# Я. В. Абрамов. Певец тоски (Гюи-де-Мопассан). Спб., 1888

Яков Васильевич Абрамов

Я. В. Абрамовъ. Пѣвецъ тоски (Гюи-де-Мопассанъ). Спб., 1888. У г. Абрамова есть пагубная склонность разсматривать литературныхъ дѣятелей непремѣнно парами. Такъ, онъ соединилъ въ небольшой брошюрѣ двухъ столь различныхъ художниковъ, какъ Ибсенъ и Бьернсонъ. Теперь, въ столь же короткой брошюрѣ, въ 63 страницы, онъ пытается не только дать очеркъ творчества Мопассана, но и найти ему двойника въ лицѣ Всеволода Гаршина. Это сопоставленіе двухъ писателей различныхъ странъ, различныхъ міросозерцаніи и различныхъ талантовъ еще менѣе удачно, чѣмъ сопоставленіе Ибсена съ Бьернсономъ. Грустная нота въ разсказахъ Гаршина создана исключительно русской дѣйствительностью. Самыя формы русской жизни вызывали въ немъ уныніе, именно благодаря тому, что въ душѣ его жили очень опредѣленные идеалы, осуществимые, но не осуществленные. Его пессимизмъ -- результатъ извѣстныхъ общественныхъ условій, а не философскаго міросозерцанія. Все въ немъ обличаетъ не только не пессимиста, лишеннаго всякой вѣры, а напротивъ того, страстнаго идеалиста, съ опредѣленными общественными понятіями, скорбящаго о невозможности провести ихъ въ жизнь при данныхъ общественныхъ условіяхъ. Сопоставить его съ Мопассаномъ -- значитъ, совершенно не давать себѣ отчета въ томъ, что значитъ пессимизмъ. Мопассанъ, въ самомъ дѣлѣ, проникнуть выдержаннымъ пессимизмомъ. Тѣ условія, о которыхъ мечталъ Гаршинъ, для Мопассана осуществлены, но являются такими же пустыми формами жизни, какъ и противоположныя имъ. Въ немъ нѣтъ вѣры ни въ какіе жизненные устои, и онъ показываетъ гангрену, одинаково и въ томъ, что люди называютъ зломъ, какъ и къ томъ, что они называютъ добромъ. Онъ не даетъ уроковъ жизни, потому что въ жизнь не вѣритъ, и если есть для него что-нибудь привлекательное въ людяхъ, то это только ихъ неприниренность со всѣмъ, что даетъ жизнь, ихъ грусть неизлѣчимая и не знающая исхода. Г. Абрамовъ не даетъ себѣ отчета въ этомъ коренномъ различіи между обличеніемъ извѣстныхъ жизненныхъ условій у Гаршина и общимъ отрицательнымъ отношеніемъ къ жизни у Мопассана.

Въ оцѣнкѣ Гюи-де-Мопассана г. Абрамовъ повторяетъ ту же ошибку, которая почему-то дѣлается многими русскими критиками по отношенію къ Мопассану. Въ Россіи его стали считать человѣкомъ высокой нравственности и проповѣдникомъ морали, только потому, что въ его произведеніяхъ встрѣчаются обличенію разныхъ общественныхъ язвъ. Но такое отношеніе къ Мопассану односторонне. Мопассанъ обличаетъ не только дурныя стороны жизни; онъ развѣнчиваетъ всѣ общественные и нравственные устои современной жизни. Всякая добродѣтель сводите" у него къ буржуазной каррикатурѣ. Семейная жизнь, родительская любовь, литературная дѣятельность, любовь во всѣхъ ея видахъ, т.-е. любовь молодыхъ людей и невинныхъ дѣвушекъ, зрѣлыхъ женщинъ, нарушающихъ супружескую вѣрность, старыхъ людей къ молодымъ дѣвушкамъ, наконецъ, любовь сына къ матери -- все это безпощадно развѣнчивается и подводится подъ общій уровень всесильно господствующей пошлости. "Bel ami", "Une vie", "Héritage", "Fort comme la mort", "Piene et Jean" и др. повѣсти и мелкіе разсказы являются отдѣльными этапами того похода противъ человѣческой нравственности и человѣческихъ принциповъ, который безпощадно ведетъ Мопассанъ. Единственная вещь, примиряющая его съ людьми -- это элементъ грусти, недовольства и безсильнаго протеста, который онъ подмѣчаетъ въ болѣе чувствительныхъ и нѣжныхъ натурахъ. Положительные типы въ повѣстяхъ Мопассана стоятъ выше другихъ только своими страданіями. Это и породило невѣрное пониманіе Мопассана русскими критиками, по мнѣнію которыхъ Мопассанъ умиляется жертвами господствующаго зла и, обличая буржуазный строй сѣрой жизни, указываетъ на другую неиспорченную человѣческую среду, на чистыя души, торжество которыхъ привело бы къ торжеству добра. Но такая мораль менѣе всего лежитъ въ намѣреніяхъ Мопассана. Грусть и страданія кажутся ему, въ самомъ дѣлѣ, чѣмъ-то возвышающимъ человѣка, но только тогда, когда они относятся ко всѣмъ явленіямъ жизни и тѣмъ самымъ освобождаютъ человѣческую душу отъ привязанности къ ней, указываютъ ей на истинную красоту, т.-е. на то, что по своему существу противорѣчивъ жизни. Облагораживаніе грусти и тоски, замѣтное во всѣхъ лучшихъ произведеніяхъ Мопассана, спасаетъ его отъ нигилизма. Онъ не отрицатель жизни безъ философскихъ принциповъ во иня скептицизма, никуда не ведущаго. У него есть святыни, но святыни эти не удовлетворяются никакими приниженными человѣческими идеалами. Вотъ почему онъ безпощаденъ въ своемъ пессимизмѣ и развѣнчиваетъ еще съ большей настойчивостью и твердостью то, что люди считаютъ святымъ, показывая тѣмъ самымъ ограниченность и мелкость человѣческихъ идеаловъ.

Если бы Мопассанъ былъ тѣмъ обличителемъ общественныхъ язвъ и моралистомъ, каковымъ его считаетъ г. Абрамовъ и другіе его единомышленники, трудно было бы объяснить его чисто философскія вещи созерцательнаго характера, какъ, напр., его очеркъ "На водѣ" и одна изъ его лучшихъ вещей "Одиночество", изъ которой г. Абрамовъ приводитъ много прекрасныхъ и характерныхъ выдержекъ. Мопассанъ чувствовалъ одиночество человѣка въ жизни и въ особенности свое одиночество, какъ художника, обреченнаго на то, чтобы никогда не увидѣть воплощенія красоты,.которая живетъ въ душѣ. Чувство одиночества -- это выводъ всего его пессимистическаго міросозерцанія. Оно доведено у него до болѣзненной крайности, до галлюцинацій и привело его, наконецъ, къ безумію. Но въ немъ центръ его художественнаго творчества, послѣдній выводъ его теоріи о томъ, что человѣка облагораживаетъ только его тоска, т.-е. чувство протеста противъ жизни, и одиночество живой души среди мертвой дѣйствительности. Въ душѣ Мопассана было много любви, но любовь эта обращена не на людей, а на то, что людямъ вѣчно близко и вмѣстѣ съ тѣмъ недостижимо. Въ этомъ смыслѣ Мопассанъ истинный идеалистъ и, поэтому, какъ художникъ, описывающій жизнь, онъ могъ стать только послѣдовательнымъ и полнымъ пессимистомъ, не знающимъ примиренія съ жизнью.


"Міръ< Божій", No 2, 1898