Аггеев Константин Маркович
Христианство и его отношение к благоустроению земной жизни

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Христианство и его отношение к благоустроению земной жизни

   Глава I. К. Н. Леонтьев как религиозная личность
   1. Первый период в жизни К. Н. Леонтьева -- от рождения до выступления на общественную службу (1831-1851 гг.)
   2. Жизнь и духовное развитие К. Н. Леонтьева со времени окончания Московского Университета до религиозного переворота (1851-1870 гг.)
   3. Религиозный переворот К. Н. Леонтьева, приведший его к монашеству (1870-1871 гг.)
   4. Жизнь К. Н. Леонтьева -- тайного монаха православной Церкви. (1873-1893 г. 12 ноября)
   Глава II. Религиозное мировоззрение К. Н. Леонтьева (система)
   1. Абсолютный пессимизм в отношении земли.
   2. Оптимизм в отношении к небу.
   3. Земная жизнь есть время приобретения небесного блаженства под исключительным руководством Церкви -- (трансцендентный эгоизм)
   А. Учение К. Н. Леонтьева о Церкви
   Б. Основное начало взаимного отношения Бога и человека с одной стороны, людей между собою с другой -- правда, а не любовь.
   В. Земная жизнь не только в своем духе, но и в формах, обусловливается желанием купить райское блаженство и избежать мук ада ("трансцендентный эгоизм").
   Глава III. Богословская оценка раскрытого К. Н. Леонтьевым понимания христианства
   1. Богословская оценка раскрытого К. Н. Леонтьевым учения о Церкви.
   2.Богословская оценка раскрытого К. Н. Леонтьевым христианского учения о взаимном отношении неба и земли -- "Оптимистического пессимизма".
   3.Богословская оценка раскрытого К. Н. Леонтьевым христианского учения о значении земной жизни человека (трансцендентный эгоизм).
   Заключение
   

Опыт критического изучения и богословской оценки раскрытого К. Н. Леонтьевым понимания христианства

Введение

   Общее понятие о христианской религии. Место и значение проблемы -- христианство и земная жизнь. Избранный путь для уяснения вопроса -- критическое изучение и богословская оценка раскрытого К. Н. Леонтьевым понимания христианства. -- Общая характеристика К. Н. Леонтьева со стороны его значения для решения означенной религиозной проблемы. -- План и метод работы. Источники и литература .
   Религия есть связь человека с Богом -- реальным средоточием абсолютных ценностей.
   В таком своем, хотя и общем, но бесспорном значении религия есть, прежде всего, жизнь человека, а затем совокупность определенных, разумом осознанных истин: если где, то здесь имеет свое место известный афоризм: "primum vivere, deinde philosophare". Будучи по самой своей природе отражением Бога, человек инстинктивно стремится к Нему, как цветок стихийно повертывает свою головку к солнцу, в котором для него и свет, и жизнь. Одаренный разумом, самосознанием отграниченный ото всего органического и животного мира, человек прежде всего фактически стоит в известных отношениях к своему Первообразу, а затем в результате методического размышления над основными требованиями своей природы и фактами религиозной жизни строит ту или другую систему религиозных истин.
   В данном нами общечеловеческом определении религии заключены три основных вопроса: Бог, человек и взаимное отношение между ними. В жизненном разрешении и теоретическом формулировании означенных вопросов и состоит религия человека.
   Правда о Боге, правда о человеке, правда об их взаимных отношениях несет в себе и проблему об отношении религии к земной жизни человека. Неразрывная часть земного мирового бытия -- человек не может относиться к Богу вне своей природной неотъемлемой формы. Вопрос другой, считать ли земную жизнь злом, от которого необходимо возможно скорее освободиться, как от оков духа, или добром, которое налагает на человека известные положительные обязанности, но религиозной жизни нельзя представить без этой проблемы, быть может, самой существенной. История всех религий служит фактическим подтверждением тому.
   Сказанное нами о религии естественной в полной мере применимо и к религии положительной -- сверхъестественной.
   Христианская религия есть союз Бога и человека, реально осуществленный в Лице Господа нашего Иисуса Христа и тем самым установленный для всех людей в качестве главнейшей и необходимой задачи жизни.
   Основоположность Иисуса Христа для нашей веры заключается прежде всего и более всего в том, что Он в Своей земной жизни самым подлинным образом осуществил обще-религиозный идеал богоподобия, к которому должен стремиться человек, если он не хочет без следа раствориться в низшем тварном бытии. Богочеловеческая Личность Христа в цельности ее обнаружений в течение земной жизни -- вот Спаситель и Учитель мира! Бесконечно превосходя Своих предшественников-пророков именно этою стороною, а не только или даже не столько Своими словами, Христос Один только мог к Себе лично обращать взоры Своих "друзей". "Я есмь путь и истина и жизнь" (Иоан. 14:6), "Я свет миру, Я дверь овцам" (Иоан. 10:7), говорит Он нам. "Сияние Славы Отчей и Образ Ипостаси Его" (Евр. 1:3), Христос в Своем Лице принес на землю истину о Боге в существенно новой степени. До Христа Бог ведом был человеку со стороны Своих безграничных свойств, и, как таковой, был далек и чужд ему. Идея Бога в Его, выражаясь принятой философской терминологией, онтологических свойствах, во Христе получает свою плоть и кровь, делается близкой и понятной по своим идеальным определениям: "Я открыл имя Твое человекам, говорил Спаситель пред Своею смертью (Иоан. 17:4, 6).
   Будучи человеком во всем подобным нам, кроме греха, Иисус Христос Своим Лицом принес на землю истину о человеке. Боровшийся со злом в единстве Своего божественного и человеческого естества и в этой борьбе неизменно подчинявшийся голосу Отца (Мф. 26:39; Марк. 14:36; Лук. 22:42), Иисус Христос в Своем Лице явил нам образ взаимного отношения Бога и человека.
   При толковании христианства -- особенно когда подходят к нему с предвзятым намерением увидать в нем "естественную" религию -- к сожалению, не обращают должного внимания на Самый Образ Христа, чуть не исключительно останавливаясь на Его словах, по самому своему существу всегда определяющих истину с одной лишь стороны и потому не покрывающих ее: "там, где истинно верующий видит стройный высокохудожественный храм, предвзятая критика смотрит лишь на отдельные части его" (Вл. Соловьев). А сколько бы отпало ненужных споров о взаимном противоречии тех или иных слов Спасителя, мелочных придирок к ним, если бы христианство судили прежде всего и более всего Цельною Личностью его Основателя!..
   Жизнь Христа по общему закону человеческой природы нашла и свое внешнее словесное выражение, свою теоретическую формулу -- источник христианской догматики. И здесь мы видим недоступную для простого человеческого ума в отношении творчества цельную систему религиозного ведения о Боге, человеке и их взаимном отношении.
   Принесенная на землю Христом религиозная правда о Боге и человеке конкретно является истиной об отношении христианина к земной жизни и ее благоустроению.
   Вот уже скоро два тысячелетия существует Христова вера, а споры о существе ее не только не утихают, но, кажется, еще более усиливаются. И это не только, -- более того: не столько в среде его врагов, сколько среди его последователей... И если бы хотели указать самый жгучий вопрос, который разделял последователей Христа на два враждебных лагеря -- порой до зловещего пламени инквизиционных костров, то этим разделяющим пунктом было различное отношение к земле и ее благам. Небо и земля -- вот основная антиномия христианства, преломляемая в воле и сознании человека в антиномию духа и плоти!
   Есть ли место в настоящий момент новым научным работам в сфере проблемы -- христианство и мир?
   Думаем, есть и всегда будет.
   Человеческий дух безграничен в своем развитии. Каждый даже небольшой период времени открывает в нем новые запросы, новые чаяния... И в каждую отдельную эпоху люди по своему подходят и к учению Христа...
   С другой стороны, нет ни одного вопроса в современном утонченном и изощренном человеческом уме, который был бы неизвестен христианству, и на который оно не давало бы своего ответа: возможностью быть одновременно "ручьем, в котором свободно купается слон, и который также легко проходит младенец", больше всего свидетельствуется Его божественное происхождение...
   Проблема "христианство и мир" в переживаемое время ставится иначе, чем, скажем, двадцать или даже десять лет раньше, -- сегодня иначе, чем вчера. Это первое.
   Русская богословская наука последнего времени дала немало трудов, замечательных по широте захвата, глубоких по вникновению в суть дела. Но и здесь в известной мере применимы слова одного из новейших философов; "У каждой души есть свой мир; для каждой души другая душа -- мир по ту сторону"... И глубокое чувство уважения, с которым относится автор этих строк к работам людей подлинной науки, не освобождает его от неотложной обязанности и со своей стороны если не решить, то поставить по своему несколько вопросов, связанных с поставленной проблемой, и тем самым ввести и свою скромную долю в общий труд на ниве уяснения Христова учения...
   Двумя путями можно идти в решении данной проблемы. Первый -- путь больших талантов и огромных, увы! не всякому доступных знаний, -- путь систематического уяснения и раскрытия всех главных и частных вопросов, входящих в проблему "христианство и мир". Таковы системы Вл. С. Соловьева, профессоров Тареева, Несмелова, о. Светлова. Второй более скромный путь -- уяснение означенных вопросов богословскою проверкой выдающихся гениев религии и мысли. Последний путь избран нами. И тем лицом, через мысли которого хотим мы подойти к уяснению христианского учения о ценности земной жизни, служит забытый, но не менее оттого великий, религиозный мыслитель Константин Николаевич Леонтьев.
   Кому и что говорит имя Константина Леонтьева?
   "Бывают писатели с невыразимо печальной судьбой, неузнанные, непонятые, никому не пригодившиеся, умирающие в духовном одиночестве, хотя по дарованиям, по уму, по оригинальности они стоят многими головами выше признанных величин. Таков был Константин Леонтьев, самый крупный, единственный крупный мыслитель из консервативного лагеря, да и вообще один из самых блестящих и своеобразных умов в русской литературе... Бедный Константин Леонтьев: его хуже, чем не знают, самые образованные люди смешивают его со скучным классиком Леонтьевым, соредактором Каткова по "Русскому Вестнику"... К. Леонтьев -- страшный писатель, страшный для всего исторического христианства, страшный и соблазнительный для многих романтиков и мистиков. Этот одинокий, почти никому неизвестный русский человек во многом предвосхитил Ницше", такими словами начинает свою статью о Леонтьеве И. А. Бердяев... "Человеческое достоинство мы должны оценивать не по судьбе, а по залогам души. И по такой оценке достоинство Леонтьева -- чрезмерно, удивительно. Прошел великий муж по Руси -- и лег в могилу. Ни звука при нем о нем; карканьем ворон он встречен, и провожен. И лег и умер в отчаянии, с талантами необыкновенными", такими словами заканчивает другой писатель (В. В. Розанов) свое предисловие к изданным им письмам Леонтьева... Вл. С. Соловьев ставил Леонтьева "много выше Каткова, И, С. Аксакова". Н. Н. Страхов, С. А. Рачинский, так легко нашедшие свою дорогу в жизни, преклонялись пред необыкновенными талантами Леонтьева и, ненавидя его, боялись... Так говорит В. В. Розанов. Однако он не совсем точен. О Леонтьеве нам известно до 80-ти более или менее обстоятельных статей, о которых мы будем говорить ниже. И ни один отзыв, включая сюда поверхностные статьи некоторых газет, ни один, говорю, отзыв не мог отрицать удивительной умственной и художественной силы Леонтьева: так ярко и для плохо зрячих блестел этот русский самородок!..
   И при всем том неузнанный, непонятый, в духовном одиночестве сошел он в могилу.
   Перечитывая удивительные письма Леонтьева, его предсмертные "заметки" на двух объемистых тетрадях по поводу различных статей, как-то невольно проникаешься его мыслью и глубоким убеждением в том, что над ним тяготел особый рок, "fatum", как он любил выражаться, "Десница", "Провидение".
   Первоклассный мастер в области литературы, художественный талант которого так высоко ставил И. С. Тургенев, не говоря о других, -- философ, социолог, эстетик, до поразительности напоминающий собою Ницше не только по мыслям, но даже и по отдельным афоризмам, по справедливому слову В. В. Розанова plus Nitzsche, que Niеtzsche même, -- на почве своей историко-социальной теории едва ли не самый сильный и опасный критик славянофильства золотой его поры, что впрочем не мешало его самого отводить за одну скобку с Кириевским и Аксаковым, -- религиозный мыслитель, как никто из светских людей вникавший в сущность православия с его жизненным выражением -- монашеством (Леонтьев во вторую половину своей жизни сам был тайным монахом), -- наконец, церковный публицист, за много лет, вопреки общему мнению, включая сюда Каткова, предусматривавший в точности исход современных ему балканских событий (особенно в отношении греко-болгарской церковной распри), -- Константин Леонтьев систематически замалчивался всеми -- и врагами, и друзьями. Его идеи, высказанные другими, высказанные хуже и бесталаннее, открывали дорогу авторам их к сердцам людей. А Леонтьев каким-то роком отброшен в семью писателей для полок библиотек с их скучным, тусклым, печальным бытием!
   Остановимся на несколько минут здесь, раньше полной биографии Леонтьева, на одном весьма важном для оценки этой личности душевном тяжелом переживании его. "При моей вере в мистические начала, писал Леонтьев В. В. Розанову, вам, конечно, не покажется странным, что я придаю большое значение моему заочному знакомству с вами именно тогда, когда во мне случился особого рода внутренний перелом1: до прошлого года я считал тот день потерянным, в который я не писал. Несмотря на то своего "влияния", при всем желании утешить себя иллюзией, я нигде открыть не могу. Конечно, я говорю о влиянии серьезном, вроде влияния Каткова, Л. Толстого, Достоевского, Добролюбова и Писарева в свое время, а не о каком-нибудь success d'estime, вроде Страхова и т. п. Таким то и я давно пользуюсь. Но ведь это для усталых чувств и угасающих мыслей -- возбуждение слабое!"
   "Какая урожденная потребность писать и почти полувековое абсолютное невнимание общества к писателю, почти полная его нечитаемость!" -- делает к этому месту примечание В.В.Розанов, -- "миф о муках Тантала, я думаю, никогда еще не имел для себя такой иллюстрации, как в этом своеобразном писателе с своеобразной, поразительной судьбою".
   Помянутые нами выше, к сожалению, пока еще не опубликованные в печати тетради пестрят замечаниями Леонтьева о фатальном стечении крупных и мелких обстоятельств мешавших ему дойти до сердца того народа, которому он так жаждал отдать свою душу со всеми ее чаяниями, и со всеми страхами.
   Известный писатель Вс. Крестовский делает восторженный отзыв в "Русск. Вестнике" о восточных повестях Леонтьева, называя их "прелестнейшей эпопеей из эллинского быта". В отдельном издании Крестовского этого эпизода не оказалось. "Почему, спрашивает Леонтьев в своем NB, он это выбросил? По какому второстепенному соображению я никогда не хотел у него спросить. Все я думаю тоже -- мой fatum в литературе. Чтобы несколькими человеками знающими меня было меньше". К отзыву О. А. Новиковой -- в высшей степени хвалебному -- о сочинениях Леонтьева в одной французской статье, печатавшейся в "Nouvelle Revue" 1882, 15, Леонтьев делает такую приписку: "И. С. Аксаков и не раз и мне самому восторженно отзывался о моих сочинениях... И. С. Аксаков был так нерасположен ко мне (вероятно, за неожиданные для него резкие выводы из старого славянофильства), что, по уверению О. А. Новиковой, она должна была потребовать, от него, чтобы он не вычеркивал из ее статьи об Эмерсоне2 его же собственного мнения, которое он на словах обнаруживал, а в печати утаивал. Она сделала ему уступку все-таки хоть тем, что не назвала его! Это был один из благороднейших наших деятелей! Твердый, смелый, независимый. Как же это объяснить? Тем более это странно, что в повестях то ничего нет против юго-славян".
   В "Современных Известиях" (1882, 26) напечатан очень хороший отзыв о брошюре Леонтьева "Как надо понимать сближение с народом". Леонтьев пишет свое NB: "Брошюра эта была создана мною в 1881 году. Никто не обратил на нее внимания, кроме Петра Евгеньевича Астафьева, который, встретивши меня у двоюродного брата в его Боборыкине, воскликнул: "Решаюсь Вам сказать, что это почти гениальная вещь". Через год или даже два (1883) О. А. Новикова, приехавши из-за границы, познакомилась с некоторыми из моих сочинений, изумилась, почему их замалчивают, и обратилась с настояниями напечатать хотя бы и очень поздний отзыв к Федору Александровичу Гилярову (племяннику редактора "Соврем. Известий" Никиты Петровича Гилярова-Платонова и сотруднику его). Этот весьма умный, тонкий и весьма образованный человек и консерватор несколько даже национального оттенка долго отнекивался и, отдавая (по словам Новиковой) мне справедливость, прибавил: "да уж он слишком православен". (Тоже самое "Вы слишком православны" сказал мне в беседе с глазу на глаз в 1887 году в Петербурге и Страхов). Наконец, уступил женской энергии и написал эту уж конечно весьма лестную заметку... Итак, что-нибудь одно: или он писал тут то, что думал, и тогда зачем было ждать дамского заступничества; или он в угоду О. Ал. Новиковой напечатал похвалы, внутренне порицая. И в том и в другом случае -- где же и литературная и гражданская совесть? А человек с душой! Опять fatum!" Катков дипломатично отклоняет хвалебную статью о Леонтьеве, сам высоко стявя его... "Да что же вся эта совокупность предательств значит? И опять скажешь себе: есть во всем этом какая-то по крайней мере до меня лично касающаяся высшая телеология! Десница! Это утешает и примиряет".
   Еще одна выдержка.
   В 1887 году в комитете министров прошло дело о назначении пенсии "поэту-художнику и мыслителю Леонтьеву К. Н. и прошло согласно с желанием г. Министра Внутренних Дел". Т. И. Филиппов без своей подписи пишет хвалебный отзыв в "Гражданине" о трудах Леонтьева. NВ 1891 г. Леонтьева: "Этот внешний толчок заставил Филиппова высказать, наконец (хотя бы и без подписи) печатно те мнения обо мне, которые он несколько лет подряд высказывал и в письмах ко мне, и изустно, и стольким другим. Опять тот же и все тот же вопрос. Почему нужен был даже и ему этот внешний толчок. Он человек очень смелый, независимый, очень умный и ученый. Познакомился со мной в 1877 году -- лично, но знакомый с сочинениями моими еще гораздо прежде, он был с тех пор истинным мне другом... И в то время, не будучи на министерской должности, был гораздо свободнее... Почему же он давно не напечатал того же гораздо подробнее и доказательнее? Он, который так искренно желал мне добра? И всячески делал его. Если служба требовала этого, он точно также мог это публиковать без подписи имени... Почему? Один ответ: непостижимо, необъяснимо. Одно решение: fatum! Мистика! Десница!" и т. д. и т. д., -- десятки NB NB того же рода по поводу Страхова, частью Вл. Соловьева, Ю. Говорухи-Отрока (преданного ученика Леонтьева) и др. ...
   Если принять во внимание, что все лица, на молчание которых идейно печалуется Леонтьев, действительно были очень высокого мнения о его трудах: в тетрадях Леонтьева находится подлинное огромной важности письмо И. С. Аксакова об очерке "Пасха на Афоне" с общей чрезвычайно высокой оценкой автора, адресованное к другому лицу, Вл. Соловьеву принадлежит обширная статья в словаре Брокгауза-Эфрона, служащая прекрасным введением к изучению Леонтьева, и т. д., -- то "fatum" нашего писателя, увы! продолжающийся до сего дня, требует своего объяснения. "Точно над ним стоит ангел смерти и мешает ему ожить" (Розанов).
   Но прежде: что так страстно влекло Леонтьева к большой известности? Мучительный червь литературного тщеславия?
   Предсмертные дни Леонтьева помогут нам ответить определенно, а не только гадательно, на этот вопрос.
   В последний год заочно познакомился с ним В. В. Розанов. Прочитав два тома его "Восток, Россия и Славянство", он поражен был глубиною мысли их наряду с обширностью самых жизненных тем. Завязалась переписка, которая показала Леонтьеву, что он едва ли не впервые "понят именно так, как хотел бы быть понятым". В. В. Розанов решил писать о Леонтьеве большую статью. Первая часть статьи была готова при жизни Леонтьева, но по семейным обстоятельствам, а частью за недосугом времени, не могла еще быть напечатана... Леонтьев знал точно, что он не долгий жилец на этом свете. Почти умирающий переселяется он из Оптиной Пустыни в Сергиев Посад. И посмотрите: его больше всего заботит, как бы не отложил навсегда своей статьи В.В. Розанов, так хорошо и точно излагавший основные взгляды его. "По существу я не только не могу почти ничего на вашу статью" (первая часть, по настоятельному желанию Леонтьева, была переслана ему в рукописи) "возразить, но не умею и даже... как-то... боюсь вам выразить... до чего я изумлен и обрадован вашими обо мне суждениями!.. С самого 1873 года, когда я в первый раз напечатал у Каткова политическую статью ("Панславизм и греки"), и до этой весны 1891 года я ничего подобного не испытывал! Нечто успокоительное и грустное в то же время! Если бы статья ваша была окончена и напечатана, то я мог бы сказать: Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко!.. Теперь еще, пока статья ваша не окончена и не напечатана, я, конечно, не могу этого воскликнуть; но я все-таки могу сказать: Наконец-то после 20-летнего почти ожидания я нашел человека, который понимает мои сочинения именно так, как я хотел, чтобы их понимали"... И какой испуг испытал бедный Леонтьев, когда В. В. Розанов написал ему в одном письме, что "печатание оскверняет чистоту нашего внутреннего мира!" "Вот тебе раз! подумал я, -- пишет Леонтьев, -- а ну, как он и статью обо мне тоже сочтет осквернением! Вот утешит-то!.. Избави меня, Боже, от вашего литературного "целомудрия". Это тоже fatum будет ловкий!"
   Увы! статья В. В. Розанова "Эстетическое понимание истории", представляющая собою, действительно, и по сравнению с другими статьями, и безотносительно редко глубокий анализ взглядов Леонтьева на исторический процесс (религии Леонтьева и в то время В. В. как-то чуждался, а позже более) появилась после смерти его... Опять fatum!
   Понятно литературное тщеславие, которым так болеют и великие таланты, и посредственности... Но какое же тщеславие у человека, заведомо умирающего, больного 60-ти летнего старика, которому -- медицинское образование слишком ясно говорило об этом -- осталось жить год, много два?! какое тщеславие у человека, порвавшего все связи с миром и укрывшегося от него в одиночную келью монаха Оптиной пустыни?!
   Нет, дело здесь и глубже, и неизмеримо святее.
   Леонтьев был -- употреблю истасканное выражение -- цельной личностью. Литература была для него служением, подвигом. И от каждого своего написанного слова он ждал дела... У самого у него в жизни каждая мысль переходила в дело. Убеждается он в исключительной истине аскетического православия, православия афонского,-- и бросает дипломатическую карьеру, и идет в монахи. Леонтьеву непонятно разделение теории и жизни. И. С. Аксаков в письме, напр., отдает должное идее монашества, но сам... остается русским барином в миру. Леонтьев не таков. Прямолинейный до последней степени, в отношении к себе до фанатизма ("люблю фанатиков" есть у него одно NВ), он горел желанием реальных плодов от своих слов если не в мировой истории, то у себя на родине, горел и верил в них.
   "Когда человек оказывает сопротивление всему своему времени, преграждает ему путь и требует у него отчета, это должно оказать влияние. Безразлично, хочет или не хочет он этого, важно то, что он это может", говорил Ницше, и эта вера была у Леонтьева... Удивителен дух прозелитизма в Леонтьеве! "Поверьте: только одни монастыри и хороши!", временно и безвременно, кстати и не кстати твердит он в письмах к ныне здравствующему своему другу К. А. Губастову, тогда уже стоявшему на пути к министерскому посту. "Бросьте вы все и идите в монастырь!" так и слышится призыв в его восхвалениях монастыря. И этот прозелитизм -- требование его необыкновенно цельной натуры. Убежденный до ослепляющей очевидности в гибельности европейского прогресса для России, он хотел бы всеми мерами остановить его, хотя бы для этого нужно было употребить самые радикальные меры. Нам часто претит от ужасающего цинизма этого оптинского Торквемады, но нужно понять источник этой последовательности... В этом общем духовном складе Леонтьева коренится и жажда известности, пожиравшая его и на смертном одре... А в характере тех взглядов, которые провозглашал Леонтьев с такою прямолинейностью, находит свое объяснение тот рок неизвестности, который тяготел над ним.
   Как бы ни относиться к тем идеям, которые вошли в общее понятие либерализма, но нельзя не согласиться в известной степени с тою характеристикой общего типа проповедников его у нас, какую делает тот же В. В. Розанов, ныне, думаю, значительно бы смягчивший ее.
   Я не употреблю его термина "тупоголовый" в применении к ходячему русскому либералу, но, действительно, поразительна эта черта узости при видимой свободе, неуменья смотреть "далее своей колокольни" при показной широте, странной нетерпимости при горячих нападках на нее. Леонтьев -- писатель хотя и с большим талантом, но он идет против прогресса, стоит за монашеское православие, за самое строгое самодержавие, не позволяя даже над городовым смеяться. Леонтьев выступает защитником таких личностей, как Митрофания, которая "все-таки была монахиня, а не либералка", -- противником освобождения Болгарии от турецких зверств. "Либералам докладчикам и в голову не приходило, что публицист в куколе есть самое свободомыслящее явление, может быть, за все существование русской литературы; что безбрежность его скептицизма и сердечной и идейной свободы оставляет позади себя свободу Вл. Соловьева, Герцена, Радищева, Новикова" (Розанов). Либералы не могли понять, что ужасный консерватизм Леонтьева, прикрепленный им к религии, является "уздой могучего господина, которую возлюбит могучий конь"...
   И на Леонтьева "сильными в русском мире" наложен запрет. Больно читать, напр., статьи "Вестника Европы" -- солидного журнала о "мракобесе" Леонтьеве (разумею, нужно оговориться, не статью кн. С. Н. Трубецкого): так они легки. А что сказать о подголосках его?!.3
   Отношение к Леонтьеву идейно враждебных ему либералов еще можно, так или иначе, понять. Но замалчивание его людьми консервативного лагеря?
   "На запятках за толпою долго не проедешь со славою; надо скорее стать самому возницей по духу" -- этот совет, даваемый Леонтьевым всем писателям, сам он выполнял в полной мере: он никогда не ехал на запятках за толпой -- положение всегда и неизменно неблагодарное. Консерватизм эмпирический в интересах своего влияния непременно должен быть в той или иной степени демагогичным, то есть заключать в себе большую долю приспособляемости и компромиссов. Леонтьев по самой своей натуре быть таким консерватором не мог. "Дорогое кружево прекрасная вещь, но нельзя подавать людям это кружево, когда им нужен простой тулуп, чтобы не замерзнуть", -- слова Леонтьева. И когда Катковы, политики текущего момента, кроили, как им казалось, единственно нужные современному им обществу тулупы, с большою досадою гнали они от себя Леонтьева, мешавшего им со своими кружевами.
   Леонтьев не только мешал консерваторам эмпирикам. Он для них опасен.
   "У некоторых птиц, по словам зоологов, -- говорил Леонтьев, -- глаза так устроены, что они по воле могут становиться и близорукими, когда им нужно рассматривать что-нибудь подробно на земле, и дальнозоркими, когда они поднимаются очень высоко". Птицам дальнозоркость не вредит... Но когда Леонтьев при своей необыкновенной последовательности доводил до законных выводов политику консерваторов, -- они сами "отскакивали" от него в ужасе, а иногда и негодовании. "Леонтьев слишком православен" эту невольную фразу Гилярова-Платонова и Страхова можно повторить и в отношении других сторон в миросозерцании Леонтьева...
   Та же цельность натуры оттолкнула от Леонтьева и консервативные круги.
   Леонтьев, как религиозный тип, точнее как выразитель определенного понимания христианства -- такова тема предлагаемой работы. Что же в его духовном облике дает право останавливаться на нем?
   "Мы, люди нашего склада должны задуматься над Леонтьевым, над печальной судьбой его", пишет Н. А. Бердяев... И не только люди такого апокалипсического склада, как этот один из наиболее глубоких представителей т. н. "нового религиозного сознания", должны задуматься над Леонтьевым. Леонтьев огромный и тяжелый вопрос для всякого христианина и, особенно для сына Православной Церкви.
   Трудно оправдать эти слова до изложения мировоззрения Леонтьева. Но вот несколько штрихов из него: надеемся, они с убедительностью покажут, чем важен и чем страшен и соблазнителен этот религиозный мыслитель.
   "Идея всечеловеческого блага, религия всеобщей пользы -- самая холодная, прозаическая и вдобавок самая невероятная, неосновательная из всех религий". "Прогрессивные идеи грубы, просты и всякому доступны. Идеи эти казались умными и глубокими, пока были достоянием немногих избранных умов. Люди высокого ума облагораживали их своими блестящими дарованиями; сами же идеи по сущности своей не только ошибочны, они, говорю я, грубы и противны. Благоденствие земное вздор и невозможность; царство равномерной и всеобщей человеческой правды на земле -- вздор и даже обидная неправда, обида лучшим"... "Стыдно было бы за человечество, если бы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелоч