягче и послушнее меня, что ему, бывало, скажет то-то, и он согласится; "Юрий Федор<ович>, сделайте то-то, как я Вам советую", и он сейчас сделает!.. Вот сущность ее речей. Все это перемежалось выражениями циническими, употребляемыми будто бы нехотя, по необходимости, между тем как никакой необходимости в них не было, а видна охота до них, с передразниванием (Над<ежде> Николаевне опять досталось), с злыми сплетнями на чужой счет, пустыми анекдотами, и с самодовольствием неописанным, ибо окружающие ее особы смотрят на нее как на оракула, разиня рот, кадят ей беспрестанно... Конечно, долго мы теперь с ней не увидимся. Прощайте, до вторника, цалую ваши ручки, будьте здоровы, обнимаю" Костю и сестер.

Ваш Ив. Аксаков.

   

132

Вторник. 1846 г<ода> 8 окт<ября>. Калуга 1.

   В воскресенье принесли мне письмецо от Вас, милая маменька. Вы ищете квартиры, и 10-го Вам срок, следовательно, письмо это не застанет Вас в доме Повалишина 2, но на всякий случай адресую туда. Какие теперь должны быть у Вас хлопоты: искание квартиры, перевозка... Какое ужасное происшествие сообщаете Вы мне! Бедный Линовский! 3 Так глупо, так неожиданно умереть! Впрочем, удерживаюсь ото всяких обычных при подобных случаях рассуждений, потому что они ни к чему не ведут и приходится повторять их слишком часто. Это не значит, чтоб я от них отказался в глубине души своей. Клементий и Осип Россет и Арнольди еще не приезжали, по крайней мере, мне о том еще ничего не известно. Что вам сообщить нового? Живу я на новой своей квартире очень мирно, еще больше сижу дома, чем прежде. Обедаю у них в 3 часа, после обеда посижу с ними с час времени и отправляюсь к себе. Чай пью свой и всегда почти у себя. Так как они всегда ужинают часов в 11, то я или прихожу к ним, или ко мне приносят, или я вовсе отказываюсь ужинать... Город Калуга еще пучит глаза, но главное, не может ничего сочинить и сбивается с толку, потому что отношения мои к обеим молодым девушкам очень свободные и короткие, но нисколько не фамильярные и совершенно одинаковые. Если должна откуда-нибудь родиться сплетня с целью нарушить мое мирное житие, так это от Смирновой, вкупе с тремя гарпиями Бахметевыми. Смирнова до такой степени избаловалась подобострастием некоторых окружающих ее дам (а она только такими и окружается), что позволяет себе невероятные вещи, à l'impératrice. Напр<имер>, на днях приезжают к ней две дамы, из них одна очень добрая и неглупая немка, но редко выезжающая... Смирнова встречает их и, обращаясь к Бахметевым, говорит: "Как эти визиты мне надоели". Разумеется, дамы эти встали, поклонились и ушли. Другие две дамы, из которых одна не говорит по-французски, просидели у нее час, и она не сказала им ни слова, занявшись французским разговором с какой-то Бахметевой или т. п. Одной даме сказала вслух и при всех: "Вы слишком хорошо одеваетесь, зачем у Вас шелковое платье, это не по Вашему состоянию; эта шляпка не по Вашему карману" и пр. Можете себе представить смущение этой бедной дамы, приехавшей в 1-ый раз к Смирновой. Ее боятся здешние дамы, боятся оскорбительных слов и выражений, на которые не найдутся отвечать, а некоторые боятся отвечать, потому что мужья их в зависимости от губернатора, а Смирнова не станет щадить тех, на кого сердита. Меня теперь ругает она направо и налево. Недавно встретив на улице Сальницкого, заставила его слезть с дрожек и подойти к ней и стала ему бранить меня и предостерегать его, ибо я с ним дружен... Какой пошлый исход оригинальной жизни и необыкновенной натуры! Прощайте, мой милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки, Костю и сестер обнимаю.

Ваш Ив. А.

   

133

12 окт<ября> 1846 г<ода>. Калуга. Суббота.

   В середу получил я письмо от Вас от 2-го октября, из Радонежья, милый мой отесинька, а вчера Арнольди привез мне, вместе с посылками, письмецо от Вас, моя милая маменька, из которого узнал, что у отесиньки разболелась голова, и он теперь в Москве. Господи боже мой, какое всегда столкновение обстоятельств: перевозка с больными, искание квартир... Вы пишете, милая маменька, что отесиньке лучше. Слава богу: надо признаться, что отесинька немилосердно искушает болезнь... У меня собираются месть полы: я прошу подождать, пока кончу письмо. Очень, очень благодарю Костю за присылку Мицкевича 1, а Вас, милая маменька, за шарфы. Я удивился другой посылке: напрасно Вы прислали кафтан, Матюшке уже сшит новый. Арнольди, заехавший вчера ко мне на 5 минут, еще ничего не успел сообщить мне о Москве. Он будет у меня нынче вечером. Он говорит, что Дмитрий Оболенский нынче или завтра должен быть в Калуге с женой. Как рад я буду его увидеть.-- Вот уже неделя, как я живу на новой своей квартире и совершенно ею доволен. На этой неделе у меня часто бывали очень Сальницкий и другие мои знакомые, так что почти не было свободного вечера. Но я пользуюсь решительно всеми удобствами бесхозяйства и тишины. Неожиданным образом получил я здесь книги из Москвы от Мухановой, также от Киреевского -- и все это для моей "Марии Ег<ипетской>". Мне, право, и смешно, и совестно. Муханова (Марья Сергеевна) присылает мне книгу в подарок, на память встречи: "De l'école d'Alexandrie" {"О школе в Александрии" 2 (фр.).}, новейшее ученое сочинение. Ей проездом сообщил Федор Унковский бывшее у него введение, и она теперь пишет к нему целое письмо об этом, которое я вам сообщу в следующий раз, и советует даже съездить мне в Египет. Я не чувствую в себе такого призвания, чтоб стал очень беспокоиться для "Марии Еги<петской>" и готов даже отказаться от этого труда, от претензий на христианскую эпопею; для этого надо быть лучшим христианином... Я написал ей вчера маленькое посланьице 3, которое при сем прилагаю. Мне все приходится писать к женщинам, которые меня в полтора раза старше. Вероятно, у нас завяжется переписка, чему я буду очень рад.-- Нынче я уже успел написать письмо и к ней, и к Панову, которому давно не отвечал. Адресую это письмо в дом Повалишина 4, в ожидании известия о перемене квартиры. Прощайте, право, некогда, во вторник буду писать вам обстоятельно. Цалую ваши ручки, дай бог, чтоб ваше нездоровье, ваши беспокойства и хлопоты поскорее кончились. Обнимаю Костю и сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Акс.

   

134

1846 г<од>. Калуга, 15 окт<ября>. Вторник.

   В воскресенье я получил письмо от Вас, милая маменька, и от Олиньки, которая убедительно меня просит не беспокоиться и не ждать писем от отесиньки... Само собою разумеется, что не должно Вам, милый отесинька, ни диктовать, ни писать письма, покуда глазные и головные боли не пройдут совсем, пожалуйста, берегитесь, прошу Вас. Я вообще теперь не очень жду от Вас аккуратных писем, потому что знаю, в какой суматохе и беспокойстве все находится. Уведомьте меня только, когда сыщете квартиру, чтоб я знал адрес. Я еще удивляюсь, как Вы, милая маменька, успеваете писать мне.-- Особенных вопросов, кажется, письма ваши не заключают; скажите дядиньке Аркадию Тим<офеевичу>, что бывший калужский вице-губернатор Александр Николаевич Хитрово находится теперь вице-губернатором же в Смоленске. Следовательно, m-me Petitpierre 1 и имеет адресоваться туда. В противоположность вашей, моя жизнь течет совершенно мирно и покойно. Когда мне сделается скучно одному, я отправляюсь в дом, посмотрю гостей, порассеюсь и отправляюсь опять к себе, где никто мне не мешает... Конечно, здесь в доме нет никого, с кем бы можно было иметь свободный обмен мыслей, не стесняясь и не заботясь о понимании, нет в головах широких подъездов и распахнутых дверей, в которых входи всякий: место будет; нет такого великолепия, а есть или узенькие или низенькие калитки, где всячески изворачиваешься, чтоб пролезть. Зато нет никаких претензий, но столько кротости и доброты, что, право, иногда мне совестно делается перед ними. Удивляясь ровному течению их жизни, я в то же время ставлю их выше себя в нравственном отношении... Всего этого, конечно, не поймут здесь многие, но должна бы понять Смирнова. Конечно, в Калуге мы более всех понимаем и знаем друг друга, более всех способны оценить друг друга и в то же время расходимся с каждым днем более и более. Я приютился в доме Унковских, она окружилась Бахметевыми. Вы знаете, здесь в субботу был Митя Оболенский с женою. В Калуге некогда отец его был губернатором, и здесь жила и скончалась мать его, княгиня Оболенская, урожденная Нелединская, память которой и теперь еще жива и боготворится всеми в Калуге, несмотря на то, что со смерти ее минуло лет 17 или 18. Здесь же в Калуге похоронена графиня Зубова 2. Все Оболенские почти ежегодно ездят в Калугу поклониться праху матери и сестры. Митя Оболенский с женою своею прямо проехал в монастырь и потом уже поехал делать некоторые визиты: здесь живет его родной дядя Нелединский и старинные знакомые его отца. К Смирновым он не поехал, но Смирнова хотела их видеть и, узнав, что он будет у Бахметевых, отправилась к ним, долго ждала его и, наконец, дождалась. Оболенский еще не успел тогда повидаться со мной. Пусть Оболенский вам расскажет, как она ругала ему меня, что было совершенно некстати говорить молодым, которых видишь в 1-й раз. Мало того: она сказала ему, будто я его браню, ругаю, словом, передавала сплетнеобразно, что я когда-то говорил ей про женитьбу Оболенского, про Оболенских вообще и т. п. Хорошо, что Оболенский так любит меня, но если б этого не было, вообразите мнение, которое бы обо мне составила жена его, слыша от Смирновой уверения, что я безбожник, атеист и пр. Эти обвинения так смешны и пошлы сами по себе, что не остановят внимания умного человека, но намерение нехорошо. Что за сплетница! Раз она сказала Унковскому Федору, что я ни в грош не ставлю ни его, ни его отца, что я то-то говорю про них, что я считаю себя гораздо умнее. Унковский не стал слушать и передал мне все это. Но согласитесь, что это скверно: она знает, в каких я отношениях, и ставит меня нарочно в затруднительное положение. Если в былое время я говорил с ней действительно так же откровенно, как писал вам, то говорил ей так же о моей любви и преданности этому семейству, которого, вероятно, никто так же не ценит, как я... Но эта черта так низка и мелка, что мне не только досадно, но и грустно было это слушать. Есть в Калуге люди, которые со мной не знакомы, которым до меня нет никакого дела, а между тем Смирнова всем им трубит про меня, ни к селу, ни к городу, и все о том, что я карбонарий и безбожник. Самое обвинение составлено совершенно в провинциальном духе! Вообразите мое удивление, когда до меня доходят эти обвинения иногда чрез таких людей, с которыми не имею и не хочу иметь ничего общего... Вчера вечером был я у Смирнова, у которого собирался комитет, но к жене его не зашел, тем более что, проходя через залу, встретился с Тимирязевым, который живет там в качестве ami de la maison {Друга дома (фр.).}.-- Вечером Оболенский был с женою у Унковских. В этом доме все они некогда воспитывались, по смерти матери, потом, когда Унковский сделан был директором Института благородного в Москве, то и они поступили туда и жили у него. Я познакомился с женой его 3. Она, кажется, хорошая, добрая женщина, безо всяких претензий и с сердцем довольно простым. Кажется, они покуда совершенно счастливы. Дай бог, чтоб это продолжилось. Впрочем, с таким человеком, как Оболенский, трудно не быть счастливым. Потом я отправился к нему пить чай. Часу в 10-м он отправил ее спать, а сам просидел с нами до первого часа. На другое утро он уже уехал, пробыв в Калуге не более суток.-- Что вам сказать еще? Ничего нет. На этой неделе хочу хорошенько заняться чтением книг, которых теперь у меня довольно. Благодаря Мухановой я снабжен теперь почти всем, что мне было нужно для сведения о Египте. Только она пишет: "Не опасно ли раму сделать более картины?" И права в этом отношении. Но я ни рамы, ни картины никакой еще не делал и никакой задачей себя не обязывал, и мне смешно видеть и слышать такие хлопоты о том, о чем, признаюсь, я мало хлопочу в ленивой душе своей.
   Пришел цирюльник. Прощайте, будьте же здоровы. Цалую ваши ручки. Обнимаю Костю и сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Акс.

   До субботы.
   

135

1846 г<од>. Калуга. Окт<ября> 20. Суббота.

   Вчерашняя экстра-почта не привезла мне писем от вас, милая маменька и милый отесинька; хотя я и не очень ждал их, зная, в каких вы теперь хлопотах, но хотел бы знать, по крайней мере, о состоянии здоровья отесиньки и об адресе. Последнее письмо адресовал я на квартиру Панова: не знаю, дошло ли оно до вас. Во всяком случае адресую и это письмо туда же... Вчера посыпался с неба первый снежок, в виде крупы, скоро исчезнувшей. Говорят, что путь становится обыкновенно чрез 6 недель после первого снега; если это верно, то в нынешнем году он станет поздно. Я не запомню такой сухой осени: дороги, говорят, прекрасны, дождей нет... Но едва ли это хорошо для полей. Сейчас получил письмецо от тетеньки 1; она очень беспокоится на Ваш счет, милый отесинька, и сама не очень здорова, присылает мне кур, цыплят, яиц, сливок, масла... Я отвечал ей и просил позволения отослать ей назад (что и исполнил с тем же посланным) и сливки, и масло, и все припасы, потому что я теперь своего стола не держу, завтракаю, обедаю и ужинаю с Унковскими, за что плачу, даже кладовой для хранения подобных припасов не имею. К тому же это могло бы обидеть моих хозяев. Я живу по-прежнему мирно и спокойно. Тишина и доброта, вытесненные на время знакомством с Смирновой и всеми его последствиями, возвращаются в мою душу. Я почти не вижу Калуги, кроме улиц, ведущих в палату: впрочем, у меня по вечерам часто бывают, и истребление табаку и чаю производится шибкое. На нынешней неделе в особенности у меня часто были и Сальницкий, и Бокар, и Арнольди... Остальные лица или персонажи вижу я уже в самом доме Унковских... Мне сказывал Сальницкий недавно, что был он вечером на этой неделе у Алекс<андры> Осиповны, где сидели и разные дамы, и братья ее. Смирнова опять принялась ругать меня до такой степени, что Сальницкий принял мою защиту, а Ал<ександра> Осип<овна>, зная, что он часто у меня бывает, начала, с общим хором дам, ей поддакивавших, дразнить его, что он находится под моим влиянием, что он не имеет никакой самостоятельности, повторяет только мои слова и мысли, что он еще так молод (а он старше меня), что верит людям, что верит мне! Не правда ли, дико и смешно слышать? Хорош я коварный человек, которому верить не следует! Да я и не смел себе никогда приписывать такого значения, такого важного качества! Все братья более или менее ей вторили, один Смирнов слегка защищал меня, а потом, не в присутствии жены, сильно принимал мою защиту. Подумаешь, что я натворил что-нибудь новое, обратившее общее внимание?.. Ничуть. Добро бы играл я какую-нибудь роль в Калуге, имел значение, часто бы являлся, проповедовал и бранил Смирнову?.. Нисколько. Я хожу только в палату, забор двора Унковских -- предел мой всегдашний в остальное время; видаю несколько холостых молодых людей, но с аристократами здешними и двором Смирновой почти не знаком вовсе: скромнее и тише меня жить едва ли возможно! Неужели ее тревожит и беспокоит одна мысль о присутствии в городе такого свидетеля и молчаливого порицателя ее поступков, человека, мнением которого она все-таки в душе своей не может вполне пренебречь. Но я нисколько не сержусь на нее и принимаю все это с совершенным равнодушием. Она недавно получила письмо от Гоголя. Арнольди сказывал мне, что он пишет, будто в январе отправляется в Иерусалим 2, куда зовет и Смирнову! Он написал сочинение, в виде двух писем, о русском духовенстве 3, которое цензура сначала не пропустила, но государь, по ходатайству Протасова 4, разрешил печатание, и оно выйдет особою книжкою 5. Вот еще новость: говорят, Плетнев продал "Современник" Белинскому и Панаеву6... Я написал еще стихи небольшие, к себе, но назвал их "К портрету". Вот они:
   
   Смотри! толпа людей, нахмурившись, стоит:
   Какой печальный взор! Какой здоровый вид!
   Каким страданием томяся неизвестным,
   С душой мечтательной и телом полновесным,
   Они речь умную, но праздную ведут,
   О жизни мудрствуют, но жизнью не живут,
   И тратят свой досуг лениво и бесплодно,
   Всему сочувствовать умея благородно!
   Ужели племя их добра не принесет?
   Досада тайная подчас меня берет,
   Мне б хотелось им
   И хочется мне им, взамен досужей скуки,
   Дать заступ и соху, топор железный в руки,
   И толки прекратя об участи людской,
   Работников из них составить полк лихой!..
   
   У меня просьба до вас: 1) В рукописи переменить заглавие и назвать ее: ""Зимняя дорога" с приложением нескольких стихотворений Ивана Аксакова" вместо названия "Стихотворения". 2) Переменить оглавление: сначала поместить "З<имнюю> дорогу", за ней все прочие стихотворения, для чего нужно изменить нумерацию. Начните печатать, дополнение придет.-- Прощайте, милая маменька и милый отесинька, дай бог, чтоб Кауфман укрепил Ваш глаз и избавил от головных страданий, будьте здоровы и будьте бодры. Цалую ваши ручки, обнимаю Константина и всех сестер. Дяде и А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь 7.

Ваш Ив. А.

   

136

1846 г<од>. Вторник, 22 окт<ября>. Калуга 1.

   Неутешительно было для меня письмецо Ваше, полученное мною в воскресенье: Вы пишете, милая маменька, что отесинька продолжает страдать и что даже Кауфман не помогает ему. Мне было очень грустно получить это известие, и я с нетерпением ожидаю писем от Вас... Но едва ли я их получу на этой неделе: вы переезжаете, устроиваетесь, раскладываетесь, делаете визиты. Я не помню дома Рюмина 2, а Леонтьевский переулок место дорогое и хорошее, даже слишком хорошее: зимой вечером часто и пройти нельзя по милости карет и других экипажей, особенно когда бал в самом Леонтьевском переулке, и если дом не на дворе, так езда будет слышна целый день. Впрочем, зимой не много слышно. Кстати, о зиме. Какая у нас теперь стоит пышная, великолепная, сухая осень! Я не запомню такой осени; обыкновенно осень и грязь, осень и распутье были синонимы. Но едва ли это хорошо для будущих урожаев? Я слышал, что в Москве теперь необыкновенно дорога капуста и картофель, да и хлеб в цене.-- Перевод Гриши в Симбирск 3, о котором Вы бегло упоминаете, милая маменька, как о вещи, мне давно известной, был для меня совершенною новостью. Жду более обстоятельных известий. Значит, Панин берет на себя 3 тыс<ячи> рублей 4, т. е. министерство от себя уже взнесет эти деньги в казначейство. Если Гриша не приедет к вам эту зиму, если я не поеду в чужие край, то не съездить ли мне к нему на будущий год летом? Кстати бы побывать и на Серных водах 5.-- Нынче отправляю в одесскую цензуру "Чиновника" 6 к цензору Зеленецкому, приятелю и другу Арнольди. Сюда приехал еще Россет, Александр, младший 7. Говорят, очень прост, но добрый малый. Я его не видал. Смирнова продолжает ругаться направо и налево. Пошло проводит она свое время: ругается, бранится, играет в карты, кричит, сплетничает и ходит в церковь, сопровождаемая целой сворой женских уродов. Увы! только эти уроды и преданы ей, как слуги,-- большей части здешних жителей, умным и неумным, верное непосредственное впечатление давно сказало правду... Ее не любят. Как боятся ее ухищренного ума простые сердца и простые души! А у ней не простое сердце. Пушкин ошибся, как и все 8. Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька. Дай бог мне получить более утешительные вести о вас; будьте здоровы, цалую ваши ручки. Обнимаю Константина) и всех сестер и Олю, которую особенно благодарю за приписку. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ваш Ив. Акс.

   Я писал когда-то о "Schwanen Gesang" Шуберта 9, но мне ничего не отвечали.
   

137

1846 г<од>. Калуга. Окт<ября> 26. Суббота.

   Вчера получил я небольшое письмецо от Веры, милый отесинька и милая маменька, очень благодарю ее за эту догадливость. Она сообщает мне довольно хорошие вести об отесинькином здоровье, но пишет, что Ваши страдания, милый отесинька, еще не совсем прошли. Когда ж это кончится! Хоть бы поскорее вы устроились и уладились: ведь уже ноябрь на дворе. Немножно поздно вы переехали! У нас в Калуге уже несколько дней тому назад выпал снег; хоть он не устроил пути, но держится, потому что холодно, и все бело.-- Вера пишет, что получила письмо от какого-то Германа: я и не знал, что посылались волосы... Однако ж предписанные средства такого рода, что без совета доктора употреблять их нельзя 1. Вера пишет, что мои последние стихи 2 очень забавны: право, не понимаю, что она нашла в них забавного: они так же относятся ко мне, как и к Константину и ко всему современному молодому поколению. Не знаю, сообщил ли я вам послание к Мухановой? Кажется, сообщил... Пожалуйста, спросите также Панова, отвечал ли я ему на его последнее письмо или нет? Хоть и совестно, а придется, я думаю, попросить его наблюсти за печатанием 3... В суматохе и хлопотах, которые теперь у вас в доме, часы и дни летят, чай, напопыхах, а время без церемоний обращает эти часы и дни в целые месяцы. А потому я опять повторяю: мечтатель Константин, воображавший окончить диссертацию в нынешнем году и отлагавший печатание до зимы как удобнейшего времени! Все это я ему предсказывал.
   Скажите, пожалуйста, в Симбирске ли Гриша 4, т. е. получили ли вы от него письмо уже из Симбирска? Я уже несколько месяцев не писал к нему и от него не получал писем. Ему будет гораздо выгоднее жить в Симбирске и приятнее. Все знакомые и народ, большею частью, хороший, который будет поддерживать его всячески. Конечно, и требования симбирского общества, богато живущего, больше уфимского общества... Что вам сказать нового? Читали ли вы или видели ли октябрьскую книжку "Библиотеки для чтения"? Вообразите, там по поводу разбора какой-то книжонки Сенковский 5 объявляет публике, что Гоголь болен, вдался в мистицизм, не хочет продолжать "Мертв<ых> душ" и так самолюбиво замечтался, что всех учит, дает наставления 6. Все это сказано с ругательствами и насмешками. Он не называет его Гоголем, но Гомером, написавшим "Мертвые души" 7. Название "Гомер" повторил он раз двадцать на одной страничке. Какой мерзавец! В этом же No есть новый разбор "Московского сборника" Никитенко 8. Это, по крайней мере, написано вежливо. Он разбирает только некоторые статьи и преимущественно хомяковскую. Но какие они все подлецы: Никитенко, почитатель Гоголя, и рядом с его статьей ругательство на Гоголя! Вчера попалась мне в руки апрельская книжка "Журнала М<инистерст>ва народн<ого> просвещения": там есть статья Ник<олая> Елагина 9 "Елена Иоанновна, дочь Иоанна III-го и супруга Александра, короля польского и вел<икого> князя литовского". Говорят, очень интересная статья. Вероятно, это наш. Переменю перо -- нет сил им писать, так оно скверно. Вероятно, это наш Елагин? Каков! Разрешился, наконец, от лени.-- На нынешней неделе я почти ни у кого не был; был раз у Арнольди, только не застал его дома, а теперь он уехал женить Осипа в Орловскую губернию 10. В Калуге, кажется, нет никаких событий. Да, зарезали одну женщину, о чем производится следствие, и дело узаконенным порядком поступит к нам на ревизию; да приехал новый председатель казенной палаты Кабрит, переведенный сюда из Перми, где он в таковой же должности находился лет 15. Вдовец, генерал со звездой и тремя дочерьми, из которой младшей лет 13, а старшие две взрослые. Дочерей его почти никто не видал, говорят, впрочем, довольно милые и развязные пермячки. Он только несколько дней тому назад приехал и очаровал уже тех, кому делал визиты, ловкостью и приятностью своего обращения: надобно прибавить, что он генерал, т. е. действительный статский, а в Калуге, кроме Тимирязева, нет других генералов, ни статских, ни военных.-- У меня он еще не был, а я, разумеется, к нему не поеду. Так как казенная палата в губернии -- место совершенно отдельное и самостоятельное и председатель полный хозяин и господин ее, то здешняя палата или, лучше сказать, советник, исправлявший должность его, приготовил новому председателю такую встречу, о которой, если рассказать, так не поверят. Был послан чиновник навстречу: хотели заставить дожидаться его на границе, но решили, наконец, послать его в пограничный город, в Боровск. Дом для Кабрита был нанят, вычищен, вымыт, и чиновники в мундирах должны были дежурить в пустом доме в ожидании его превосходительства. Наконец я достоверно знаю, что в присутствии, в палате между двумя старшими советниками происходили толки о том, все ли предусмотрено и заготовлено ими для начальника и его семейства. Вспомнили, что недостает некоторого рода необходимых посудин, почему и отправились они покупать эти посудины, причем принято было в соображение число, возраст, пол и проч. Представление чиновников Флеровым, т. е. этим старшим советником, было презанимательное также. Не зная уже, о чем говорить, Кабрит спросил, наконец, чей это дом, такой-то, от его дома недалеко? На что Флеров отвечал: "Это дом барышень Бахметевых, многоуважаемых и любимых ее превосходительством Александрой Осиповной, супругой его превосходительства, состоящего в должности гражданского губернатора, Николая Михайловича Смирнова". Мне все это потому известно, что старший Унковский 11 служит чиновником по особым поручениям при казенной палате и находился при представлении. Однако прощайте, милый отесинька и милая маменька, дай бог, чтоб вам было лучше и лучше и поскорее вы устроились. Цалую ваши ручки. Обнимаю Константина, Олю, Веру и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> мое почтение.

Ваш Ив. Аксаков.

   

138

1846 г<ода> 29 окт<ября>. Калуга. Вторник.

   Нынче на дворе такой мороз, что я, проснувшись поутру, сейчас приказал топить камин. Он так трещит теперь, что весело слышать. Умывшись и обрившись, сел я писать к вам, милый мой отесинька и милая маменька; сел и не знаю, что писать: так мало достопримечательного совершилось в эти дни! Для города Калуги неделя эта замечательна тем, что была именинница 28-го числа Прасковья Сергеевна Теличеева, девушка лет 40, которой вы не знаете, которую весь город съезжался поздравить, окончив присутственное заседание часом раньше, но у которой я не был, потому что не счел нужным знакомиться с нею и ее сестрами, хотя и встречаюсь с ней в обществе. У нее был пирог с капустой. На будущей неделе городу предстоит в перспективе дней приятная суматоха, надевание мундиров, скакотня в собор поутру и вечером в Собрание 8-го ноября 1. Все-таки маленькое развлечение, вариация в однообразной губернской жизни! Виноват: будет большая вариация, говорят, именно бал у губернатора по случаю приезда (еще ожидаемого) молодых, Осипа Россета с супругою. Следовательно, жители уже обеспечены на неделю: о бале будут говорить долго, сообщать друг другу свои наблюдения, и не ускользнет от их досужего внимания и привычной примечательности ни одна булавка, выскочившая из галстуха, ни один жест губернаторши!.. Впрочем, злословие, правда, вовсе не ядовитое, единственная пища, единственная умственная деятельность этого доброго народа. Ревизор наш еще не приезжал. Очень дурно он сделает, если приедет поздно, к самому концу года. Я с некоторого времени все думаю о будущем и занят мыслью о рассадке хмеля. Одна десятина хмеля, хорошо обработанная, может приносить тысяч пять доходу. Хочу написать об этом Грише. Если я на будущий год не поеду в чужие край, то и не выйду в отставку, но постараюсь перейти в Москву, если можно, так на место обер-секретаря в уголовном д<епартамен>те. Место в одном классе, и мой товарищ Розенбаум уже занимает его в 8-м д<епартамен>те, но жалованья 4000. Тогда я, может быть, попрошу у вас одну десятину и займусь рассадкой хмеля. Тут нет ничего смешного: независимое существование (особенно не зависимое от службы) лучше всего, а независимость дается только деньгами, обеспечивающим доходом. Может быть, я буду сеять также свекловичные семена и скоро примусь за изучение этих предметов. Прощайте, когда же получу я письмо, что вы, наконец, устроились, что страдания отесиньки прекратились и что вы все здоровы и бодры? Цалую ваши ручки, милый отесинька и милая маменька, обнимаю Костю и сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ив. Аксак.

   

139

1846 г<ода> ноября 2-го. Суббота. Калуга.

   Вот и еще неделя прошла, милый мой отесинька и милая маменька, и еще получил я еженедельную порцию известий о вас, но все еще мало утешительных: вы все еще не уладились, не устроились, и отесинька все так же еще страдает! Хотя милый отесинька и диктует мне письмо, но все-таки видно, что это больше по собственному принуждению, что диктовать, т. е. утомляться диктовкой, не следовало бы... Вчера неожиданно обрадовал и оживил меня приезд доброго Василия Алекс<еевича> Панова. Он приехал часов в 9 утра и уехал от меня в 1-м часу ночи в Тулу. Следовательно, он сделал большой крюк для того, чтоб видеться со мною и Елагиными, от которых он приехал ко мне. Я не поехал в палату, и целый день провели мы вместе. Что за чудесный человек этот Панов! Он расскажет вам про мое житье-бытье, но посылать с ним мне было нечего. Стихов нет. Он поехал в Тулу, чтобы видеться опять с Хомяковым и Елагиной Анной Александр<овной> 1. Я взял у него 2-ую часть лекций Шевырева 2 с обещанием возвратить в самом скором времени, что я, разумеется, и исполню. Он оживил меня, пахнул на меня живостью умственной деятельности и интересов, которые в здешней одинокой жизни невольно клонятся ко сну. Надобно признаться, что тяжело бывает подчас возиться с ограниченными людьми. Правда, я уже к этому привык; все мои товарищи большею частию люди, с которыми у меня не может быть ни полного сочувствия, ни свободного размена мыслей; правда, я целый год прожил в одной комнате с Родионом Оболенским, но все-таки подчас приходится жутко. Впрочем, хотя обо мне судят совсем иначе некоторые люди,-- я нравственное сочувствие ставлю выше свободного размена и сочувствия мыслей, и доказательством тому служит непонятное для Калуги и Смирновой мое сближение с семейством Унковских. Я могу найти здесь людей гораздо умней этих, общество которых живее и разнообразнее, но они или чиновники, или подлецы, или с претензиями, или с чем-нибудь подобным. Я гну и изворачиваю всячески свой ум, применяясь беспрерывно к понятливости людей, более меня ограниченных, но я, по крайней мере, не таю про себя, не делаю уступок, не изменяю ни в чем своих нравственных привычек воззрения... Сообщаю вам городские новости: на будущей неделе предстоят свадьба одного путейского офицера с дочерью одного покойного заседателя палаты, свадьба губернского прокурора с m-lle Зыбиной, бал у губернатора и в Собрании. Каково! -- Я написал бы к вам гораздо больше, но, во 1-х) Панов лично расскажет вам про меня, во 2-х) я хочу писать к Оболенскому 3 и Погуляеву и просить их уведомить меня, нет ли какого места в Москве по нашему министерству или есть по чужому. Я хочу перейти служить в Москву. Прощайте, цалую ваши ручки, будьте же, наконец, здоровы! Обнимаю Константина и сестер. А<нне> С<евастьяновне> кланяюсь.

Ив. Акс.

   

140

1846 г<од>. Ноября 9-го. Суббота. Калуга1.

   И еще прошла неделя, милый отесинька и милая маменька, и опять получил я маленькое письмецо от вас, и опять ничего утешительного. Право, я советовал бы вам бросить "славных" докторов и обратиться к какому-нибудь не славному, но который бы весь обратился во внимание к страданиям больного. Ношение клеенки не есть прямое средство и ведет, я думаю, к простуде. Что же мази Кауфмана? -- Теперь уже, вероятно, сестры все переехали. Я этому очень рад и за вас, и за них: все-таки вместе вам быть легче и приятнее. Панова вы, вероятно, уже видели. Возвращаю ему с нынешней почтой лекции Шевырева 2, которые я почти все прочел. Разумеется, такое скорое чтение недостаточно и не прочно. Надобно было глубоко вникнуть во все эти произведения самобытного русского дз^ха, водворить их в себе, чтоб они кровоочистительно подействовали. Только Шевырев непременно обозначится где-нибудь или затейливою и пустою фразою, или, по его мнению, остроумным, вовсе неуместным сравнением! Но недостатки эти ничтожны перед важным достоинством самого труда. Вера пишет, чтоб я не делал никакого решительного шага о переходе на службу в Москву без Вашего спроса, милый отесинька. Что значит "решительный шаг". Прямых сношений я с министерством не имею, к Калайдовичу и Пинскому с просьбой обращаться не хочу. Я писал к Оболенскому 3, чтоб он доложил графу Панину и Шереметеву о том, что я желаю перейти на службу в Москву; буде же меня не переведут, так я выйду в отставку или перейду в другое министерство. Не думаю, чтоб граф Панин захотел лишиться такого чиновника, как я, особенно же правоведа. Я прошусь или на такое же место в Москве, или на место обер-секретаря уголовного. Последнее место сопряжено с очень хорошим жалованьем. Для каких ради причин буду я оставаться на этом месте в Калуге? Если я не оставляю службы, так мне надо подыматься вперед, т. е. получать все большее и большее жалованье.-- Прежде я оставил Москву, потому что быть секретарем мне надоело до смерти, что граф Панин мог, по настоянию Гагарина, упрятать меня бог знает в какую глушь в прокуроры, потому, наконец, что мне хотелось попробовать нового образа жизни и самостоятельного жития, потому, наконец, что по глупости своей воображал что-нибудь сделать, совершить труд, крепко заняться. В этом отношении я себя совершенно надул, надул так, что уже теперь больше не верю себе и своим обещаниям, знаю очень хорошо, что все пустяки, слова и ничего не выйдет. Теперь Калуга, в свою очередь, мне надоела до невероятности, скучнее и пустее этого города едва ли что может быть. Может быть, я соскучусь опять и в Москве, но тогда я буду иметь в виду путешествие в чужие край. Кстати, о путешествии. Будущим летом, если все и я будем живы и здоровы, отправляюсь пешком в Киев, не собственно для богомолья, а так, ради приятности самого путешествия. Это оригинальное странствование будет мне очень полезно и свежительно.
   Я вчера думал, думал и, наконец, придумал следующее. Нечего мне печатать своих стихотворений отдельною книжкой. Мелкие стихотворения слишком малочисленны и незначительны, "Зимняя дорога" -- произведение слишком слабое, детское, ничтожное. Печатать их особо значило бы, что я придаю им цену произведения важного в искусстве. Но я лучше всех чувствую ее настоящее достоинство. Лет 20 тому назад можно бы предложить ее публике и отдельно, но не с такими произведениями можно являться перед публику в наше время. В журнале, в альманахе ее можно напечатать, но не иначе. А потому решительно я отменяю печатание моей рукописи. Если это можно сделать, то пусть Панов возьмет процензурованную "Зимнюю дорогу" или по сношениям, которые он имеет с Очкиным, спросит его позволения. Да и во вновь затеваемом "Русском вестнике" 4 я явлюсь с матерьялом или, лучше сказать, с запасом уже готовым на все 12 книжек. Денежных выгод книжка не доставила бы мне никаких и выставилось бы только оборвавшееся самолюбие или претензия. Прежде не приходило мне это в голову так ясно, как теперь, ну да и человек зреет, ежедневно становится рассудительнее. Я уверен, что вы в глубине души разделяете мое мнение совершенно. Передайте все это Панову для надлежащих с его стороны действий. Теперь может он выбирать из рукописи, что угодно; в таком случае лучше было бы напечатать уже введение в "Марию Егип<етскую>", если он еще не приступал к печатанию, тем более, что тут нельзя миновать духовной цензуры.
   Что вам сказать нового? Вчера был бал в Собрании, на котором я не был. С Смирновым опять стал ссориться по службе. Он требует изменения наших приговоров, я на это не соглашаюсь... Впрочем, я уже давно у него сам не был.
   Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька. Дай бог, чтоб страдания ваши облегчились, сделались сносными, по крайней мере. Скоро ли я получу такое известие? Цалую ваши ручки, обнимаю и благодарю милую Веру за ее письма, обнимаю Константина и всех сестер. А<нне> С<евастьяновне> и Василию Алексеевичу кланяюсь.

Ваш Ив. Акс.

   

141

1846 г<од>. Ноября 15. Калуга. Пятница.

   Я думаю, вы очень удивились, милый мой отесинька и милая маменька, что не получили от меня письма во вторник. Причиною тому не что иное, как, во 1-х, решительный недостаток -- о чем писать; во 2-х, мне что-то помешало. Я всегда пишу письма до отъезда в палату и употребляю на это час времени; к тому же от вас уже очень давно не имею я никаких писем, кроме кратких уведомлений о нездоровье, следовательно, разговор живой в письмах невольно останавливается. Нынче же я пишу потому, что нынче же после присутствия сажусь в повозку и еду к Елагиным за 100 верст отсюда. В воскресенье вечером или в ночь на понедельник я ворочусь сюда. Скажите это Панову, которому я дал слово непременно съездить в Петрищево 1. Мне это тем удобнее сделать теперь, что и все семейство Унковских уезжает на эти дни верст за 30 отсюда в деревню к Храповицкой, их родственнице. Я очень рад этой поездке. Авось, она меня освежит несколько, потому что мне часто приходится хандрить; ничего путного я не делаю, ничего не пишу, мало читаю. Да и читать нечего. Нестора? 2 Право, должно признаться, что мало тянет меня к этому труду, хотя я всем другим и самому проповедую, что тянет, что должно тянуть. Перечитываю Гоголя, и еще грустнее становится, потому что вспомнишь о самом Гоголе, потому что после чтения Гоголя, по крайней мере, сутки двое не смеешь не только взяться за перо, но даже подумать о какой-нибудь литературной деятельности. А время идет! Третьего дня получил я 11-ую книжку "Современника", где помещены два мои стихотворения "Совет" и "Andante" 2-ое. Вчера получил письмо от Погуляева, который пишет мне, что Ив<ан> Яковл<евич> Соколов с 1-го января подает просьбу в отставку, что, следовательно, открывается ваканция уголовного обер-секретаря. Советует мне или написать письмо к Панину, или ехать самому в Петербург. Но ни того, ни другого я делать не хочу. Пусть Оболенский скажет 3 об этом Панину.-- В городе все благополучно. В воскресенье был я в церкви на свадьбе прокурора, который в венце чрезвычайно походил на одного из моих калмыцких божков. Все было очень великолепно, все губернские тузы были в мундирах, вся губернская аристократия участвовала в свадьбе, как-то: губернатор, вице-губернатор и пр. и пр. Александра Осиповна была посаженною матерью. Ну что же, свадьба, кажется, веселое явление и счастливое событие? Но на свете все как-то выходит уродливо. Хорошенькая девушка выходит за малообразованного, удивительно невзрачного душою и телом чиновника. Мать с дочерью, прощаясь, падали попеременно в обморок,-- но дочь оттого и выходит замуж, что терпела от матери побои и невыносимые угнетения. За несколько дней перед этим совершилась другая свадьба: тихая, скромная, простая... Молодые любят друг друга и друг по другу оба, но на другой день свадьбы, верно, задумались о том, что же они будут есть, особенно если бог захочет благословить их большим семейством. У нее нет ничего, у него нет ничего. Очень поэтически, кажется. Но молодой, добрый и чудесный малый, офицер путей сообщения, приносит в дар свое будущее назначение на Динабургское шоссе, где ленивый может легко получить в год тысяч шесть дохода, что взято во внимание при отдаче за него невесты.
   Хотел быть на нынешней неделе у Арнольди, но не был, потому что к ним приехали молодые Россеты 4. Говорят, молодая очень застенчива, и Смирнова объявила, что она ее выучит.-- Что-то у вас делается, милый отесинька и милая маменька? Утихли ли головные боли? Экстра-почта должна мне привезти нынче от вас письмо. Надеюсь, что она придет до моего отъезда. В таком случае припишу еще, а теперь покуда прощайте. Обнимаю вас крепко и цалую ваши ручки. Дай бог, чтоб вам было лучше и отраднее. Обнимаю Константина и всех сестер.

Ваш Ив. Акс.

   P. S. Обращаете ли вы внимание на печать конвертов? Удивительно искусно стал запечатывать.
   

142

1846 г<ода> 19 ноября. Калуга. Вторник.

   Вчера воротился я от Елагиных, милый мой отесинька и милая маменька, часов в 12, в полдень. Надо же было случиться такому несчастию, что в промежуток двух дней пошел проливной (дождь), и лед разошелся, а мне приходилось два раза переезжать Оку, не говоря о мелких речонках. Туда я доехал благополучно, но оттуда приходилось мне возвращаться то в телеге, то в санях. Через лед не пускали, и я решился ехать в объезд. Это лишнего верст 20. Так как Оку приходится переезжать два раза, стало, можно попасть в Калугу, минуя реку. Перед самым отъездом моим к Елагиным получил я письмо от Вас, милая маменька, письмо длинное и очень интересное. Хотя Вам бы не следовало писать, милая маменька, потому что у Вас руки отекают от этого, но я Вам очень благодарен, потому что давно не получал писем обстоятельных. Я не знал, что Юрий Самарин в Москве 1. Не приедет ли он в Калугу? Елагины живут очень скромно, но хорошо и мирно. Выписывают много книг и журналов, много работают в пяльцах. Разумеется, Авдотья Петровна чрезвычайно мне обрадовалась 2 и была нежна в высшей степени. Лила похудела и похорошела. Я прожил у них субботу и уехал в воскресенье, снабженный большим количеством книг. Николай Елагин пишет повесть 3, его заставили прочесть мне начало: очень хорошо. Мне нравится это отсутствие всякой восторженности и лиризма, всяких мудрствований и философствований о предмете своей повести; напротив, у него рассказ самый простой, не поспешный, беспристрастный... Не знаю, что будет дальше, но прием самый уже хорош. А писать повесть труднее всяких стихотворных произведений! Я не пишу к вам нынче обстоятельно, потому что должен писать к Елагиным и еще кой-куда. В субботу буду писать обстоятельно. Вообразите, на нынешней неделе 4 бала! Один был в воскресенье, когда я еще был в дороге. Прощайте, до субботы. Цалую ваши ручки. Дай бог, чтоб хоть это состояние здоровья, о котором вы пишете, продолжилось. Обнимаю Костю и всех сестер.

И. А.

   

143

23 ноября 1846 г<ода>. Калуга. Суббота.

   Сейчас получил письмо от Веры, милый мой отесинька и милая маменька. Вам еще нет положительно лучше! Долго же это продолжается; для меня это тем тяжелее, что я не верю прочности лечения какими-то сиропами... Но дай бог, чтоб этот сироп не только избавил вас теперь от страданий, но и уничтожил бы возможность возвращения болей. Отвечаю сначала на письмо. Деньги 60 р<ублей> сер<ебром> я еще не получил: повестки разносятся поздно. От Гриши сейчас получил письмо: он доволен, суетится, хлопочет. -- Ну, что Самарин? Каким нашел его Константин? Кстати, Панов сказывал мне, что Константин ругает Смирнову публично направо и налево. Это совсем не годится, и мне чрезвычайно неприятно. Да и ругать так публично женщину и еще отсутствующую -- невеликодушно, не достойно мужчины. Лучше всего сказать: черт с ней! Кстати, на днях, т. е. в четверг, она уехала в Воронеж недели на три. Я уже ее не видал более 6 недель. Она беременна!.. Скажите также, что роман Павловой, имеет ли он какое-нибудь художественное достоинство независимо от стихов? Не слишком ли он мечтателен? беспристрастен ли он к обеим жизням? 1 -- Я начал писать, в духе ответа на ее стихи, разговор между Семеном Карпычем, Демьяном Иванычем и Матвеем Данилычем. Семен Карпыч говорит отчасти в духе Каролины Карловны. Пожалуй, обидится. Демьян Иваныч говорит в лермонтовском духе. Все городят чепуху, да и сам Матвей Данилыч не уверен, не городит ли он также чепухи. Один хочет видеть жизнь в розовом свете, другой -- в черном, третий видит ее, кажется, в настоящем, в сером, буром цвете. Первые двое счастливее последнего. Один верит, другой отчаивается, один любит, другой ненавидит и в этих крайних движениях души находят счастие, к тому же предобрые малые и к концу жизни сходятся, даже одинаково опошливаются. Положение третьего безотраднее... Я когда-то хотел писать повесть, но это требует труда: проза труднее стихов, ее требования взыскательнее, и нелегко допускает она лирические движения... Если б я приписывал себе какое-нибудь значение, то я бы занялся выражением этой мысли, но я напишу этот разговор, покажу эти три китайские тени и, кажется, это будет последнее мое лирическое стихотворение...
   Я не описывал вам подробно моего пребывания у Елагиных. Прием их был самый ласковый, Авдотья Петровна была в постоянном умилении. Но в Елагиных что-то есть, что мешает свободе и искренности отношений: это их неискренность. Впрочем, я на это не обратил внимания, и так как мне, право, становится все равно, что бы обо мне ни думали, то я нисколько не стеснялся и был решительно без церемоний. Они дали мне все "Чтения Московского Общества древностей", где столько интересных статей и "Наль и Дамаянти" Жуковского 2. Дал слово прочесть, а тяжело! Лила, Марья Васильевна 3 и Авд<отья> Петровна работают на свою церковь, вышивают святых по канве. Довольно хорошо выходит. Нос четвероугольником, ну да это ничего. В домике у них чисто, опрятно, уютно, тепло, мирно, очень хорошо. Я уже писал вам, кажется, о повести, начатой Николаем Елагиным, которую он решился, наконец, мне прочесть после долгих убеждений матери, которая, разумеется, в восторге... Мне даже понравилась эта слабость, это движение искреннее в Авдотье Петровне. Точно так же ведь и вы дома бываете в восторге от моих стихов. Повесть с решительным достоинством. Я также пришел в восторг, но будто совершенно искренний, правдивый, беспристрастный, некоторые места побранил откровенно; повесть хотя и с достоинством положительным и оригинальна, но я все-таки равнодушен более или менее к ней. -- Лжешь и врешь на каждом шагу; право, я иногда ужаснейший подлец и так часто это вижу, что даже перестал этим огорчаться. -- Передайте Панову о повести Елагина. Это будет истинным подарком4, если только продолжение будет соответствовать началу. С моими стихами пусть он делает, что ему угодно. Цель печатания отдельной книжкой была не известность, а деньги. А так как я, взвесив все обстоятельства, убедился, что денег я не получу или получу слишком мало, а между тем все-таки рискую, печатая отдельно стихотворения, то и не хочу печатать. Вообще занятия литературой не дают денег, и, перейдя в Москву, я без шуток хочу заняться рассадкой хмеля. Да, о переводе в Москву. Обер-секретарской ваканции покуда нет. Иван Яковл<евич> Соколов с 1-го января подает, говорят, будто бы в отставку. Следовательно, перевод может случиться не прежде этого времени. Быть обер-секретарем на месте Ив<ана> Яковлевича я не хотел бы; мне совестно было бы и неприятно иметь под своим начальством Порецкого, Полякова 5, людей, с которыми я служил прежде как товарищ, людей семейных, которые по 10 лет ждут не дождутся обер-секретарской ваканции. Бог с ними. Великодушничать очень приятно к тому же. Кроме того, писать к Топильскому тяжело! Да и Топильский остался мной недоволен в последний раз, как был в Москве. Снесусь еще раз с Погуляевым, чтоб узнать о департаменте графа Толстого 6. Подтвержду еще раз Мите Оболенскому.
   Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька. На нынешней неделе было 4 бала, два праздника, от присутствия свободных, выезд первый дочерей председателя казенной палаты Кабрита. Один мой губернский знакомый говорит про них: "Кабриточки", другой мой губернский знакомый говорит: "Казенные палаточки". Сверх того во многих уездных городах открыты Собрания в середу -- царский день 7, и можно вообразить себе минуту, когда вся губерния была в движении па! Прощайте, милый мой отесинька и милая маменька, будьте здоровы. Обнимаю вас и цалую ваши ручки. Обнимаю Веру и всех сестер и Костю. До вторника.

Ваш Ив. Аксаков.

   

144

1846 г<од>. 26 ноября. Калуга. Вторник1.

   Не писать -- вы будете беспокоиться, писать -- нечего. От субботы до вторника, милые мои отесинька и маменька, так мало времени, что едва-едва успевает вырости борода для цирюльника, который приходит по этим дням. Смирнов уезжал из города и теперь воротился. Я получил от него официальное приглашение участвовать в издании неофициальной части губернских ведомостей.-- Всех приглашено 7 человек, из которых составится комитет. Все, что касается до Калужской губернии во всех возможных отношениях, должно преимущественно найти себе там место, но, может быть, дано будет место и произведениям чисто литературным. В противном случае я плохой сотрудник. О Калуге не имею никаких сведений, кроме общих, пошлых, в архивах я не рылся, да и времени нет, и вообще учености мало, а лени много. Я втащил Николая Елагина в сотрудничество, так как он именно занимается теперь изучением мест, где он живет, в историческом отношении и желал иметь свободный доступ во все архивы. Смирнов думает преобразовать нравы и просветить вкус посредством театров и ведомостей, но, разумеется, все это не клеится и не удается.
   Деньги 60 р<ублей> сер<ебром> я получил и поспешил расплатиться с лавкой, где забирается чай, сахар и пр. -- Пишу к Погуляеву: хочу знать -- здесь ли еще, в 6-м д<епартамен>те, служат Порецкий и Поляков, не переместились ли они? В таком случае я затрудняться бы переходом не стал. -- До субботы. Прощайте, цалую ваши ручки. Дай бог, чтоб у вас все было хорошо. Обнимаю Костю и всех сестер.

Ваш Ив. Акс.

   

145

1846 г<ода> ноября 30. Калуга. Суббота1.

   На нынешней неделе получил я два письма от вас, милые мои отесинька и маменька: одно с Лопухиной 2, другое с почтой, вчера. Прежде чем стану отвечать на письма собственно, разрешу ваши досадные недоумения, зачем я не видал Лопухиной и не познакомился с нею. Часов в 11 утра принес мне ее человек в палату письмо и посылку, объявив, что в два часа она выезжает из Калуги. Хотя в два часа только кончается у нас присутствие в палате, но я вырвался немножко раньше и отправился к ней в гостиницу: там мне объявили, что она уехала к дяде своему Нелединскому, от которого прямо уж, пообедавши, поедет в Москву. С дядей я незнаком, и потому уже не поехал.-- Очень благодарю Константина за письмо и за то, что он не считается письмами. Присылка чая, милая маменька, несколько опоздала, потому что чай уж у меня закуплен до поездки в Москву. Была и другая к Вам оказия в Москву: Аркаша Воейков проезжал через Калугу; я хотел было послать с ним письмо Самарина, но забыл,-- Все равно привезу сам. Костя удивляется, что я ничего не писал о письме Самарина. Об нем надо было писать или много, или ничего. Письмо вообще мне нравится. Его сдержанность, спокойное разложение вопроса, все это я люблю, но служба имеет надувательный характер, и Самарин, кажется, ею отчасти надувается. Какой-то политический, мнимый характер, ей сообщенный, делает то, что от этой деятельности трудно перейти к деятельности отвлеченно-ученой; последняя кажется мертвою... Я сужу по собственному опыту. Был ли у вас Аркаша? Какой он славный малый! Он хочет учиться музыке и прекрасно сделает.-- Ради бога, Константин, умерь твои выражения о Смирновой. Я не хочу, чтоб вообразили в этом случае меня заодно с тобою. Я никогда не позволяю себе этих выражений открыто и не перестаю ценить хороших сторон этой женщины. Мне больше жаль ее, но в душе у меня нет нисколько ни злобы, ни ненависти, и даже негодование затихло. Это, впрочем, оттого, вероятно, что я уж месяца два как ее не видал. Она еще не возвращалась.-- Радуюсь сближению Грановского 3, воображаю, как ты шумел и кричал весь ужин и потому очень приятно провел время.-- Благодарю вас за подробное сообщение известий о Гоголе. Это из рук вон и грустно, и тяжело невыносимо. Один гениальный художник в наше бедное время, на которого с надеждой обращались глаза, от которого ждал свежего, отрадного слова,-- и тот гибнет! Наконец после долгого промежутка и Вы стали диктовать мне, милый отесинька; благодарю Вас, если это не утомительно Вам: в таком случае, пожалуйста, не диктуйте. Обращаюсь к событиям недели: в четверг был концерт, на котором был и я. Какой-то Делуш, ученик Листа, играл на фортепьяно. Слава богу, продолжалось недолго. Оркестр был очень хорош, но я не мог им восхищаться, зная, что это оркестр богатого барина из крепостных музыкантов, барина, который, если эти орудия духовного наслаждения не вполне хорошо удовлетворяют его, сечет их немилосердно. На будущей неделе опять какой-то концерт. Какая-то cantatrice de Paris {Певица из Парижа (фр.).} будет петь.-- Завтра пикник -- почти всего города -- за городом, верстах в 10 отсюда, в котором и я по необходимости участвую, т. е. заплатил деньги. Еду же сам при Унковских. Мало того. 4-го декабря, в Варварин день, бал у Унковских по случаю именин матери; 6-го декабря Николин день; 9-го декабря Анны именинницы, в том числе жена нашего председателя; будет, верно, кулебяка. По справедливости заключают, что в Калуге веселятся. Вы говорите, что я все хандрю. Я не то что хандрю, а так, ни весел, ни пасмурен,-- хандрю шутя и нахожу, что это самое истинное состояние души вообще в этой жизни и в наше время в особенности.-- Порывы, исключения редки. Недавно как-то, прокатясь в санях, я почувствовал что-то другое и написал стихи4, которые, если успею, приложу. Стихотворение довольно пустое и не вполне удавшееся потому, что размер этот мне совершенно нов, и я им еще не владею вполне. Разговор, о котором я вам писал, на этой неделе не продолжал 5. Остановилось дело за Демьян Иванычем. Чувствую, что и это не вполне удается. Образ жизни моей так тих, прост, однообразен, что мало вдохновительных толчков для поэзии лирической.-- Встаю я часов в 8, иногда раньше. Пью чай, курю, займусь чем-нибудь или с просителями -- 10-й час, пора ехать в палату, одеваюсь и отправляюсь в дом, где все попеременно являются в это время на чай. Беру Унковского и еду в палату. Часу в 3-м возвращаюсь прямо в дом и там обедаю в 3 часа. После обеда выслушиваю порцию музыки или пения (уж я так завел) и отправляюсь домой. Дома или читаю, или просто хожу по комнате, начну заниматься польским языком или чем-нибудь другим,-- является кто-нибудь из моих калужских приятелей: редко случается вполне свободный вечер. Пью чай. Проходит время. Перед ужином, часу в 12-м, опять отправляюсь в дом, после ужина домой и в постель. Жизнь прездоровая и преспокойная. Я, право, как-то сделался добрее или, лучше сказать, какая-то грустная доброта, грустное снисхождение к людям наполняет мне душу. Тяжело видеть людей насквозь и видеть, что они не стоят ни сильной любви, ни ненависти. Все -- так себе, ничего, и хороши, и дурны, не глупы и не умны... Я, впрочем, принимаю участие во всех событиях дома, поверенный тайн всех членов семейства, знаю о всех приготовляемых платьях и нарядах, которые показываются мне все предварительно. Я даже написал одно послание к Унковским-девицам 6, которое давно бы послал к вам, если б не скучно было переписывать. Написано оно вот по какому случаю. Сочинены были голубые платья и показаны мне. Разумеется, я хвалил, и очень серьезно, и даже наморщил лоб, одни платья предпочитал другим и пр., даже обещал, когда платья эти наденутся в 1-й раз, непременно воспеть их. Платья эти должны были надеться в 1-й раз на губернаторский бал как наиважнейший в губернии. Я уехал к Елагиным, возвращаюсь в понедельник к обеду, узнаю, что был уже бал в воскресенье, на котором надеты были эти платья, произведшие эффект, и что вечером опять бал, на который они поехали, а я не поехал. По требованию сейчас сел писать стихи и тут же им написал. Само собою, что они преосчастливлены, тем более что никому не обидно: обеим сестрам по серьгам. Я вам пишу это для того, чтоб объяснить à propos {Кстати, к слову (фр.).}, a